Соль

      Чонгук немного пьяный, слегка потерянный, но в большей степени довольный. Сегодня ему двадцать, он впервые легально напился, так что ощущение легкого триумфа мешается с градусом. Имениннику жарко в клубе, а ещё он явно перебрал. Синевато-красный интерьер смешивается, как ликеры в его коктейле, голова кружится, ноги ватные. Окружающие дергают его, тормошат и пытаются привести в чувства. Час назад он думал о том, куда в таком состоянии можно завалиться, потому как встреча с отцом казалась совершенно отвратительной идеей. Чонгук не исключал летальный исход. А если он попадется папе… Оу, тут не поможет даже скоропостижная смерть. На том свете достанет, помяни мое слово.       Но это было час назад. Сейчас буквы в случайном порядке образуют бессмысленные слова, а из них такой же запутанной процедурой генерируются предложения. Здравомыслие его оставило. Поэтому машину такси, которую ему вызвали он останавливает в абсолютно случайном месте. Водитель, конечно, протестует, но когда с заднего сидения раздаются то ли булькающие, то ли икающие звуки, а щеки юноши начинают раздуваться, то он уже не так активно протестует, высаживает мальчишку там, где тот так упрямо настаивал и уезжает на следующий адрес. Чонгук ликует своей небольшой хитрости, пока его желудок не сводит спазм, и он действительно отправляется в ближайший переулок с известной целью. — Гук-и, ты чего тут?       Сначала он ничего не понимает. Потом вытирает рот ладонью и мучительно медленно моргает. Позади человека фонарь, и в глаза свет бьёт так сильно, что боль отражается в черепе. Он трет глаза, сглатывает (послевкусие, стоит признаться, наимерзейшее), потом ещё раз смотрит. Оу… Он попал. — Добрый вечер, господин Чон, — пытался выговорить он. Получилось, наверное, не так хорошо, как планировалось. — Ты тут один? — мужчина не ругает, даже куртку свою ему на плечи накидывает. — С тобой кто-то из друзей есть? — Да, да, они за мной присматривают, да… — выпаливает Чонгук, давясь новым спазмом. — Они там в… Баре! — Ты один, — выдыхает мужчина. — Учись врать. Ты и трезвый-то врешь плохо. — Простите, господин Чон. Вы же родителям не скажете? М? — Чонгук отлипает от стены и хватается за форменную рубашку Хосока. Тот шатается, подхватывая падающее на него тело. — Только если будешь хорошо себя вести и сам сядешь в машину. — Правда! — Чонгук счастлив, и счастье это сыпется из глаз вместе с комочками туши, которые остаются на нежно-голубой рубашке. — Я вас так сильно люблю! — А я-то тебя как, Гук~и, — он похлопывает парнишку по плечам и тащит полусонное-полупьяное тело в свою машину.       Чонгук немного пьяный, больше не потерянный, а по счастливой случайности найденный лучшим человеком на свете, и он едет куда-то, где можно проспаться и протрезветь. Да ещё и родителям ничего не скажут! Господин Чон, храни вас Бог! Он кутается в полицейскую куртку, с ногами ложится на заднем сидении и что-то бессвязно бормочет в качестве благодарностей. На первом же повороте его заносит, голова сама собой утыкается в мягкий воротник, а потом он ещё пару раз что-то бубнит напоследок и засыпает иногда посапывая.       Господин Чон — его крестный. Из тех, кто приходит в гости, в кармане пряча шоколад, который дома запретили родители. Весёлый, добрый друг семьи, всегда готовый прийти на помощь. Поэтому для Чонгука на тумбочке с самого уже стоит стакан воды и таблетка обезболивающего. Тот правда замечает не сразу. Это ведь нужно ещё глаза открыть, понять где он, кто он и сколько нужно было вчера выпить, чтобы сегодня было так погано во рту. «Много» думает он, закидывая таблетку в рот и выпивая воду большими глотками. Он садится в кровати, усиленно трет виски пальцами и пытается хоть что-то понять. Для начала, а почему он, собственно в кровати? И как оказалось, что он в одной, точно не своей, футболке и нижнем белье? Он оглядывается по сторонам, потом болезненно мычит из-за того что вокруг так невыносимо светло.       Потом раздаётся стук. Тихий, но даже от него больно. Чтобы он еще хоть раз напился, Боже упаси! — Слышу, что ты проснулся. Можно войти? — он приоткрывает дверь и осторожно выглядывает. — Господин Чон, доброе утро! — он правда пытается привстать, но голова болит так, что он прижимается обратно к кровати. — Тише ты! — он садится на край матраса. — Полежи ещё немного. На тебя же без слёз не взглянешь! — Спасибо вам. Вы мне вчера жизнь спасли. Родители бы никуда меня до самого декабря никуда не выпустили, если бы увидели меня… вот так, — он обводит свое лицо руками. — Всё хорошо, Гук-и. Думаешь мы с твоим отцом молодыми не были? — он посмеивается и хлопает мальчишку по плечу. — Я ему, кстати, уже отзвонился. Так что согласно официальной легенде я встретил тебя идущим из кафе и подвез к себе. Ничего не перепутай, ладно? — он сжимает его плечо и добродушно улыбается. — Надеюсь он поверит, — кряхтит или смеется Чонгук. — Да и, господин Чон, а где моя одежда? — Ох, ну тут такое дело, Гук-и. Тебя укачало, пока мы ехали и ну… — тактично умалчивает он. — Ой. — А ещё все задние сидения… — Я всё отмою! — Да уж, буду благодарен, — громко смеется он. У Чонгука от этого смеха голова трещит, и приходится болезненно жмуриться. — Простите, господин Чон! — Всё, всё, не переживай. Как-нибудь потом отмоешь, а пока сильно не дергайся, а то мозги через уши полезут. — Вы лучший, господин Чон! — Отдыхай, Чонгук-а! — он треплет его по волосам, и стоит полагать, что выглядят они сейчас как солома. Стайлинг никто ведь так и не смысл. А потом уходит, тихо прикрывая за собой дверь.       Ему всё ещё стыдно за то, что такое случилось. Очень стыдно, но он при всём желании не сможет встать. Он кое-как, напополам с кряхтением укладывается обратно в кровать. Нужно просто немного подождать, пока не полегчает. А там и вещи высохнут, потом домой и уже оттуда отписаться всем своим, что сутки выходил из алкогольной комы. А где, кстати, его телефон? Чонгук открывает глаза, смотрит на тумбу. — К чёрту… — выдыхает он. Значит лежит где-то на зарядке. Потом как-нибудь найдёт.       Второй раз Чонгук просыпается, а не воскресает. Становится значительно легче, а ещё ему нужно в туалет. Встать в этот раз получается, голова почти не гудит. Подытожив, можно сказать, что он готов возвращаться к себе, сколь бы ни было приятно в гостях у господина Чона. Поэтому Чонгук отскабливает себя от пастели и ковыляет в туалет. По паркету раздается цоканье когтей. Бам тоже проснулся и теперь, виляя подрезанным хвостом, идет вместе с ним. Благо, что уборная не далеко от гостевой комнаты. Он включает воду, наспех умывается, пока пёс трется, лижет его, прижимается, вертится у ног, всячески требуя к себе внимания. Чонгук наспех треплет его за ушами, потом смотрит в зеркало. Кошмар. Его похоже переехали вчера: волосы сбились в один большой комок. Спасибо, господин Чон, что стерли макияж во спасение белых наволочек от следов туши и рвоты. «Нужно узнать, который сейчас час» думает он, пока с горем пополам расчесывает волосы гребнем. Не его профессиональные расчёски, но хоть что-то. «И переодеться» а то ходить в одной футболке ему, молодому омеге, как-то неловко. Пусть это и дом его родственника. — Господин Чон! Вы ещё здесь? — Чонгук выбирается из ванной и идёт в сторону кухни, Бам след в след шагает за ним. — Вы не подскажите, где мой телефон?       Но ему никто не отвечает. — Господин Чон! — громче зовёт он.       На кухонном столе записка. «Уехал. Скоро вернусь. Я приготовил кое-что. Обязательно поешь! :)» — И как давно он уехал? — цокает Чонгук, глядя псу в глаза. Тот вертит головой и начинает скулить, когда открывается холодильник. Там томленая свинина с овощами. В исполнении господина Чона — пища богов. Даже папа так не умеет, а это, на самом деле, большой комплемент. — Тоже голодный, Бам? Конечно голодный.       Чонгук знает правила, но как можно отказать этим глазкам? Он же такой счастливый, когда ему дают что-то вкусное. Особенно вне расписания кормления. Поэтому один кусочек мяса летит в открытую пасть, пока Гук накладывает себе порцию. Он ставит чайник, достает закуски, крошит себе зеленого лука. На этой кухне прошло всё его детство, и не будет преувеличением сказать, что он знает её лучше, чем господин Чон. Здесь посуда, здесь пульт от телевизора, вот канал, по которому каждый вечер крутят детективную дораму для домохозяек. Чонгук следит за ней вполуха, жуёт вкуснейший обед, гладит свою любимую собаку. Это почти идеальный день. Ещё бы телефон был под рукой. Он закидывает в рот последний кусочек, споласкивает тарелку и идет на поиски своего мобильника.       В зале всего несколько розеток, и ни из одной из них не торчит зарядник. Кухня, коридор, заканчивающийся спуском в подвал, кабинет господина Чона. Нигде и ничего. — Бам, малыш, может ты знаешь, а? — Чонгук гладит его, трепет за ушами, но пёс ожидаемо никак не реагирует.       Обход начинается заново: кухня, зал, коридор, спуск в подвал, кабинет и даже его гостевая комната. Ни телефона, ни, что кажется более важным, его вещей. Не удаётся найти ни одного носка. В доме будто вовсе нет следов его запаха. Чонгук помнит о перфекционизме дяди, не забывает и о его любви к чистым, глаженным вещам, но прачечная пуста, за исключением одинокой форменной куртки на вешалке. Не мог же он их с собой увезти, честное слово. Поэтому вариант оставался один, и он за тонкой межкомнатной дверью в хозяйскую спальню. Господин Чон трепетно трепетно относится к личному пространству, всегда настаивая, чтобы туда не вторгались без очень веской причины. Телефон кажется достаточным поводом для пренебрежения некоторыми правилами, и Чонгук заходит. Внутри спальня как спальня. Чистая, светлая, со вкусом обставленная, от гостевой комнаты отличается только лежанкой Бама. Он обходит идеально заправленную кровать, осматривает открытые полки. Это вызывает уже заметное раздражение. — Бам, твой хозяин может трупы прятать, знаешь об этом? — иронично бросает он и ещё раз гладит пса. И возможно, только возможно. Он зря так нагибается над собакой.       Носа касается тонкий запах молодой омеги. Чонгук был бы только рад знать, что вечный холостяк Хосок-ним нашёл себе кого-то. Но он не может ошибаться. Запах принадлежал ему самому. Из-под тонкой щели между подушками и покрывалом торчит уголок пудрового цвета. Гук густо сглатывает. Он подходит ближе к кровати, понимая, что сверху этой мелочи даже не заметишь. Покрывало медленно тянется вниз, а по лицу омеги пробегает непонимание.       Его вещи не грязные, но и не стиранные. На них остался запах вчерашнего дня, перегара, клуба, пара капель рвоты рядом с перламутровыми пуговицами, но сильнее всего они пахли им. Чонгуку становится холодно, и он не может или не хочет искать этому объяснений. Вещи разложены ровно по швам и рубашка, и брюки и даже носки. Они занимают половину кровати, на второй половине — четкий запах господина Чона.       Чонгуку страшно, и это точно не то чувство, которое ожидаешь ощутить в доме человека, который подарил ему первый велосипед. На фоне раздается скрип тормозных колодок, а Гук судорожно думает о том, что Хосок никогда не уезжал на службу без форменной куртки. Куртки, которую он вчера тоже «заблевал», но которая тоже не была ни грязной, ни стиранной. Почему он думает об этом только сейчас? Дело в предчувствии или в том, что он видит из окна Хосока, а Хосок видит его? Ноги слабеют. Его тошнит от страха. А Чон Хосок за окном смотрит в привычной слишком спокойной манере. Он идет в дом, а Чонгук вдруг замечает, что с пластикового окна сняли ручку. Бам скулит под ногами, и Гук вместе с ним.