Соль

— Добрый день, Хосок-хённим, — он слышит свой голос, и полностью согласен с тем, что лжец из него посредственный. — Добрый, Чонгук-а! Как провели время с Бамом? — он стягивает ботинки, и выглядит совершенно расслабленным. Улыбка у него немного устлая, но всё ещё доброжелательная.       И они оба делают вид, что он не улыбался ему с улицы. Чонгука всё ещё тошнит. Спазмы со вкусом желчи и томленой свинины вынуждают его слишком громко глотать. Лицо у него стоит полагать становится всё более зелёным и, вместе с тем, все более испуганным. — Ты ел? — заботливо спрашивает Хосок, выйдя из коридора в зал. — Надеюсь, что-то досталось тебе, а не только Баму. Да, малыш, ты же не всё выпросил у нашего Гук-и? — он треплет собаку, та поскуливает и порыкивает, как делает всегда, встречая его после долгого отсутствия. Всё выглядит слишком нормальным, и Чонгук от этого выть готов. — Да, конечно, Хосок-хённим, — он хочет убраться отсюда, пока его обед не вынырнул обратно из сжимающегося от страха желудка. — Надеюсь, ты поешь ещё раз вместе со мной! Я приготовлю что-нибудь из европейской кухни, — он поднимается на второй этаж, в свою спальню, стоит полагать. Чонгук точно знает, что Хосок заметит, что кровать заправлена криво. Дрожащими руками едва ли получится сделать это ровно.       Ему хочется броситься домой прямо так. В одной футболке и трусах. Всё равно куда и как. Чонгуку так плохо, что он готов бежать из этого дома даже по проселочной дороге босиком. Ему жутко, он всем телом ощущает надвигающуюся опасность. У этой угрозы тихие, мерные шаги и совсем не угрожающий голос. Гук спиной крадется к входной двери, но та закрыта на ключ. Он тихо открывает ящик, где лежат дубликаты, но там нет ни одного. Угроза становится всё ощутимей, она нависает над ним, выдавливает воздух из легких. Во рту густеет слюна, а в голове вяжутся вопросы, ответы на которые ему не нужны. Лестница скрипит под чужими ногами, раздаётся цоканье стриженных когтей добермана о деревянное покрытие, и Чонгук закрывает ящик так быстро, что не услышать отчетливый хлопок было бы невозможно.       И Хосок замечает. Он бросает на омегу скользящий взгляд и уходит на кухню, пока Гук отчаянно пытается устоять на ногах. Что пошло не так? Он глотает застрявший в глотке ком и идёт за ним. Садится на стул за кухонным столом и старается как можно реже дышать. — Так как прошёл твой день? — Хосок моет овощи и непринужденно вытаскивает нож из подставки. — Неплохо. Мне стало лучше, — язык во рту вертится неохотно, слишком медленно из-за этого говорит он невнятно. — Рад знать, что с тобой теперь всё хорошо, — он разрезает луковицу, нарезает мелким кубиком, полностью игнорируя то, как Чонгук поджимает под себя ноги. — Бам вас очень ждал, — говорит, чтобы хоть что-то делать, как-то прощупать ситуацию, доказать себе, что все случайные совпадения правда случайны. — А ты ждал, Гук~и? — он упирает нож в разделочную доску и выжидающе смотрит на мальчишку. Совсем не так, как смотрел на него немногим ранее. Взгляд, что лезвие кухонного ножа. Что-то близкое к бытовому насилию.       Чонгуку нечего ответить. Он не дышит, смотрит ему в глаза и не чувствует под собой пола. Он всем телом чувствует как падает. — Я хочу домой, господин Чон.       В этот момент его падение заканчивается, и упал он на спину: адски болит позвоночник, ребра ноют, весь воздух покидает сжавшиеся легкие. И всё из-за Хосока. Он смотрит пристально, больше не улыбается и сжимает губы в напряжении, белеет челюсть и сжимаются пальцы на рукояти ножа. Чонгуку будто разом ответили на все те вопросы, которые вились у него в голове, и ни один из ответов он не хотел слышать. — Гук~и, разве ты не хочешь остаться у меня ещё немного? — он разом меняется в лице, натягивает что-то более доброжелательное, но растворяющего внутренности ужаса во взгляде столько, что Чонгук невольно отодвигается от стола вместе со стулом. — Я хочу домой, господин Чон. Пожалуйста, — он старается говорить как можно тверже. Страх притупляется, сердце заходится быстрыми ударами. — Твой отец отпустил тебя ещё на пару дней, Гук~и. Ты разве не хочешь остаться у меня?       Эту интонацию сейчас Чонгук слышит впервые, но позже он хорошо её запомнит. Что-то среднее между упреком и приказом. — А я хочу домой. Отдайте мне мою одежду и телефон. — Нет, ты останешься здесь сегодня, — он кладет нож на стол и подходит к испуганному омеге, садится перед ним на корточки и кладет руки на голые мальчишеские колени. Руки теплые, но от прикосновения бегут мурашки. Хочется сбросить с себя чужие ладони, но он понимает, что не может. Ситуация до сих пор странная, но всему ведь можно найти разумное объяснение. Чонгук верит в его существование и не просит о том, чтобы его в этом переубеждали. — Пожалуйста. — Прости, Гук~и. Я не могу.       Он кладет голову на его колени. Теперь чувство стало куда больше, чем знакомый ему страх. Никогда в жизни ему не приходилось сталкиваться с чем-то таким. Он будто всё ещё лежит на земле после падения. Сломанные кости мешают встать и сбросить нечто тяжелое со своих ног. Дышать получается неглубоко и быстро, зубы стиснуты, чтобы не закричать из-за боли, а ещё перед глазами темнеет. Кухня залита вечерним солнечным светом, зайчик из отражения в лезвии ножа бегает по потолку. Ну же, Чонгук. Встань и выбегай из кухни, запри дверь и выбирайся через окно. Как-нибудь да сможешь. И он встаёт, коленом отталкивая Хосока на пол. Он падает, не удержавшись, но хватает мальчишку за щиколотку. Гук дергается, падает на пол сам, больно ударяясь подбородком, и господин Чон заламывает ему руки сзади. Он всё ещё худощавый омега, слышавший о самообороне только краем уха от отца, а Хосок — капитан полиции. — Отпусти! Отпусти мен! Я позвоню отцу! Когда он узнает об этом...! — Не узнает.       Хосок Давит коленом на спину под задравшейся футболкой, держит его руки одной своей ладонью и тянется к резинке белья омеги. Чонгук бьется, пытается вырваться, кричит, изводится воплем, но за стенами здесь нет соседей, а Хосока крик не беспокоит. Теплые пальцы снимают с него одежду, касаются бедер и коленей. Он снимает их полностью и бросает куда-то в сторону. Чонгук молится, заклинает, говорит что-то, судорожно пытается отвлечь его от себя. Он уже плачет, но руки не унимаются. Господин Чон выворачивает ему локти, чтобы снять с него ещё и футболку. Больно, но больше унизительно. Он осознает свою мучительную беспомощность, и ничего не может с ней сделать.       Его поднимают с пола и куда-то тащат. Насиловать кого-то прямо на кухонном полу, кажется, не слишком удобно. Чонгук не идет, бьется ногами, пинается, выворачивается, потом сам же кричит из-за того, что руки Хосока сильнее сжимают его в ответ. Бам вертится под ногами, начинает лаять, Чонгук, кажется, пнул его, пока его тащили.       А куда его тащили?       В подвал. Он готовился к худшему. К самому прямому, лобовому преступлению на сексуальной почве, а сейчас он лежит голый на бетонном полу подвала дома господина Чона. Непривычно пустом, полностью пустом. Посредине комнаты пятилитровая бутыль воды и болезненно знакомый плед. Чонгук всё ещё испуган, но теперь ещё и обескуражен. Он стучит в закрытую на ключ дверь и кричит несвязные угрозы. Долго кричит, уже горло начинает болеть, а вместе с ними и руки с коленями, потому что дверь тонкая только с первого взгляда, а бьет её Гук как в последний раз. — Выпусти же меня, урод! — Посиди пока там. Мы поговорим с тобой, когда ты не будешь затевать истерики.       Чонгук полный справедливой ярости наваливается на дверь с плеча, но не то, чтобы это хоть на что-то повлияло. Дверь крепкая, руки уже в синяках, колени красные, и когда адреналиновый приход кончается, он наконец замечает все тревожные детали. Руки Хосока остались браслетами на запястьях, на ребрах, похоже, останется синяк, вдоль левой голени тянется тонкий красный след. Видимо, он его поцарапал, пока стягивал с него белье. Чтобы заметить, приходится напрячь зрение. В подвале нет нормального света, только красная лампочка, под самым потолком. Блеклая и тревожная. Чонгук босыми ногами обходит подвал, собирая мелкий мусор. Бетонная коробка, вдвое меньше, чем его комната дома. Он подбирает плед и притаскивает его под дверь. Не хочется отходить от нее слишком далеко, а сидеть на холодном, грязном полу было бы совсем невыносимо. Вот и сжимается он под ней, обнимая колени. Заходится плачем, уже не кричит, но громко и вдоволь скулит. Наполняется жалостью к себе и слышит как за дверью ему вторил Бам.       Как возможно, что здесь его закрыл господин Чон? Это ведь не может быть правдой! Кто угодно, но не он. Хосок был тем, кто водил его в школу, он первый узнал о том, что у него появился альфа. Пока папа думал, что они с тем парнем идут гулять, Хосок предупреждал о контрацепции и по большому секрету покупал ему презервативы. Боже, Хосок ведь всегда в бардачке хранит «красный чемоданчик», с момента, как у Чонгука прошла первая течка. Как возможно такое, что он сидит в его подвале совершенно голый? Почему у него кожа горит от ссадин?       Проходит не меньше часа. Чонгуку страшно и холодно. От слёз начинает болеть голова, и он ложится на смехотворно тонкую тряпку. Тряпку, которая раньше была его детским пледом. Хосок хранил её все эти годы. Подсыхающие слезы брызжут заново.