Власть главы храма

✿ Фердинанд ✿

      — Так, значит, сразу после казни ты направился в торговую гильдию?       — Подумал, что цены на сахар и аренсбахские специи должны будут подскочить.       — И теперь для обеспечения сохранности покупки нам нужно зачаровать помещение под склад консервации?       — Помещение мы уже подобрали, причем с возможностью дальнейшего расширения на соседние, если проект окажется удачным.       — Ты представляешь, сколько сил уйдет на поддержание функционирования артефакта такого масштаба?       — По сравнению с моим резервом? Одна — максимум две лапоньки в пересчете на сколько? На неделю?       — Может, больше. Ладно, допустим. Потом озвучишь цену — я верну тебе половину. Значит, сразу после казни ты посетил гильдию, где устроил дефицит сахара и специй, после чего подмял под себя магазин, скупающий бросовые магические камни у простолюдинов?       — Перенаправил потоки.       — А вернувшись в храм, устроил… как ты это там обосновал? Ретираду-учения?       — Заодно проверил, как быстро зубробус, поднятый по тревоге, здания приюта достигает. У меня там невеста практически беззащитная, знаешь ли. Кстати, планы обороны храма нужно будет серьезно пересмотреть. Я и раньше говорил, но действия Аренсбаха показали, что медлить с этим просто нельзя. Нужны какие-то средства оповещения о постороннем проникновении, защитный периметр, планы эвакуации, разработанные под разные сценарии нападения…       — Хорошо. Позже мы можем пригласить Бонифация и втроем проработать этот вопрос. Сейчас речь не о том. Итак, после «учений», ты посетил чаепитие Розмайн, после которого она уговорила тебя дать твой метод сжатия своим рыцарям сопровождения. Обе ступени.       — Ангелика и Дамуэль собираются посвятить свои имена госпоже, а Корнелиус — особый случай, так что я не вижу причин для отказа.       — Потом ты посетил приют и подписал договор опеки над Дирком?       — Мы с тобой это обсуждали.       — Подписал договор опеки, после чего оставил его в приюте?       — Мы обсуждали это с директором приюта. Моему подопечному будет выделена отдельная комната и приставлена личная серая служительница для обеспечения всех его потребностей. Сказано, что я должен выделить ему место в пределах моих помещений, что я и сделал, ведь весь храмовый комплекс и здание приюта в том числе — находится под моим управлением.       — А вернувшись, ты принял камень Матиаса и провел остаток дня «занимаясь хозяйственными хлопотами»? Что за хозяйственные хлопоты?       — Подобрали синее одеяние и покои новому священнику, одобрил помещения под склады…       — Уже склады? Во множественном числе?       — Я просто так список прикинул: хлеб и выпечка в целом, сезонные фрукты и овощи, некоторые скоропортящиеся блюда и заготовки, то же сырое мясо и рыба — все это гораздо вкуснее, пока не полежит. А уж потратиться немного, чтобы порадовать себя высококлассной пищей? Если я даже до Гувера за поваром был готов лететь, то это в сравнении — мелочи.       — Еще какие-то хозяйственные хлопоты?       — Ну разве что визит на кухню: завязавшаяся во время инспекции покупок беседа с Лукашем требовала подтверждения натурным экспериментом.       — С этого места поподробней.       — Разве не лучше сразу оценить плоды наших усилий за ужином? Я распорядился, чтобы к твоему возвращению в числе прочего подали и новое блюдо. До высот Розмайн мне, конечно, еще далеко, но все, кого я познакомил с ним, после короткого ступора признали, что что-то в этом есть.       Это прозвучало еще более настораживающе. Почти угрожающе. Попробовали бы последователи Вильфрида — а кому еще он мог подсунуть результаты своих экспериментов — высказаться излишне критично. Фраза «что-то в этом есть» в конечном итоге могла означать все, что угодно.       — Тогда отложим на время обсуждение экспериментов с едой. По первому дню у нас все?       — Да вот мне так сразу ничего еще на ум не приходит. Да, Хартмут?       — Права на исполнение, господин Вильфрид, и мешочек добра в двух вариантах.       — Точно! Молодец, бдишь. Когда я Розмайн посетил, у нее как раз госпожа Эльвира с визитом была. В какой-то момент разговор о фонографе и песнях в целом зашел, и Розмайн разрешила сделать и распространять через музыкальных шмилов написанные в соавторстве с тобой композиции. Госпожа Эльвира тут же пообещала к ним самый неподдельный интерес…       — Даже не сомневаюсь.       — …интерес, с той оговоркой, если на них будет запись именно твоего исполнения. И я подумал: это же не концерт. Мы можем записываться в любое удобное тебе время и там, где не будет толпы пожирающих тебя восхищенными взглядами дворянок. Можно спокойно делать перерыв между записями и растянуть их на столько, на сколько потребуется. Так в чем еще проблема может быть?       — Ни в чем.       — Так ты согласен подарить миру несколько песен в своем неподражаемом исполнении? Восхитительно.       — Не берусь судить. Но каким образом мое исполнение с мешочком добра соотносится? Или — развей мои опасения — это ведь не его ты так изощренно поименовать собираешься?       — Как бы заманчиво это ни прозвучало, но нет. А соотносится оно разве что в порядке хронологии: помнится, именно ты в начале разговора просил «по возможности придерживаться хода событий и не скакать, как блоха, путая показания». Вот я и придерживаюсь. Просто сейчас меня немного пояснение Хартмута сбило: так-то, если правильной хронологии следовать, сначала в разговоре мешочки всплыли, и уже потом, в контексте музыкальных шмилов, Розмайн о тех концертных песнях вспомнила. Итак, мысль о первоначальном варианте мешочков пришла мне на ум, когда Лазафам мои чайные принадлежности достал. Я так понимаю, в той сумке какие-то круги расширения пространства вышиты?       — Лично мною модифицированные. Хочешь их изучить?       — И использовать.       — Полагаешь, в этом есть необходимость? Мне нужно напоминать, что твоими вещами обязаны заниматься слуги?       — Которых я, в свою очередь, буду возить в своем зубробусе. Я помню об этом. Я собираюсь использовать их в небольших вшитых в одежду и скрытых в деталях украшений мешочках. За счет кругов решается вопрос объема и, как следствие, частично — маскировки.       — А в них ты планируешь носить то самое добро, отсюда название?       — Ты уловил суть. Над полным комплектом экипировки, количеством мест скрытого ношения и схемой расположения нам еще предстоит поломать голову, но для начала надо изготовить хотя бы один прототип. И, наверно, не стоит посвящать в подобное простолюдинов, верно? Может быть, придется подобрать и обучить серого служителя…       — Не нужно. С этим прекрасно справится Лазафам.       — Ты полагаешь? Так мой слуга буквально полон скрытых достоинств? Он еще лучше Рихарды, чем мне казалось раньше.       — Скорее всего, Рихарда справилась бы с задачей еще быстрее.       — Но перед этим с нее пришлось бы брать клятву неразглашения. Лазафаму я доверяю больше. Ладно, это все дело будущего: сначала отчитаться, потом со срочными проблемами разобраться, и только тогда можно развлекаться и отдыхать.       — Ты сказал, «первоначальный вариант». Какой второй?       — Верно, второй тоже есть. Как я и говорил, идея со скрытыми мешочками пришла мне на ум, когда я отметил, как безукоризненно Лазафам со своими обязанностями на внеплановом чаепитии справляется. И, чтобы не забыть, я попросил его записать ее в свой диптих, чтобы потом передать отсутствующему Хартмуту.       — Что я слышу? Ты отправился куда-то, не взяв с собой Хартмута?       — Понимаю, для самого непривычно звучит, но он в это время консультировал Матиаса. А чтобы не возбудить ненужного интереса к потайным карманам — сам название придумал, согласись, что стильно звучит? — вслух пришлось озвучить что-то более расплывчато-нейтральное.       — И ты не смог придумать ничего лучше, чем мешочек добра?       — Увы, номер с отвлечением внимания не прошел. Пришлось слету подбирать что-то подходящее под определение.       Попытавшись представить себе «что-то подходящее под определение «мешочек добра» помимо тех самых потайных карманов не удавалось — образ вышел настолько стойким, что буквально заслонял собой все остальное. А ведь сориентироваться требовалось моментально, чтобы не выдать себя фальшивой реакцией на вопросы собеседниц.       — И? Появления какой именно новой тенденции стоит ожидать в обществе?       В том, что тенденция приживется, он почти не сомневался: с таким-то звучным названием. Но дальнейшие объяснения вызывали все больше вопросов. Огромный шмил, которого планировалось брать в постель, чтобы… обнимать? С нагревательным элементом, к тому же? Нахмурившись в попытках ухватить ускользающую от него суть идеи — а зная Вильфрида, какая-то суть там быть просто обязана — Фердинанд въедливо уточнил:       — Все это хорошо, но при чем тут мешочек добра?       — А! Он будет на шею шмилу подвешен. На какой-нибудь ленточке или ошейнике.       — Зачем?       — Чтобы радовать хозяина приятным успокаивающим ароматом, дарить хороший сон и поднимать настроение сразу после пробуждения. К слову, песню для будильника — так я этого особого шмила назвать решил — тоже нужно будет особенную сочинить. Такую, чтобы с одной стороны придавала сил и на новые свершения настраивала, а с другой достаточно тихую, чтобы излишней бодростью не раздражать.       «И вот кем нужно быть, чтобы моментально нагородить все это для отвлечение внимания от важного вопроса? И как прикажете уже мне этого мастера-балабола не то, что контролировать, просто его деятельность отслеживать?» Вслух же Фердинанд сказал совсем другое:       — Одновременно тихая, но бодрая и заряжающая энергией? Мне будет интересно увидеть, что же у тебя получится в конечном итоге.       — Правда же? — оживившись, просияло его чудо. — Достойный вызов способностям, скажи? И надо будет обязательно программирующий текст подобрать, чтобы правильные идеи закладывать. День за днем, на постоянной основе. Тоже, если подумать, скрытое оружие в своем роде.       «Хорошо предупредил. Я теперь этот текст под увеличительным стеклом вдоль и поперек анализировать буду, чтобы все следы «скрытого оружия» распознать»       — Это все?       — По первому дню более или менее. Напомни мне потом еще перед уходом с тобой один вопрос конфиденциально обсудить, а так можем двигаться дальше.       — Хорошо. Как вы провели второй день?       — В целом неплохо. Спасибо, что спросил. Провели второй тур учений, на охоту за ингредиентами с дедушкой слетали, потом мы с Хартмутом в лаборатории заперлись и камни для фонографов смешивали. Те, что под уже записанные песни, доделал и Бенно отослал, остальные твоего возвращения ждут. На кухне продолжились эксперименты со специями, забежал к Розмайн порепетировать нашу дуэтную песню… ну вот, собственно, и все. Тихий, приятный день получился.       — Лазафам, Хартмут, вам есть, что добавить?       Слуга задумчиво покачал головой, в то время как Хартмут сдержанно, но с блеском в глазах выдал:       — Конечно. Никак нельзя упустить, что именно тогда господин Вильфрид впервые явил миру потрясающего воображение ездового зверя.       — Что-то еще более потрясающее воображение, чем зубробус?       — Несомненно. Но может быть, господин Вильфрид сам расскажет об особенностях своего боевого товарища?       — Боевого товарища? А знаешь, Хартмут, ты ведь, как всегда, самую суть ухватил. Крайне удачный выбор слов. Мой зельбелахен — именно что боевым товарищем получился, а не каким-то там скучным ездовым зверем.       — Твой зельбелахен? Не герцогский лев?       — Так я же пока не герцог, верно? Значит, могу летать на ком захочу. Вот мне и захотелось более маневренного, гибкого, верткого и смертоносного. А зельбелахен… зельбелахен — это мечта. Помнишь, какую шикарную лекцию дедушка нам над его трупом прочитал? Длиннющие, острейшие и втягивающиеся по желанию когти; мощные челюсти, способные перемолоть в труху любые кости; потрясающая воображение выносливость; невероятная увертливость и прыгучесть, хитрость и изобретательность; способность пробираться по непроходимым местам… И сравнить вот это с каким-то чуть ли не деревянным львом, примечательным исключительно гривой и статью? В общем, выбора как такового у меня просто не было, за отсутствием конкурентов. Зато боевой зверь на славу удался. Когда мы его на охоте испытали, это что-то за гранью возможного. Слушается не то, что с полумысли, он как будто заранее предугадывает, что именно потребуется в следующий момент. Движется, как под благословением Штейфериз, хотя я специально сначала ничего не накладывал, чтобы способности самого зверя оценить. Прыжки мягкие и бесшумные, но какому-нибудь фельце сходных размеров хребет одной силой удара переломит даже не вспотев. Насчет гольце не уверен — нужно проверять — зато когтями и его гарантированно располосует. А как он ревет!       — Ревет?       — Как охотничий рог. У него и подслушал, кстати. А еще мне показалось, что он умеет учиться. Вот примерно, как Штернлюк у Ангелики. Слишком у него взгляд осмысленный. Цепкий, все подмечающий. Хороший взгляд. Такой, какой боевому товарищу и подобает.       С последним утверждением Фердинанд согласен не был. Хотя скорее даже не с тем, какой взгляд подобает или не подобает боевому товарищу. Он просто не мог представить себе в качестве боевого товарища ездового зверя. Это было настолько неестественное сочетание… ну вот каким изначально смотрелся ездовой зверь закрытого типа. «Закрытого типа», подумать только! Как будто их количество десятками исчисляется.       — Я надеюсь познакомиться с твоим боевым товарищем на ближайшей утренней тренировке.       — С удовольствием предоставлю тебе эту возможность.       — Хорошо. По второму дню все?       — Наверное. Если что-то еще припомнится, я скажу.       — Тогда переходим к третьему.       На пару секунд задумавшись — вероятно, выстраивал хронологическую цепочку — Вильфрид последовательно перечислил:       — С утра я смешивал осветительные камни для храма, а Ангелика с Дамуэлем под руководством Хартмута — камни посвящения имени.       — В твоей лаборатории?       — Разумеется. Или ты знаешь более подходящее и удобное место для смешивания в храме?       — Удобное — нет, подходящее — любое, в сравнении с тайной комнатой главы храма.       — А теперь добавь в уравнение необходимость присутствия наставника-Хартмута. Представляешь, какой переполох вызвал бы его визит в дом той же Ангелики, и какие слухи после него пошли бы гулять по столице. Аналогично с обратной последовательностью. Не уверен, что из них вышла бы хорошая пара. С Дамуэлем еще сложнее.       — Почему?       — Его присутствие в доме Хартмута объяснить в принципе никак нельзя. Следовательно, оно само по себе вызвало бы самый пристальный интерес. А потом мне от поваров сообщение передали. Случилось событие. Нет, Событие. С большой буквы. Только вообрази. Нашу кухню. Своим божественным вниманием. Сам господин Куокалур почтил!       Слова Вильфрида, сказанные невероятно торжественным тоном, вызвали секундное замешательство. И быстрые мелкие кивки сияющего Хартмута на заднем плане только усиливали ощущение сюрреалистичности происходящего. Служащий Вильфрида молчал, но он молчал настолько выразительно, что это бросалось в глаза.       — В каком смысле почтил?       — В прямом?       — Ты хочешь сказать, что на нашей кухне было засвидетельствовано сошествие бога кулинарии?       Кивки Хартмута и интенсивность его сияния заметно усилились.       — Я хочу сказать, что на ней было засвидетельствовано его присутствие. Сошествие — чересчур сильное слово.       — Мне нужны подробности.       — Разумеется, это событие достойно самого детального освещения. Уже сейчас, оглядываясь назад, мы с Лукашем и Хансельмом пришли к пониманию, что господин Куокалур давно приглядывал за нашими начинаниями. Временами они замечали, что из посуды во время готовки или прямо перед подачей только что приготовленных блюд вдруг кусочек-другой исчезал. Причем каждый на другого думал, что тот просто пробу снимал. Ну снял и снял, дело обычное. Так бы все и продолжалось, не случись моей инициативы со специями и сахаром. То новое блюдо, о котором я в контексте первого дня уже говорил, хотя и получилось крайне интересным, но, как это бывает с любой новинкой, требовало доработок. Чем мои повара и занялись через день.       — Через? Не на следующий?       — Я предложил отложить, поскольку на второй предполагалась охота, где можно было разжиться бесплатным мясом для экспериментов.       — Мясом? То есть, подожди, ты хочешь сказать, что в состав твоего «шедевра» входят мясо, специи и… сахар?       — Прекрати гадать, Фердинанд. Не порть себе сюрприз. Если пробовать что-то с заранее сформированными ожиданиями, рискуешь испытать разочарование чисто от несоответствия. Я обещаю, что ничего подобного ты еще никогда не ел.       — Даже не сомневаюсь.       — И это блюдо понравилось богу кулинарии. Я продолжу, если не возражаете? Итак, на следующий день после охоты, снабдившей моих поваров разными видами филея, те начали творить. Крошечными порциями, тщательно записывая вносимые в рецепт изменения и темпераментно споря в процессе. И вот в какой-то момент оба они вдруг замерли, поскольку предмет спора засветился белым огоньком, после чего медленно поднялся в воздух и поплыл в сторону плиты, чтобы утопнуть в готовящемся соусе. Повара мои молодцы: сразу же осознав, что только что случилось, они приняли молитвенную позу и поблагодарили бога за совет, после чего Лукаш бросился помешивать соус, а Хансельм за мной послал. Когда мы прибыли, все варианты блюда уже были к подаче готовы, так что я распорядился одну порцию господину Куокалуру собрать и к его алтарю поднести. Там прочитал короткую молитву-обращение с просьбой принять подношение, после чего прямо на наших глазах еда, окутавшись роем белых огоньков, исчезла с тарелки. Пришлось срочно Бенно вызывать.       Неожиданный поворот сюжета заставил Фердинанда нахмуриться. Он еще не успел осознать все последствия утверждения, что как минимум один бог постоянно наблюдает за ними и таскает еду из кухни, и вдруг торговец бумагой и тканями? Он-то тут при чем?       — Зачем?       — Дал команду к следующему дню найти и принести посуду с выполненными в красно-белой гамме узорами. Глубокие и плоские тарелки и чайные пары. Я спросил его, и господин Куокалур ответил, что столовые приборы не обязательны, а вот посуду себе по вкусу он выберет. Потому что, если уж сам бог проявил интерес к нашей кухне, мы просто обязаны отреагировать соответственно.       «Да уж, это вам не божественные дары», — промелькнуло в его голове, но Фердинанд тут же осекся. Слишком уж явной была получившаяся параллель. Предоставление божественных даров было обязанностью синих священников, но почему это называлось именно так? Почему не дары священников служителям? Не потому ли, что первоначально первое и главное блюдо предназначалось именно что богам. И устав ждать предназначенного ему, бог сам взял дело в свои руки… Подавив холодок нехорошего предчувствия, Фердинанд озвучил пришедшие на ум мысли.       — А знаешь, что-то в этом есть, — погрузившись в раздумья, серьезно ответил Вильфрид. — Меня еще раньше цепляло, как нелогично и нефункционально устроена схема жизнеобеспечения приюта, и действительно, название «божественные дары» явно не соответствует тому, что сейчас вкладывается в смысл этой концепции.       — Тогда каковы будут наши действия по данному вопросу?       — Прежде чем как-то реагировать, нужно провести тщательное расследование. Возможно, милостью Местионоры, Анхалтунг и Грайфеншан удастся найти необходимое в Священном писании или храмовых летописях. Хартмут, внеси, пожалуйста, пункт «изыскания в архивах» в мое расписание с пометкой «важно, не очень срочно». По времени, полагаю, они займут один-два колокола, максимум.       — Будет исполнено, господин Вильфрид.       — Хорошо. Тогда на чем мы остановились?       — На вызове Бенно.       — Именно, спасибо. Вызвал его ордоннанцем с текстом примерно следующего содержания — «Срочно. Бросай все и стрелой лети в храм», — в этот момент Фердинанд испытал невольное сочувствие к попавшему в фокус интересов его беспокойного подопечного торговцу, — а все время ожидания посвятил работе с документами. Потом, уже после встречи, занялись установкой осветительных камней. Ты не заметил, кстати?       Только сейчас, бросив быстрый взгляд по сторонам, Фердинанд отметил, что в комнате ощутимо светлее и как будто даже просторней стало. И так как врать по мелочам он не привык, то честно признал отсутствие внимания к незначительным деталям обстановки:       — Когда входишь в здание днем, каким бы ни было освещение, оно все равно кажется приглушенным.       — Хм. Здесь не поспоришь. Но все-таки, я считаю, что получилось неплохо: теперь хотя бы не придется краснеть из-за бедности обстановки в случае, если мой храм какое-нибудь высокопоставленное лицо посетит. Бедности и грязи, потому что тебя просто не было тут, когда мы светильники установили. Это было удручающее зрелище. Раньше мне казалось, что все еще не так плохо, а на деле просто полумрак многое скрадывал. Пришлось экстренную эвакуацию по храму объявить и воспользоваться масштабным вашеном: мой храм не может быть более грязным, чем рядовой магазин в нижнем городе!       — Ранее отмытый тобой же?       — Как будто кто-то станет настолько углубляться в детали.       — Хорошо, вы установили освещение, и все?       — Для одного дня, на мой взгляд, вполне достаточно. Еще были обычные утренние тренировки с рыцарским орденом, если уж совсем в детали углубляться, и обычный рабочий колокол, но их в принципе можно было не упоминать, как само собой разумеющееся.       — Переходим к четвертому дню?       — А там и говорить не о чем: твоего возвращения ждал. Под это дело оформил бумаги по трем законам, которые хочу через папу издать.       — Какие законы?       — На мой взгляд, ключевые. Хотя, возможно, один из них даже не закон будет, а так. Скорее, предложение, — Вильфрид выдерживал паузу, но Фердинанд на провокацию не повелся, терпеливо ожидая продолжения, и оно последовало: — Вот смотри, в чем именно определяется сила герцогства?       Как водится, вопрос был с подвохом. Испытывая огромное желание продолжить играть в молчанку, Фердинанд все-таки дал обтекаемый ответ:       — Зависит от точки зрения. Это может быть как магический потенциал, так и обороноспособность, экономическая сила или положение в рейтинге герцогств.       — Действительно, но даже из этого перечисления заметно, что многие из них, если не все, взаимосвязаны. И ключевым фактором можно выделить магический потенциал герцогства, или совокупный магический потенциал всех дворян герцогства. Следовательно, чем сильнее магический потенциал каждого отдельного дворянина, тем сильнее и влиятельнее герцогство, и, продолжая цепочку, тем надежнее его обороноспособность, выше положение в рейтинге, способность создавать и задавать тенденции и косвенно влиять на соседей в том числе экономическими методами.       — Я так понимаю, все это было сказано, не предваряя объявление о расширении доступа к первой ступени твоего метода сжатия?       — Все верно. Я не собираюсь увеличивать число приобщенных к методу сверх необходимого.       — Тогда как именно ты планируешься увеличить магический потенциал дворян герцогства?       — Увеличив их самодисциплину и мотивацию к самосовершенствованию.       Это прозвучало настолько нелепо, что Фердинанд даже не стал комментировать всю абсурдность заявления. Лишь приподнял брови, отражая весь свой скепсис относительно самой идеи. Самодисциплина, серьезно? Каким образом она может вдруг резко найтись у тех, у кого ее изначально не было?       — А если от противного зайти? Что сейчас мешает людям, от чего у них буквально руки опускаются?       «От лени, отсутствия внутреннего стержня, той самой мотивации и самодисциплины»       — И отчего же?       — Потому что они просто не видят смысла в лишней работе над собой. Их статус определен раз и навсегда при крещении, и оттого, будет в конечном итоге магии чуть больше или меньше, ничего существенно не изменится.       — И ты, получается, хочешь дать людям возможность изменить их статус? Как?       — Путем экзамена, сходного с тем, что они при крещении держат. Установить четкие границы магической силы или некий порог для низшего, среднего и высшего дворянина, успешно пройдя через который, человек обретет возможность моментально поднять полученный при крещении статус. Потому что, будем честны, в семь лет мало кто из детей в принципе понимает истинный смысл крещения. Я, например, об этом не знал. И если бы не некая интуитивная установка, что мне по самому статусу положено показать немного больше, чем идущему передо мной высшему дворянину, скатился бы в высшие дворяне по умолчанию. Кто сказал, что помимо меня других таких детей нет?       Фердинанд хотел возразить, что второго такого уникума просто не может быть, но потом его «хоть сорок» и другие подобные перлы вспомнил, и язык прикусил. Потому что если бы он сам не общался с Вильфридом настолько плотно, то ни за что бы не предположил, что семилетний ребенок может играть так. А тот же Матиас получил от отца ничуть не лучшую школу жизни, чем Вильфрид от бабушки. Мог ли запуганный и подавленный ребенок оставить себе туз в рукаве, чтобы не привлекать излишнего внимания властного родителя? Вполне. Сделал ли он это? Теперь, когда мальчик доступ к методу Вильфрида получит, уже выяснить невозможно, но это не важно, ведь сейчас он в любом случае тем самым примером переросшего границу между средним и высшим дворянином станет. Вторым наверняка Лазафам пойдет, третьей — Ангелика. Даже не особо скрытая подоплека борьбы Вильфрида за права вроде бы всех дворян была кристально ясна, вот только при этом она не обесценивала самого жеста. Если Вильфрид добьется своего, резкий скачок популярности в глазах дворян ему будет обеспечен.       — Еще какие-то аргументы в пользу теории есть? — полуутвердительно заметил Фердинанд, даже не сомневаясь в положительном ответе.       — Скорее обоснование. Хотя кто-то мог бы возразить, что мое предложение попирает традиции и сложившиеся порядки, на самом деле за счет тех самых порядков и традиций руки у нас развязаны.       — Поясни.       — В каждом отдельном герцогстве — как великом, так и малом — сложился свой собственный уклад и свод законов. Как в Дункельфельгере все решается через диттер, а в Аренсбахе после назначения нового ауба все его братья и сестры в тот же момент по умолчанию теряют статус кандидатов в аубы и переводятся в высшие дворяне, так и мы ничем не связаны и можем действовать без оглядки на другие герцогства. Если мы захотим поднимать ранг дворян на основании их личной силы, никто не сможет запретить этого просто потому, что их не устроит наше потенциальное возвышение. Ведь если эта попытка обернется успехом, она создаст опасный прецедент, нарушающий уже сложившиеся порядки и угрожающий автономности остальных. Следовательно, чем затруднять самим себе жизнь — как это с успехом делается в Аренсбахе — почему бы нам, воспользовавшись сложившейся системой, не сделать все в точности наоборот, чтобы эту самую жизнь облегчить?       Усмехнувшись, мысленно Фердинанд поаплодировал очаровательной наглости и цинизму, с которыми Вильфрид попирал сложившиеся в их среде устои. Заставить работать на себя обременительные, сковывающие по рукам и ногам, мешающиеся на каждом шагу традиции, созданные по воле и исключительно в угоду интересам высоких герцогств? Легко. И те утрутся, потому что скорее всего даже не поймут до конца глубины и красоты предложенной схемы. Вот как изначально он пропустил мимо ушей мышиную возню в детской комнате. Какой-то там Эренфест, одиннадцатое герцогство, что-то поменяло в своей внутренней политике? Вместо пары десятков высших дворян у них теперь двадцать пять будет? Средних-то никто в принципе не считает и в раскладах не учитывает. И пусть, кому от этого хуже, кроме соседних с ним средних герцогств. Чем дальше он задумывался, взвешивая возможные негативные последствия и выгоды от подобного шага, тем привлекательней выглядела складывающаяся картина. И это только в первом приближении.       — Красивый, тонкий и достаточно неожиданный ход, — прервав молчание, признал он. — Разумеется, еще предстоит провести обсуждение, чтобы просчитать возможные варианты развития событий и подготовить наши действия с учетом них, но в целом мне нравится. К тому же не думаю, что подобная инициатива вызовет серьезное сопротивление даже со стороны Лейзегангов или сторонников бывшей фракции Вероники. Некое внутреннее брожение — возможно, но не больше, и в целом оно отвлечет внимание от ряда других шагов, что будет нам только на руку. Позволит, так сказать, спустить пар.       — Благодарю. Теперь давай второй закон рассмотрим. Он относиться к ожидающему Эренфест энтвикельну.       — К чему?       Фердинанду показалось, что ему послышалось. Ведь не могло же его чудовище на полном серьезе предложить капитальную, на уровне возведения с нуля, перестройку всего герцогства? Но зачем? На каком основании? А если бы вдруг крамольная мысль укрепилась в его сознании, он не настолько глуп, чтобы вываливать ее вот так на неподготовленного слушателя? Он бы как-нибудь издалека зашел. Задал наводящие вопросы, которые привели бы к однозначному и неоспоримому выводу: перестройке быть! Но зачем?..       — К энтвикельну, который мы планируем провести в столице. Точнее, в нижнем городе.       «А, речь хотя бы не о всем герцогстве идет, уже легче. Тотальную перестройку всего лишь нижнего города пережить можно»       — Кажется, я понимаю, куда уходят корни проблемы, но все-таки мне бы хотелось услышать историю целиком. Как тебе пришла в голову эта идея? В какие сроки, на чьи средства и как будет осуществляться энтвикельн? Какие аргументы ты приведешь в поддержку своего проекта?       Из дальнейших объяснений выяснилось, что все еще менее страшно, чем рисовало больное воображение. Вместо того, чтобы, выгнав всех простолюдинов из города, снести их деревянные постройки, на месте которых возвести солидные и гармоничные белые здания, Вильфрид планировал всего лишь создать точки приема биологического мусора и нечистот на манер имеющейся в дворянском районе канализации, после чего отмыть вашеном то, что есть.       — Камни магических зверей для золотой пыли можно будет добыть во время охоты за летним ингредиентом. Потом организуем что-то по типу того, как я в храме синих священников построил. Только касаться это будет герцогской семьи и тех последователей из числа средних и высших дворян, кто уже лапоньки сформировал. Полагаю, преобразование десятка средних камней или даже меньше в золотую пыль серьезным испытанием для них не станет. Кстати, Хартмут, запиши там еще: в ближайшее время поговорить с Юстоксом о Лейденшафте.       — Почему именно с ним?       — Потому что именно он легенду о Купальне богинь услышал. Ты сам говорил, что с местностью герцогства знаком разве что понаслышке, в то время как Юстокс излетал ее вдоль и поперек, практически под лупой изучая.       — Думаешь, существует что-то подобное, но касающееся летнего бога?       — Проверить точно стоит. Раз есть ночи Шуцерии и Фрютрены, кто сказал, что ночей или даже дней Лейденшафта и Эйвилиба с Гедульрих нет?       Внезапный оклик Хартмута прервал обсуждение:       — Господин Вильфрид, посмотрите!       Когда они, повинуясь указующему жесту, обернулись, их взглядам предстало поразительное зрелище. Напротив карты герцогства, как украшение висевшей на стене, сформировалось небольшое скопление синих, хаотично перемещающихся огоньков. Точно таких же, какие встретились им во время визита в купальню богинь, разве что за исключением цвета.       Пока остальные замерли, пораженные смелой догадкой о стоящих за явлением сущностях, Вильфрид встал и быстрым шагом подошел к карте.       — Хвала богам! — торжественно возвестил он, приняв идеальную молитвенную позу. — Позвольте уточнить, я имею честь общаться с господином Лейденшафтом лично или же одним из его последователей?       Огоньки мигнули один раз, после чего глава храма довольно кивнул и спросил:       — Могу ли я помолиться о нашей встрече в сей прекрасный летний день, благословленный вашим высоким присутствием?       Последовало повторное одиночное мигание. «Вы можете», — эти слова отпечатались в мозгу Фердинанда сами собой.       — О могущественный Лейденшафт, прошу, примите мою силу в знак почтения и благодарности за ваше благосклонное внимание и покровительство.       Эти слова, прозвучавшие настолько естественно и без малейшей запинки, могли бы обмануть кого угодно, но Фердинанд был уверен, что ни в текстах официальных молитв в Священном писании, ни в более поздних храмовых записях нигде не упоминались обращения непосредственно к богам. А значит, сейчас был еще один пример безупречной импровизации или тщательно продуманной заготовки, заранее подготовленной именно на такой случай. С Вильфридом с равной вероятностью верным мог оказаться любой вариант. Пока он отвлекся на размышления, диалог продолжился:       — Получается, прямо на территории герцогских земель, в сторону Лейзегангов? Невероятно удачно. Это сооружение или природный объект? Значит, природный. А какие-нибудь ориентиры там есть, вот как статуи, указывающие начало дороги к Купальне Богинь, или привязка к месту не сильно важна, а задана, скорее, как область? Не сильно, понимаю. Могу я попросить еще разъяснить вопрос времени: дневное или вечернее?       Мигнув один раз — [День] — и выдержав короткую паузу, огоньки тут же дали второй ответ, противоречащий первому — два коротких сигнала. [Вечер]       — Дневное, переходящее в вечернее? — задумчиво предположил Вильфрид, на что получил подтверждающий ответ. — Хм… это, случайно, не может быть ритуальной охотой с последующим пиром?       [Да]       «Вот как вообще можно было по тем скудным сигналам к этому прийти?» Его чудовище тем временем продолжало своеобразный диалог:       — Касательно меню: больше основных или десертных блюд? Основных. Мясных или гарниров? Мясных. И, разумеется, алкоголь?       Огоньки замерцали продолжительно, с повышенной интенсивностью.       — Много алкоголя, понимаю. Скорее крепкого или легкого? Крепкого. И, может быть, пива? И пива побольше. Сделаем.       После обстоятельного и крайне сердечного прощания, когда синие огоньки уже потухли, комната погрузилась в долгое, благоговейное молчание. Каждый переживал момент священного откровения по-своему. Фердинанд не знал, что именно вынесли из свершившегося Вильфрид и его служащий, сам же он прочувствовал во всей полноте сразу несколько вещей. Во-первых, боги не просто откликаются на молитвы, они вполне могут наблюдать за своими верующими в любой, даже самый тривиальный, момент времени. Самое ироничное, что Вильфрид неоднократно озвучивал простое и безыскусное утверждение «боги с нами», вот только Фердинанд никогда не полагал, что его стоит трактовать буквально. «Боги с нами всегда». Не после молитвы, не в особом месте, как он считал ранее. Ведь даже рассказ о явлении бога кулинарии на кухню он без колебаний вписал в свою картину мира, полагая, что тому способствовало очередное щедро данное Вильфридом благословение, привлекшее внимание бога, и крайняя необычность рецепта. В свете же вновь открывшейся информации следовало пересмотреть все, включая свое отношение к данному вопросу. И это отношение было тем самым во-вторых. В отличие от спокойного принятия и благодарности Вильфрида, в нем самом идея о постоянном внимании со стороны богов вызывала крайне сложные, далеко не положительные эмоции. Ему тяжело было свыкнуться с мыслью о постоянном оценивании, суждении и необходимости соответствовать стандартам, о большей части которых имеется крайне слабое и туманное представление. Действия и желания богов противоречивы, их слишком много, и если уж они умудряются враждовать даже между собой, как простым смертным выбрать правильную линию поведения? Все это вызывало тяжесть в груди, головную боль и подсознательное раздражение. Как только с этим справляется Вильфрид, с его манией раскладывать все по полочкам и разбирать на составные части? Последний вопрос он озвучил вслух.       — Но ведь это очень просто, — с легкой долей удивления ответил его глава храма. — Стоит только принять, как данность, что мы — всего лишь люди и имеем право чего-то не знать, в чем-то ошибаться или заблуждаться. Главное — нести веру в сердце, исполнять свои обязанности наилучшим образом и держать глаза и уши открытыми. Боги мудры и не станут требовать от нас невозможного. Если ты живешь по чести и совести, почитая богов и данные в Священном писании заповеди, искренними ежедневными молитвами подтверждая свою веру и преданность, то они обязательно наставят тебя в твоих заблуждениях и не будут судить строго. Главное — преданность. Талант ли, компетентность — любые иные положительные качества и добродетели лишь следом идут.       Одухотворенное лицо Хартмута на заднем фоне лишь добавляло веса его словам. Вот кто впитывал каждое слово господина, буквально выжигал их в своем сердце и не шел, а стремглав бежал указанной тропой. Но хуже всего было то, что что-то подобное, пусть бы не совсем теми словами, Вильфрид уже говорил. Причем не раз и не два. Получается, до тех пор, пока ему самому не потребовались ответы, Фердинанд не был готов услышать? «Держи уши открытыми», так? До той же Розмайн Вильфрид, помнится, смог достучаться практически сразу. А он — неотступно следующий за Вильфридом и наблюдающий все его действия с самого близкого расстояния, но при этом закованный в броню «здорового» скепсиса — эти ответы старательно игнорировал? Ведь были звоночки. «Да, господин главный священник?» Не зря его тогда кольнуло эта фраза. Специально выделенная интонацией и паузой, предшествующей обращению, она не звучала язвительно, скорее выражала искреннее недоумение. И если недоумение или даже разочарование Вильфрида еще можно было пережить, то разочарование богов? А в том, что их юный глава храма каким-то образом настроен или способен читать божественную волю, сомневаться не приходилось. Сейчас, оглядываясь назад, Фердинанд уже не мог с полной уверенностью сказать, что «исполнял свои обязанности наилучшим образом». Те, что касались хозяйственной части — несомненно, но была ли она основной для главного священника? «Считать мешки карфел?» Скорее уж, ему стоило первым присоединиться к тем божественным исследованиям, о которых с таким упоением рассказывал Хартмут, когда ему представлялась возможность поделиться новостями. Молитвы, службы, исследования — то, от чего у служащего Вильфрида огнем загорались глаза — и то, к чему до последнего времени официальный главный священник оставался полностью равнодушен. Получается, он твердолобее Розмайн? Хуже Хартмута? Вот кто точно бы оказался в роли главного священника на своем месте. Но мысли уступить это место юному дарованию у него не возникло, скорее жгучее желание защитить свое положение и азарт. «Значит, божественные изыскания? Прекрасно. В изысканиях я всегда лучшим был. Молиться утром и вечером уже в привычку вошло, так что тут даже не нужно ничего менять, разве что добавить энтузиазма». Решив спустить ситуацию на тормозах, чтобы потом в одиночестве спокойно продумать свои дальнейшие шаги, он молча кивнул, показывая, что принял ответ, и перевел тему:       — Так какие будут наши дальнейшие действия?       — Прямо сейчас я попрошу Хартмута послать весточку Бенно, чтобы он помимо красной, еще и с синей отделкой посуду искал. В это время мы с тобой обсудим тот личный вопрос, о котором я вначале совещания упоминал. Потом проведем собеседование с Лауренсом, чтобы отпустить его брата. Когда мне доложили, что ты вернулся, я велел организовать встречу на четвертом колоколе, а значит, совсем скоро время придет. Об остальных моих предложениях поговорим в другой раз. Не хочется делать это второпях, поскольку обсуждение может затянуться.       «Пока еще до твоего здравомыслия достучишься», — мрачно дополнил про себя Фердинанд. И хотя скорее всего Вильфрид не имел ничего такого в виду, уязвленное самолюбие нашептывало хлесткие фразы. К тому же он догадывался, о чем может зайти разговор наедине, и то направление также не предвещало ничего приятного. Сделав глубокий вдох, он собрался, загоняя негативные мысли поглубже. «А если, как любит Вильфрид, от противного зайти? Чем рвать жилы, чтобы пытаться обойти Хартмута, можно ведь для начала попробовать накопленный им опыт усвоить? Заодно и оценить его объемы»       — Хартмут?       — Да, господин Фердинанд?       — Ты не мог бы позже занести мне записи ваших с Вильфридом изысканий?       — Конечно, господин Фердинанд. Вас интересуют только они или в том числе мои записи, посвященные наблюдению философии господина Вильфрида?       — У тебя есть даже такое… Да, я хотел бы ознакомиться и с ними.