Соль

      Хорошие новости закончились на том, что он проснулся. Левая рука была пристёгнута к кровати. Хосок сделал это ночью или перед уходом, но на самом деле это не так важно.       Чонгук уже привык.       В первый раз было страшно. Он вырывался, едва не сломал себе руку, но что ты сделаешь полицейским браслетам? Были конечно бредовые мысли о членовредительстве, но у Чонгука кишка тонка. Да и, как позже оказалось, «дома» не было вообще ничего, чем можно было бы себе навредить. Хосок снял зеркала, убрал все стекло и все тяжелые фигурки со шкафов. В комнатах не было ничего опасного, чем он смог бы оказать сопротивление, а в комнаты, где оно могло храниться его не пускали. Днём он связан, а вечером Хосок снимает браслеты и сам вместе с Бамом следит за его перемещениями. Так что приходится произносить это — он привык. Настолько хорошо вжился в роль мебели, что теперь Хосок оставляет ему включенный телевизор. Пульт от него, а ещё завтрак, находятся на тумбе со стороны свободной руки.       Господин Чон всегда вкусно готовил, так что на еду Чонгук не жалуется. Начнём с того, что она есть. Опыт подвала он пронес с собой через весь тот месяц, что живет в доме Хосока. Это всегда что-то, что удобно есть одной рукой и что не оставит совсем страшных пятен на простынях. Вот такая у него бедовая забота.       Чонгук отчаялся. Особенно это накрывало, когда показывали городской департамент полиции по новостям. Бегущая строка разносит особые приметы и контактные номера родителей, а с экрана с ним разговаривает его отец и офицер полиции в одном лице. Иногда пару слов говорит капитан полиции. Видно, что они оба убиты горем, оба на лицах несут такой след утраты, что из раза в раз пробивают репортеров на слезу. Чонгук после этого рыдал не в сравнение долго. Если бы отец только знал, кто так поддерживающе сжимает его плечо на кадрах операторов. Но отец не знает. Никто из них не знал, кто такой Чон Хосок. Чонгук просто оказался первым, кого этот ублюдок решил предать. — Если вы что-то знаете о моем ребенке, пожалуйста, сообщите по номеру контактной службы. Не дайте оборваться светлой жизни Чонгук-и, — отец сохраняет непроницаемое рабочее выражение лица, но смотреть на него совсем невозможно. Щеки впали, круги под глазами страшные и эта его интонация — не было в них ничего от его было гордой стати. Отца разъели тревога и праведный гнев. Его сына — самоуничижение, усталость и человек, которого отец называл своим самым близки другом.       Раздаются шаги снизу. Он сегодня рано, наверное из-за приезда телевизионщиков. Чонгуку хочется просто смотреть в потолок и ничего не делать. Вечно натянутые при Хосоке нервы постепенно начинают рваться. Апатия придавливает его с каждым днем всё сильнее. А вот в Баме энергии хоть отбавляй. Он притаскивает игрушки прямо ему на кровать и бывает они даже играют, но стоит появится хозяину, как пёс взлетает с места и несется к входной двери. Господина Чона и Бама не будет ещё несколько минут. Последние секунды его относительного спокойствия отсчитывают звуки цокающий по ступеням собачьих лап. Гук готовится, хотя до конца готовым быть не получается никогда. — Привет, Гук~и. Как спалось? — он снимает рабочую куртку, перекидывает ее через предплечье и выискивает в кармане ключи. Из раза в раз процедура выглядит одинаково. Чонгука всё меньше пугает идея врезать ему тарелкой по голове, когда он отвернется, но Хосок ебаный параноик. Он не оборачивается, не теряет бдительности, не оставляет его в слепой зоне слишком долго и, что важнее всего, кормит его с пластиковых тарелок. На таких ещё зверята нарисованы по краям. Его любимая — голубая с медвежатами.       Этот вывод вызывает отвращение. Психика неизбежно адаптируется. Нельзя всегда быть раненым и испуганным. Пока ему свет в окошке заменяет гипперактивный пёс и тарелочка с прорезиненным дном. Спасибо, что не собачья миска. — Добрый день. Всё хорошо, — он чуть опускает голову, на манер приветственного поклона. Ублюдок больше не лютовал, но не то, чтобы это сделало что-то проще. — У меня тоже был хороший день, — посмеивается он и чуть поглаживает затекшее запястье. Синяки спали, перетертые царапины от наручников схватились корочкой и скоро совсем заживут. Что-то налаживается. — Госопдин Чон. У меня проблемы. — Что? — от этого вопроса по спине пробегает холодок. Уже привычно, но никогда не станет нормой. — Кажется, у меня сбился цикл.       Язык пересыхает и приклеивается к нёбу. Ещё немного и это будет не скрыть. Он чувствует приближение спазмов. Тело его подводит. Хосок неизбежно заметит. Шило в мешке не утаишь. — Мальчик мой, всё хорошо. Спустись вниз, поешь. Я привёз с собой курочку. Мы справимся с этим, честное слово, — он утешающе улыбается. Широкая ладонь оказывается у него на животе. Чонгук напрягается каждой мышцей, чтобы не дернуться. Даже перестаёт дышать, принял бы цвет постельного белья, если так мог. Рука ублюдка горячая, волны растекаются по телу от места, где он его касается. Ощущение такое будто тебя обливают мокрыми теплыми помоями. Приходится держать лицо, даже если по щека текут следы нечистот. — Спасибо, Хосок-хённим, — он не пытается встать, пока мужчина не убирает руку. Хорошо, что это не длиться слишком долго. Ему даёт встать и даже позволяют спуститься. Бам след в след идёт за ним вниз, на кухню. На столе стоит пакет из его любимой забегаловки. Хосок на его памяти никогда не любил такую еду. Человеческий терминатор, по словам отца, вообще питался как инста-коучи. Но для «Гук~и» он делал исключение раз в неделю. Омега садится на стул и открывает коробки. Пахнет как поход в торговый центр с семьей на выходных.       Чонгук относительно спокойно ест, немного подкармливая Бама, когда замечает, что Хосок несколько раз бегает снизу наверх. По дому начинают разносится запахи чистящих средств и свежевымытого пола. Чонгук моет руки и поднимается на второй этаж. Господин Чон, вооружившись тряпками и резиновыми перчатками замывает его комнату с нейтрализаторами запаха. Он тщательно замывает подоконник, когда замечает его присутствие. — Нужно привести тут всё в порядок прежде, чем тебе станет плохо.       Гук столбенеет, когда видит эту картину. — Может, я могу вам помочь? — неохотно спрашивает он. — Ничего не нужно, кролик. Иди лучше посиди пока снизу, — он выжимает тряпку в ведро.       Не такой реакции он ждал на своё предупреждение. Поэтому, возможно, он так спокойно дышит. Если бы всё случилось так, как он то себе представил, то его бы не выпустили из комнаты. Его голова сейчас вообще не справляется с положительным мышлением. Чонгуку начинает казаться, что это к лучшему.       Можно взять стул и разбить окно.       Автоматические мысли пытаются построить план побега, но мальчишка понимает, чем такое кончится на самом деле. Бам начнет лаять, а может даже бросится на него. Собака надрессирована сообщать хозяину о любых нежелательных перемещениях их «гостя». Всё закончится в подвале. План должен быть чётким, чтобы получилось хоть что-то. Но Чон Хосок ебаный параноик. И не только потому что у него «коллекция» детских тарелок.       Время до вечера он занимает небольшой гимнастикой, дорамой для домохозяек во ТВ и играми с Бамом. Только через несколько часов сверху спускается Хосок. Выглядит он уставшим, поэтому опускается на диван. Его бедро касается ноги Чонгука. От этого контакта он замирает, как кот на столе ветеринара. Такое нужно просто переждать и не делать резких движений. Хосок кладет ладонь ему на колено и любовно оглаживает впадинку большим пальцем. Его руки еще немного влажные, и вода впитывается в ткань спортивного костюма. Гук сглатывает как можно тише. Он больше не слышит, что там происходит в сериале. — Я всё убрал, заменил белье, достал грелки, так что всё будет хорошо, мальчик. Не переживай ни о чём, — его рука движется вверх по бедру, но останавливается прежде, чем Чонгука задушил его же испуг. Пальцы целомудренно застыли на середине, собрав за собой гармошку из его штанины. — Спасибо.       Ему никто не рассказал правил. Остается только осторожно идти на ощупь, надеясь не споткнуться и не полететь вниз по лестнице, ведущий в подвал.       Бам тычется ему в ногу мокрым носом и становится чуть легче дышать. Скоро отбой. Скоро следующий день. Возможно завтра он придумает, что делать, а пока он не шевелится и сидит на диване. Со стороны они, наверное выглядят вполне благополучно. Особенно, когда Хосок поднимается и галантно тянет ему руку, чтобы помочь встать. Его отводят в кровать, укрывают одеялом, простыни даже немного хрустят, до такой степени кто-то озаботился чистотой. Бам ложится рядом, Хосок целует его в висок и гасит свет. Чонгук по шагам слышит, что уходит он не в свою спальню. В ту ночь он спит в гостиной на первом этаже. Сгребая пса поближе к себе, омега пытается хоть что-то понять. Что задумал этот ублюдок?       Утро. Жжение внизу живота. Рядом что-то теплое. Рука затекла. Хосок уже сомкнул наручники и оставил ему с утра вместе с завтраком грелку. Было бы трогательно, если бы Чонгук не боялся снова проснуться на бетоне. По телевизору сериалы и шоу со звездами. Интересно, если он попросит книги, то Хосок его послушает? Он же не чудовище в конце концов.       Чонгук просыпается мгновенно и хорошенько бьет себя по щеке.       В остальном сегодня было неплохо. Он уже третий день пересматривает серию Трансформеров, что неплохо поднимает настроение. Отвлекают только внезапные спазмы. Чонгук ненавидел оставаться во время течки без обезболивающих, но какие тут таблетки? Этим ведь теоретически можно вполне успешно передозироваться, а параноик Чон Хосок такого не допустит. Может просить его по одной каждые пару часов, потом собрать их под подушкой и выпить залпом, когда его не будет рядом. Звучит не так плохо. Если самоубийство вообще может звучать «неплохо».       Боль накатывает волнами, жжение внизу становится только сильнее. Бам скулит, потому что Чонгук отказывается с ним играть. Дверь на первом этаже открывается. Собака бежит встречать хозяина. Чонгук воет и делает это вполне физически. — Гук~и, тебе плохо? — кажется, что Хосок взлетает на второй этаж, так быстро он оказывается у его кровати. — Да, — он лежит, скрючившись креветкой. — Потерпи, станет легче, — успокаивающе тянет он.       Чонгука физически ломает сейчас. Вчерашняя уборка оказывается была более чем успешной. В его комнате не было и намека на запах хённима. И теперь он стоял перед его кроватью. В голову ударило невыносимо. Щелкает замок наручников, по столу стучит что-то мелкое, и наваждение наконец исчезает. Хосок ушёл, оставив ему таблетку. Чонгук сгребает её и кладет в наволочку. В этом доме наконец появилось хоть что-то похожее на надежду.       Вот только спазмы никуда не исчезают. Боль возвращается и возвращается. Она накатывает, становится острее, сдавливает, выкручивает ноги, заставляет кричать в подушку. Хосок только приносит еду и сразу уходит обратно вниз, но это мало спасает. Его запах с того самого момента остался в легких. Он сжигает альвеолы, сдавливает легкие, до треска сжимает трахею. Потому что Хосок всегда пах невероятно хорошо. Сейчас эта мысль щедро обливает мозги бензином. Ещё раз почувствует, ещё раз вдохнет, ещё одна искра и в черепной коробке останется только зола. Чонгук не простит себя, если спустится.       Не простит.       Ночью дышать нечем. Таблетка могла бы помочь, но он сжимает её в ладони, свято надеясь, что не раздавит. Он закусывает ребро ладони и плачет. В одежде невыносимо жарко, а без нее наступает паника, поэтому он лежит в одной кофте. Чонгук бьется об подушку головой. Он всё равно чувствует запах, потому что даже ошейник Бама хранит на себе след его прикосновений. Омеге некуда себя деть. И от себя деться тоже некуда. А нужно-то просто выпить таблетку. Сдаться.       Но сдается он по-другому. Он уйдет непрощенным, потому что после такого он никогда уже не сможет видеть человека в зеркале. Он шлепает босыми ногами по ступенькам. Шаг нетвердый, походка хромой утки, на нём не штанов, но какой в них смысл, если их снимут и не заметят. Внутри он воет, но с каждым шагом становится ближе к дивану, на котором спит господин Чон. Бам лает, и, конечно, он разбудил этим ублюдка. Пусть знает, что он идёт.       Чонгук подходит к приподнявшемуся на локтях мужчине и, рукой вжимая его обратно в постель, седлает его бёдра. Видно, как раздуваются его ноздри, как напрягаются мышцы под юношеской ладонью. Ладно, в крайнем случае, господин Чон не так плох собой. Он с детва прививал ему поведение джентльмена. До того как запер в своем доме. Теперь «Гук~и» даст ему то, что ему так хотелось. То, ради чего всё это затевалось. Он ёрзает голой задницей по его пижамным штанам, сгребает футболку в кулаке и набирает полную грудь дурманящего аромата. Если отдаться процессу и представлять что-то красивое в процессе, то это даже можно будет пережить. В штанах занимался интерес. Ублюдок не был стерилен, как больничный скальпель. Гук выпускает из себя стон, запрокидывает шею и оглаживает пальцами кубики на чужом животе. Да, это будет несложно. Он уже мокрый.       А потом он смотрит вниз. Хосок улыбается. Чонгука передергивает. Эта улыбка из детских воспоминаний, из его младшей школы, из его первого раза в парке аттракционов. На него смотрит гордый «родитель». Ублюдок счастлив. — Не спится, Гук~и? — он кладёт руку поверх его ладони. Чонгука пробирает стыд. Ещё хуже становится, когда Хосок тянется за чем-то на столе. Респиратор. Обычный больничный респиратор с большим круглым фильтром. Он надевает его и глубоко вдыхает, а потом передает омеге. — Прости, я забыл сразу тебе его отдать.       Чонгук вдыхает, но оба прекрасно понимают, что поздно. Гука уже ведёт, полувставший член трется о пижамные брюки, а смазка уже оставила на штанине несколько влажных пятен. Ему не нужен респиратор, он здесь, чтобы его вдавили лицом в обивку и выдрали, как никогда в его жизни. А ублюдок опять портит ему жизнь. Он фиксирует на себе респиратор и останавливает любые попытки снять с себя штаны. В его дурной башке вообще есть хотя бы какая-то причинно-следственная связь? Зачем удерживать его столько времени, чтобы потом отказаться от омеги, который сам себя предлагает? Верит в искренность? В то, что он когда-нибудь сам попросит о близости и это случится не из-за течки? Ублюдок.       Чонгук касается себя знакомым жестом. Он картинно стонет, толкается в собственный кулак, стремясь к разрядке. Изгибается весь, когда брызги семени падают на живот мужчины. Моментальная, быстрая разрядка, но её невыносимо мало. Гук, изгибается по-кошачьи. Его предыдущих партнеров это поднимало даже в самых плачевных ситуациях, но от господина Чона он удостоился только рук, поддерживающих его за плечи. Он закусывает его футболку и толкает в себя пару пальцев. Дрочит, разрабатывает, старается получить удовольствие, но выбивает из себя только прыснувшие слёзы. Не получается. Он беспомощен, он так нуждается. Неужели этого, блять, не видно? Ощущение в груди напоминают те, что были в подвале. До его потребностей ублюдку нет дела. Мастурбация превращается сначала в скучное, а потом еще и болезненное занятие. Не получалось. Не помогали даже феромоны. Через двадцать минут бесплодных попыток он наконец съезжает вниз. Поясница болит адски, колени ноют, рука затекла. Ощущение внутренней неудовлетворенности душит и выталкивает наружу вой. — Тише, мальчик. Тише.       И Чонгук встаёт. Походка утиная, шаг нетвердый, а лицо опухшее. — Почему ты не можешь просто сдохнуть?       Тишина. — Что ты сказал?       И в этот момент он понимает, что вот сейчас ему конец. Что он только что сказал? Он на ребяческий манер закрывает рот руками и пятится назад. Из всего, что можно было бы сказать и сделать, он выбрал именно это. Реакция Хосока оказывается быстрой. Он встает с пастели и хватает мальчишку за руки. — Нет! Нет, прошу! Я не это хотел сказать! Я не это…       Его не слышат. С него стягивают верх и толкают в сторону лестницы вниз. Чонгук хватается за всё, но это мало чем помогает. Единственное, что оказывается достаточно большим и тяжелым — Бам, прижавшийся к нему сзади. Животный страх обращается в агрессию. Омега падает на пол и сжимает горло собаки руками. Ногами он старается удержать начавшую вырываться псину, а руки теснее сжимаются на шее. Пёс омерзительно высоко скулит. Баму больно. — Ещё шаг и я его убью! — ультиматум. — Это твоя собака. Ты её хотел.       В подтверждение своих слов он выворачивает морду собаки под таким углом, под каким она точно не должна быть. Но Хосок не реагирует, а собака всё скулит. До Гука ещё не дошло, что он делает, зато Бам — умный доберман. Он царапает его когтями и что есть силы собачьих челюстей кусает держащие руки. Собака выбирается. Чонгук сжимается от боли.       Бам смышлёный. Он выбрался. Гук — нет. Он смотрит вверх и видит разочарованное лицо ублюдка. Истошный крик, утробный вопль разносится по дому. До него никому нет дела так же, как Чонгуку не интересно, как скулит побитая собака, сбежавшая к своей лежанке.       Дальше его тащат. Спускают по лестнице так, что он чувствует каждую ступеньку копчиком. В ответ он бьет хённима по предплечью. Результата это не меняет. Умница, Гук~и. Ты заслужил свое место. Располагайся.