Сможешь ли ты простить меня?

Было решено перенести бывшего капитана "Возмездия" из пропахшей гнилью, сыростью и чем-то ещё, что било в нос, как пикантные специи, куда-то, где чище, свежее и спокойнее. Все вертели носами, не хотели помогать тому, кто мог в любую минуту прикончить их своими руками или руками чужими. Команда не отзывалась даже на округленные полные грусти и тоски глаза нынешнего капитана, что спасёт их из могилы, вернёт тот старый уют, который они считали чем-то неправильным, убогим для "крутых" пиратов, но таким тёплым и нежным. Будто тогда была их настоящая жизнь. Полная размеренности, спокойствия и тёплой подушки под головой, а над ними, как благородный, но до ужаса глупый ангел, сидел капитан и читал стишки, рассказы, пел колыбельные. Этого не хватало последний год. На корабле воцарился хаос, пропитанная смертью и солью дорогая древесина приводила в ужас, кровь на руках чужих и своих не давала покоя, а бриллианты, хотя скорее бесполезные безделушки для капитана, выбрасывались командой в море со слезами на глазах. Казалось, что Чёрная Борода вновь стал походить на грозу всех морей, но грозой он стал лишь для себя, штормом, что не стихает день и ночь, воем сирен, от которого уже не дрогнет сожжёное сердце, а уши сворачиваются в трубочку. И этот шторм губит не только его самого, но и всех, кто окружает этого Дьявола. Мужчина сходил с ума каждый день всё сильнее, выдумывая больше и больше идей, как нарваться на то, что нельзя избежать, на то, что кличат "смертью", но она, как неверная жена, уходила к другим, к тем, кто не жаждал её так сильно, как Чёрная Борода. Вновь открыть глаза было тяжело, тяжелей, чем все его подвиги, все его проигрыши, чем ноша в глубине грудины о нежном пирате. О пирате, который предал его. Даже его голос, такой тихий и спокойный, сейчас звучал в ушах, отдавался эхом и доносился до самого сердца, что не могло остановиться бешено колотиться не то от волнения, не то от чего другого. Тепло чужого тела казалось разливалось по телу пирата, начиная от кончиков пальцев руки, поднимаясь выше, влезая в самую душу и без оговорочно заставляя раскрыть глаза. Тёмные брови сгустились, от чего меж них образовалась складка, ресницы дрогнули, а губы будто вмиг попытались поймать воздух. В голове замельтешили мысли, смешанные с дурной нетерпимой болью, которая въедалась в черепушку и отдавалась в другие части тела. То в руку, то в ногу кольнёт, но сильнее всего кольнуло в сердце, как только пред рассеянным и помутнённым взглядом явилось лицо Боннета. Эдвард пробудился в своей каюте, по совместительству старой каюте Стида Боннета, из которой Борода вышвырнул в море всё, что могло напоминать о нём. Но может Тич и быстро справился со своей задачей - избавиться от вещей, но от воспоминаний и от приторного запаха одеколона и мыла, он избавиться не мог долгое время, а от одного и до сих пор. Чёртовы полы, чёртовы стены и картины, потойной вход и пустые пыльные полки от книг, всё напоминало об их тихих вечерах, разговорах, где раскрывали душу, отрывая по клочку и отдавая внушительную часть себя, как не отдавали ещё никому. Чувство, что они знают друг-друга так долго - не исчезало, в один момент просто превратившись в воспоминания, такие же, как и все остальные. Удручающие и гадкие. Но лишь со стороны Эдварда Тича. Стид думал и рассуждал совсем иначе. В отличие от своего друга, он не выбрасывал все мысли, не закрывал их в черный ящик, наоборот, собирал по крупицам то, что по глупости мог забыть или тогда не предать этому значения, он ворошил и ворошил коробку с памятью, надеясь не забыть ни одного прикосновения, ни одного тёплого взгляда или довольной широкой улыбки, которую он видел так не часто от того, кого любил. Мужчина жил мыслью лишь о нём, о том, кто мучал по ночам, являясь во снах, кто мучал на яву, будто специально подсылая мысли о себе. Но он не учёл одного. Стид беспощадно ранил, он прорезал острым холодным лезвием меча чужую грудь, прокручивая и врезаясь лишь сильнее, сам того не зная. – Стид? – прохрипел капитан, щурясь, приглядываясь в чужое лицо. Глаза были прикрыты, губы от лёгкой дремоты раскрылись, а брови совсем не сильно взмылись вверх, будто снится ему что-то волнительное. Боннет сидел неподалеку от места, что раньше он называл кроватью. Дряхлое изломанное и изрезанное кресло было под ним. Странным казалось, как от мебели этой ещё ножки не поотлетали. Рука кудрявого блондина покоилась в крепких объятьях чужой ладони, которая подрагивала, пальцы вольно и невольно то сжимались в попытках до хруста костей прочувствовать всю мягкость бледной руки, то разжимались, не находя больше сил держаться. – Стид, – прохрипел Эдвард чуть настойчивее, громче насколько мог, но и этого было недостаточно, чтобы пробудить уставшего пирата напротив. Чёрная Борода стал подниматься. С крехтеньем и тихими проклинаниями всего сущего, он наконец смог удержать равновесие, встал на почти твёрдые ноги, как мигом они подкосились. Он оступился, пригибая колени и падая на деревянный пол, что скрипнул под весом, одна половица чуть не треснула. В ухо влетел чужой удивленный вдох, он заставил поднять карие глаза выше, встречаясь с чужими, голубыми, чистыми и ни капельки не замутненными. Эдвард таким похвастаться не мог. Его тяжёлый взгляд был готов пробить стену насквозь, как пуля. – Эд! Эдвард, – взволнованно выдыхая прошипел Боннет, подаваясь и наклоняясь вперёд – ты так меня напугал, чёрт. Тич глубоко дышал, не в состоянии произнести ни слова. Уши резал голос, что казался противным и гадким, и одновременно сладким и мягким. Не было сил его слушать, хотелось закрыть уши, да глаза, лишь бы не видеть. – молчи, – прорычал пират, – молчи... Боннет. Тот и правда замолчал. Он не мог ни слова произнести, только лицо его менялось, становилось ужасно тоскливым, как и глаза, что вот-вот были готовы наполниться слезами. Стид поджимал губы, крепко вцепившись пальцами в кресло. Нет, нет, нет, Эдвард знал это выражение лица, он помнил, что следует за ним. Это не была игра на чужих чувствах, никакого притворства, только настоящие и по правде горькие чувства всегда было видно на лице слишком уж эмоционального пирата. Грустит? Так сразу в тревогу и уныние, поджимая хвост. Радуется? Так улыбка до ушей, аж губы трескаются. Злится? Вот, кто по-настоящему страшен в гневе, хмуря светлые брови и сжимая зубы. Эдвард боялся признавать, что знает Стида Боннета наизусть, но ещё больше боялся, что тот Стид Боннет изменится, но... Нет. К добру или счастью он всё такой же. Глупый, несуразный, но от этого не менее прекрасный, чувственный, знающий, как и кого задеть своей "массивной агрессией"... то есть "пассивной", да, точно. – я ждал, когда смогу встретиться с тобой... – осторожно, будто наступая на тонкий лёд и боясь провалиться в ледяную воду, что затянет его в свою пучину, стал шептать Стид – и извиниться. Плавно пират сполз с кресла на пол, устраиваясь напротив Бороды. – но кажется ты хочешь только... чтобы я ушёл. Эдвард молчит. Невыносимо молчать, когда хочешь сказать столько, сколько не говорил за всю жизнь. – почему ты молчишь? – вновь шепчет он, потянувшись убрать пряди волнистых волос, которые выпали из пучка, небрежно лёжа на лбу – Эдвард... Эд, Эдвард, Эдвард, Эдвард! Эд! Эд! Эдвард, Хватит! Капитан, что злобно смотрел чёрными глазами исподлобья был готов взорваться. Он крепко схватил бледное запястье, которое выглядывало из под белой рубахи, потянув на себя. Их лица оставались в считанных сантиметрах друг от друга. – ты самый глупый, наивный и я всем телом призираю тебя, Стид, я ненавижу... Ненавижу тебя, – процедил сквозь зубы Чёрная Борода. – мне кажется, ты пытаешься сделать мне больно, как и я тебе... Последовал тяжёлый страдальческий вздох. – видимо ты прав, Стид, грёбанный, Боннет. Эдвард подался вперёд. Он накрыл чужие губы своими так резко, что они оба казалось дрогнули. Этот поцелуй отличался от прошлого. Энергетика его была совсем другой. Никакой безмятежности и уверенности в завтрашнем дне, только рвущаяся наружу боль, поиск утешения в чужой ласке и горькие противные слёзы, которые обжигающе текли по смуглым щекам. Холодные ладони Эдварда ловко легли на скулы пирата, притягивая его к себе ближе, скользя то выше, то ниже, он пытался найти самое теплое место на чужом теле, чтобы погреться. Погреться после такой завывающей зимы в его сердце. Покусанные и израненные губы Бороды судорожно метались от розовых губ, до щёк, подбородка. В какой то момент стало казаться, что всё это затяжной сон, из которого Эдвард больше никогда не будет в состоянии выйти. Будто кома, которая не отпустит, как то предсмертное состояние. Сейчас их губы разъединятся и Эд провалиться в тихое и спокойное небытие, где ничего не будет. Ни Стида, ни моря, ни печали или разочарований. Ни-че-го. От этих мыслей стало страшно. По-настоящему страшно. Боннет почти ничего не понимал, он двигался в такт губам возлюбленного, отдавая Эду всего себя только бы он вновь не говорил ужасных вещей, только бы оставался здесь. Рядом. Но Эд ничего не скажет. В горле встал ужасный ком, который помешал даже дыханию. Мужчина сбился с ритма, он проскользил губами по губам, касаясь носом гладкого подбородка и утыкаясь лицом в плечо напротив. Губы придательски задрожали, а зубы впились в них, лишь бы не издать и звука, но тело не успокоить. Оно, как в мороз, дрожало, пальцы трепали воротник белой рубахи Стида, что поспешил укрыть такого сейчас ранимого и изнывающего от боли пирата в своих объятьях. – Эд, ты сможешь простить меня? – вновь шепотом говорит Пират - джентльмен. – а ты? – еле слышно подал голос он – сможешь простить меня за все слова, за то, что я творил? – ты в этом не виноват, мой милый, причина бед, что случилось со всеми вами - я, но никак не ты. Так что же, ты простишь меня? Забудешь это, как страшный сон? Как в ту ночь, когда хотел убить меня и отправить... В собачий рай. – на самом деле Стид до сих пор не понял, это какая то метафора или пиратский жаргон? – думаю, что могу. – тогда и я смогу. За всё, за что мог бы когда-либо простить. Так они и остались лежать на полу до самого утра, чувствуя, как корабль качают волны, наблюдая за восходящим солнцем и размышляя, сколько работы им предстоит сделать на этом повидавшем жизнь судне.