Соль

      Снова полумрак, прохлада, от которой пробегают мурашки. Кожа холодная, пальцы мёрзнут, сводит челюсть. Чонгук пытается отогреться обнимая себя руками. В этом красном свете видно плохо, но похудел он настолько сильно, что на запястьях выразительно торчат кости. Колени все в ссадинах, сухожилия выпирают, а кожа тонкая и бледная. Царапины и укусы Бама взбухли и выглядят тревожно. На ноги смотреть тем более невыносимо. Там собака особенно сильно полоснула когтями. Кажется выдрала кусочек плоти.       Он сам во всём виноват.       Во всём.       Плачет навзрыд. Громко. Наверное, на весь дом слышно, но Хосок не придет. Хосок не обнимет, не приласкает и не скажет, что всё хоршо. Не поцелует перед сном. Он отвратительный человек. Он омерзительный человек. Он худший из всех, кого Чонгук знает. Но сейчас, в холодном подвале нет даже его. Нет никого, кроме омеги и запаха альфы, оставшегося на коже. Он жалок. Чонгук жалок. Силы на удары по стенам были раньше. Сейчас он сворачивается в клубок и бьет себя по бедру. Он — ничтожество.       Потом наконец в замочной скважине поворачивается ключ. Это "потом", к слову, занимает куда больше времени, чем в прошлый раз. Может, четыре дня. Видимо, один добавочный прилетел за таблетку спрятанную под подушкой. Вся его течка прошла здесь в подвале, где уже к следующему дню невыносимо воняло нечистотами и спермой. Более яркого воспоминания, чем это в его голове никогда не появится. Вручение диплома, свадьба и дети всегда будут конкурировать именно с этим последним днем в подвале. И он уверен, что это последний раз. Потому что в Чонгуке под скрип двери что-то окончательно умирает. Со звуком выходящего из легких воздуха, с хрипом, пролетающим сквозь сухие посиневшие губы. У этого чего-то стеклянные глаза и крупинки соли на щеках. Оно, ссохшееся и скрученное, останется в этом подвале навсегда, чтобы в свете красной лампы не так бросались в глаза синяки на руках и бедрах. Оно — это надежда, и для Чонгука она умерла. — Мое солнце, как ты себя чувствуешь? — Хённим, можно вас обнять? — осипшим голосом просит он. Его мозги истлели вместе с остальным телом. Голод сожрал его честь и гордость. — Конечно можешь, моя радость.       И Чонгук прижимается к нему всем телом, так крепко насколько хватает сил. И плачет в подставленное плечо. И Хосок гладит его по спине, бережно проводя пальцами по каждому выпирающему позвонку. И он такой теплый, так приятно пахнет. Чонгук счастлив. Счастлив, как никогда. Вопросов в голове нет. Он ничего не хочет знать. Сейчас ему хорошо, и его отведут помыться и вкусно накормят. Чон Чонгуку больше ничего не нужно: ни гордость, ни самолюбие, ни безопасность, ни его дом, ни семья, ни его комната, в конце концов. И уже не страшно от того, насколько честно и правильно звучат эти слова. Потому что он видит свет по ту сторону двери, а прошлое подсвечено красной лампочкой, как красной учительской ручкой ошибка в тексте. Чонгук всегда хорошо учился. Сейчас тоже.       Теперь он спит с ним в одной пастели, ест за одним столом, смотрит сериалы в обнимку с ним и даже отлучаясь в туалет он слышит за дверью шаги, но это мелочи. Главное, что в остальное время они проводят досуг как настоящая семья.              Чонгку принюхивается. Одеяло пахнет свежим, чистым бельем и тем самым кондиционером «без кондиционера», который ему нравится. Это, а ещё обволакивающее тело тепло, расслабляет. Морально легче обращать внимание на окружающий комфорт, а не на то, с какой маниакальной дотошностью Хосок собрал информацию о нём. Щеки щекочет белый то ли мех, то ли пух. На плечо укладывается уже знакомая тяжелая, но нежная рука, а рядом на подлокотник со звоном ставят бокал. Чонгук вытаскивает себя из-под одеяла, чтобы взять его, сделать пару долгих глотков и откинуться на радушно подставленную руку. Хосок так приятно пахнет. Что-то мягкое, не резкое, не навязчивое, прямо как этот кондиционер. Что-то вроде хлопка и мыла. Чонгук прикрывает глаза, когда втягивает ноздрями запах альфы. — Приятно пахнешь, — шепчет Гук и продолжает следить глазами за рекламой. Сверху нервно выдыхают, Чонгук напрягается. Молоко в желудке начинает бурлить. — Я что-то не так сказал? — Нет, Гук~и, ни в коем случае, — голос слегка дрожит. Чонгук нерешительно оборачивается на Хосока и замирает. — Это первый раз, когда ты говоришь обо мне что-то хорошее.       В глазах у него столько неги и счастья, что Чонгуку неловко. Такими глазами на него смотрели только родители. Было в этом что-то большое, честное, чистое и теплое. Хосок нежно гладит его по затылку и дыхание его становится глубоким, словно тот пытается успокоиться. Чонгук сморит за этим недолго, а потом возвращается в обычное положение, подбирая ноги под себя. Реклама кончается, продолжается сериал, Гук отвлекается.       Ему комфортно. Настолько, что клонит в сон. Уютно. По-домашнему хорошо. Гук ставит свой наполовину пустой бокал на подлокотник и зарывается в одеяло, прикрывая глаза. Рядом с человеком, который морил его голодом, пытал и унижал. НЕТ. Нет. нет. нет. нет.нет. нет. нет., нет. нет. НЕТ. неТ. Нет. нет. нет. нет. ет. Нет. нет. Нет. нет. Нте.       Комфортно. Тепло. Уютно. Удобно. Спокойно. Безопасно. Ему безопасно. Тебе безопасно, Чон Чонгук. Тебе хорошо. Возьми себя в руки, кусок дерьма, ты не хочешь проснуться в ёбаном подвали на обоссаной тряпке. Ты НЕ хочешь снова голодать. Ты ДОЛЖЕН весть себя по-человечески! Веди себя нормально, Чон Чонгук! — Гук~и, ты плачешь? Солнце мое, что случилось? — Хосок стоит перед ним на коленях, держит его лицо в своих ладонях и выглядит таким испуганным. — Ничего, — он сглатывает. — Просто дурной сон, — Чонгук смотрит ему в глаза. Мелкой дрожью пробивает тревога. Стоп. Что он только что сказал? А если… — Прости меня, Чонгук-а. Прости меня, моё солнце, — он сгребает его в объятия, целует в макушку и покачивается из стороны в сторону. Успокаивает так, как успокаивают совсем маленьких детей. — Я не должен был быть так жесток, радость моя. Это всё моя вина. У тебя теперь из-за этого кошмары.       Чонгук у пропасти. Какой ответ? Что ему сказать? Ему вообще нужно что-то говорить? У пропасти затхлый душок подвала и девять скрипучих ступенек. Он уже его чувствует, когда язык во рту начинает шевелиться. — Но теперь ведь всё будет хорошо? — Конечно! Конечно, будет хорошо! Я ненавидел себя каждый раз, когда приходилось делать тебе больно, радость моя. Но теперь- то всё по-другому. Это осталось позади, Гук~и. И я сделаю всё, чтобы ты был счастлив со мной, слышишь? Я даю тебе слово, — голос у него тихий, успокаивающий, глаза в полумраке искрятся от скопившихся слёз. Чонгук кладет ладонь на его гладковыбритую щёку. Комфортно. Тепло. Уютно. Удобно. Спокойно. Безопасно. — Я тебе верю, хён. И действительно верит.

***

      Эту историю тиражируют все: телевиденье, блогеры, газеты. Об этом трубят повсюду. Доблестный капитан полиции Чон Хосок обнаружил пропавшего мальчишку. Рыл землю, обыскал все окрестности и поставил на уши каждое отделение полиции по стране. И нашёл. Похититель трагически погиб при задержании, но это не имеет значения.       Чонгук дома. Его обнимают родители. Он плачет от счастья. Не потому что счастлив, а потому что репетировал. — Гук-и, мальчик ты дома, — отец — оплот строгости и нравственности, рыдает, сжимая его в объятиях. — Малыш, ты с нами. Всё будет хорошо. Мы с отцом молились, чтобы ты вернулся живым и здоровым. Господь услышал наши молитвы! — папа слезами захлёбывается.       Его ещё долго не отпускают, держа прямо так на пороге дома. У родителей случился самый счастливый день в их жизни. В их головах этот момент даже не конкурент их выпускным, свадьбе и всем дням рождения Чонгука вместе взятым. Эта дата станет для них новым праздником.       Сзади его касается тяжелая рука. И она кажется куда более знакомой, чем объятья родителей. Чувствуя их тепло, он понимал для себя, что на самом деле их сын домой не вернулся. В коридоре стояла его обувь, на втором этаже — его комната, на столе праздничный ужин по случаю его возращения, но самого Чонгука здесь нет.       Он садится на свое место. Берет в руки свою вилку. Родители делая обеспокоенные лица говорят о том, как сильно он похудел. — Не наседайте на него сейчас. Сам же слышал, что говорил психолог — дайте ему привыкнуть, — обрезает их Хосок, и Гук чувствует из-за этого подступающий к горлу ком. В отличии от родителей, его голос он услышал ясно и чётко.       Дальше от него не требуют активной вовлеченности. Папа и отец попеременно заходятся слезами, обнимая сына. Он что-то отвечает им, улыбается. В голове автоматическая мысль. Скажи прямо сейчас.       Наверное, ему не поверят так просто, но ведь дома остались доказательства. Если они прямо сейчас поедут, то должны ведь найти какие-то следы. Не мог же параноик-Чон-Хосок убрать все следы его пребывания. Есть ведь стены и пол подвала. Там точно что-то осталось. Из бетона ДНК не вымыть.       Он поднимает глаза, и смотрит почему-то опять на Хосока. Он перебивает родителей и продолжает их мысль. — Я уеду за ним присматривать. После этого события мне предложили перевестись в департамент повыше. Так что я торжественно клянусь беречь нашего Гук~и от всех угроз уже в его университетские годы! Да, мальчик? — Вы поедите со мной? — он поднимает брови, будто они это не обсуждали. — Я… — Конечно. Я теперь с тебя глаз не спущу! — весело заверят он родителей. — Постой ты, спасатель. Малыш, что ты хотел сказать?       Скажи, Чонгук. Просто скажи это. Признайся. Это твои родители, они помогут. Не сразу, но они поверят, они смогу со всем справится. Будь сильным, Чонгук. Ты не смог разбить окна в доме, не смог выбраться из подвала, не смог наглотаться таблеток или вскрыть ублюдку хённиму глотку осколком тарелки. Открой рот, Чонгук. — Хосок-хённим, это вы ведь… — Да, Гук~и. — Передайте соль, пожалуйста.