Бог мëртв

Маëи не хотел этого. Он не хотел видеть эту сцену. Над ним повисло затянувшееся молчание, которое было некому прервать. Было бы легче, узнай он об этом от кого-то другого; было бы легче, будь у него возможность увидеть лишь приведëнное в порядок, аккуратно лежащее в гробу тело, — и увидеть лишь спустя время, за которое его разум смог бы принять этот факт. Но он узнал об этом сам. Он был первым, кто нашëл его. Тацуми был мëртв. Маëи стоял над его телом. Маëи увидел в темноте очертания на полу, пока перебирался из одной части здания в другое по пустому коридору. Меньше всего он хотел узнать, что это был Тацуми. Нет, нет, — он не хотел бы найти чей угодно труп, одна мысль об этом звучала, как сущий кошмар, но будь это кто угодно, кроме Тацуми, — Маëи мог бы с этим справиться… Было бы легче, погибни кто-то другой. Было бы легче, если бы Маëи не смотрел на ещë тëплое тело Тацуми; он не хотел смотреть, но не мог отвести взгляд. Никто из них не мог двинуться: мышцы Тацуми больше не могли когда-либо напрячься; мышцы Маëи окаменели от ужаса, горло свело в болезненной судороге, напряжëнные ноги дрожали так сильно, что он мог упасть. Он увидел Тацуми, подбежал к нему, проверил пульс… Но чем он мог помочь теперь? Тацуми был мëртв. Мысль об этом отдавалась в голове болезненным ходом часов, — маятник внутри черепа двигался, перемалывая мозг, отправляя пульсирующие волны в виски, в глазницы, вниз, вниз, в горло, до самого желудка, — Маëи тошнило, из глаз вытекало что-то горячее, из всего его лица текло что-то горячее, тишина сама по себе стала давящим шумом, раскалывающим его голову с каждым повторением ритмической картины, — Тацуми мëртв, Тацуми мëртв, Тацуми мëртв. Тацуми оставил его. Изначально — когда Маëи нашëл его, — Тацуми лежал лицом вниз. Пытаясь растолкать его и прощупать пульс на шее, — чтобы исключить ошибку, хотя ошибиться сейчас было бы прекрасно, — Маëи перевернул тело, и теперь видел пустой взгляд из-под приоткрытых век. Тацуми… смотрел на него? Нет, нет. Он знал, что развернул тело Тацуми, видел его очертания, но рассмотреть направление взгляда не смог бы из-за темноты и обжигающих слëз, даже если бы захотел, — но образ Тацуми, лежащего на полу, отпечатался на самой сетчатке глаза, смешался с белым шумом, всплывающим под веками, и сквозь глазное яблоко обжëг болью до самого мозга; или же это мозг выжег изображение на сетчатке, изнутри наружу? Больно. Маëи помнил впавшие глаза мëртвых птиц и животных; мысль о том, что тело Тацуми со временем станет таким же, как те гниющие, изуродованные трупы… Собственные глаза заболели сильнее, их жгло всë более нестерпимо. Тацуми был мëртв. Маëи точно знал это, и картина трупного разложения, всплывшая в его гнилом, мерзком разуме, который всегда вылавливал отвратительные кадры в повседневной жизни и фиксировал взгляд на раздавленной автомобилем кошке, отброшенной на обочину, или разбившейся об окно птице, лежащей в листьях у стены, где еë наверняка никто больше не замечал, напомнила ему это — и напоминание было ударом по нему. Конечно, конечно, тело могут привести в порядок: он читал, он смотрел бессонными ночами о том, как гробовщики работают с телами сейчас и как работали столетиями назад, — человечество преуспело в том, чтобы заставить труп выглядеть не таким ужасным, каким он должен быть… Но вид того, как тело Тацуми будет гнить, всë ещë выжигал ему глаза и разум. Сама мысль о том, что Тацуми, его дорогой друг — заслуживает ли он называть такого светлого человека своим другом? — может гнить, может быть грудой мяса, пустой оболочкой без пульса, навсегда замолчавшим телом, которое рано или поздно разложится, превратится в прах, уйдëт в землю, станет абсолютным ничем, — сама мысль об этом казалась противоестественной, неправильной, неприемлемой. Он ничего не мог сделать. Этого не должно, не должно, не должно было быть, но это случилось: Тацуми умер, Тацуми больше никогда не заговорит с ним своим мягким голосом, не прикоснëтся к нему, Тацуми больше нет и не будет. Судорога, охватившая всë его тело, болезненно отозвалась внизу живота. Мышцы не слушались, сердце билось так сильно, глаза плавились, а мысли заполняли собой всë пространство между физической болью, так что он не сразу заметил, как тëплая жидкость пропитывает его штаны. Аммиачный запах ударил в нос, но Маëи уже ничего не мог ни на что повлиять. Он был отвратителен. Его единственный друг умер, и всë, что он мог сделать, — почти беззвучно рыдать и мочиться в штаны. Это не то, чего заслужил Тацуми. Тацуми был поистине святым человеком. Сейчас Маëи совершенно не понимал, почему сам Тацуми отрицал это. Он помогал окружающим людям расти, ненавязчиво формируя их, словно глину, своими тëплыми руками; направлял своих друзей, свою дорогую семью, по лучшему из возможных путей своим голосом. Маëи думал о себе, что не является человеком — лишь грязной тварью, что и доказал только что; но Тацуми, может быть, тоже не был человеком — но по совершенно другой причине. Тацуми был лучше любого человека, которого знал Маëи, и недостижимо лучше, чем сам Маëи. Несмотря на эту пропасть между ними, Тацуми всегда относился к нему — и ко всём вокруг — с той почти отцовской нежностью, какую, наверное, может испытывать лишь Творец к своему творению… Мягкое прикосновение тëплой руки к волосам. Улыбка, ежедневно улавливаемая боковым зрением. Маëи смотрел на то, как открываются губы, как звучит столь красивый голос — в нëм нет ни тени злости… Всепрощающий, всемилостивый. Видел ли Тацуми зло в Маëи?.. Да, конечно, такой святой человек не мог его не видеть, — но прощал, давал второй шанс, помогал справиться с болью существования. Вëл заблудшего агнца за собой. Бог не имел значения, если им был не Тацуми; но Тацуми мëртв. Может быть, христианский Бог тоже, раз допустил такую смерть. Маëи на дрожащих ногах смог снова подойти вплотную к Тацуми; он не хотел стоять над своим другом, возвышаться над тем, кто по всем качествам был выше, чем он, поэтому сел — упал — перед ним. Пол был холоден, и тепло Тацуми тоже, должно быть, постепенно уходило, и Маëи, не успев обдумать, обнял это чистое, святое тело, будто стремясь согреть. Как жаль, что он сам дрожал от холода. Как жаль, что он приносил другим лишь несчастья. Даже сейчас. Тацуми больше не мог его согреть, не мог его разуверить в том, что он проклят и грязен. Маëи почувствовал горькую желчь во рту, думая о том, насколько он эгоистичен даже сейчас. Он прижался к телу Тацуми сильнее и почувствовал свой пульс, грохочущий во всём теле. Было бы лучше, если бы из них двоих умер не Тацуми. Всем было бы лучше. Было бы лучше, будь Тацуми жив. Если бы Тацуми был, и был всë так же добр и спокоен. Аминь. Маëи, всхлипывая, запустил холодные руки под рубашку Тацуми и прижался к нему сильнее. Тацуми был таким святым, недосягаемо прекрасным, ослепляющим своим сиянием, но, кажется, мог бы полюбить Маëи… Рваные мысли болезненно пульсировали в голове. Тацуми был так добр. Тацуми наверняка простил бы Маëи даже за самый греховный поступок. Окружающая густая тишина, казалось, давила на них, на их два тела, будто прижимая их друг к другу. Маëи прикусил нижнюю губу, стараясь сдерживать дыхание — он хотел быть тише. На всякий случай. Ему не нужно было, чтобы его нашли, не сейчас, когда уже всë равно слишком поздно. Он не хотел покидать Тацуми. Он хотел прикоснуться к нему больше… Если бы Тацуми был жив, Маëи чувствовал бы, как восхитительно вспотела его кожа под одеждой. Если бы Тацуми был жив, он бы наверняка успокоил Маëи и нежно погладил его по волосам. Или нет. Может быть, он оттолкнул бы его. Мысль об этом чуть не заставила его горестно застонать в голос, но сдавленное напряжением горло не издало ни звука. Было сложно найти в себе силы отстраниться от Тацуми, было сложно стянуть с себя одежду своими негнущимися — будто трупом здесь и вправду был не Тацуми… или не только Тацуми, — руками, но он смог. Кожу промежности и бëдер, запачканную мочой, обожгло холодом. Колени больно тëрлись об пол, когда он приподнял и усадил к стене Тацуми, чтобы затем начать раздевать его. Маëи был вплотную к его лицу, пока расстëгивал рубашку. Делал это медленно, пытаясь успокоиться, чтобы не наделать глупостей, как будто он не делал глупость прямо сейчас; нет, нет, это была не просто глупость — страшный грех! Он прикасался к Тацуми так, как никогда не смог бы, если бы… Если бы Тацуми был жив. Если бы Тацуми был жив, он бы не позволил? Маëи хотел верить, что, будь Тацуми жив, он мог бы полюбить Маëи целиком и полностью — в том числе и его греховное тело. Осталось только проглотить вновь подступившую к горлу тошноту. Может быть, однажды Тацуми поцеловал бы его, а затем… Он провëл руками по теперь обнажëнному животу и мягко коснулся своими губами губ Тацуми. Невинный, почти детский поцелуй. Возможно, Тацуми в первый раз поцеловал бы его точно так же. Возможно, Тацуми стал бы гораздо смелее в дальнейшем; без опыта, но полный стремления выразить все свои чувства, он бы наверняка целовался немного резко и всегда мягко извинялся бы после. Как будто Маëи не хотел бы, чтобы Тацуми был ещë грубее. Как будто Маëи не хотел бы быть униженным. Маëи был готов стерпеть от Тацуми что угодно, и ещë очень многое он не терпел, а наслаждался бы этим — греховно, греховно наслаждался бы; Тацуми действительно мог бы терзать его и получить в ответ выдавленное из умирающего, возбуждëнного тела искреннее «спасибо». Конечно, Тацуми не поступил бы так с ним. Он был выше издевательств над другими, и удовлетворять чужие мазохистские наклонности тоже навряд ли бы стал. Снова — горечь во рту. Воспоминания смешались с нелепыми фантазиями, образ Тацуми извратился в противоречивой идеализации, но имело ли это смысл отдëргивать себя от этого сейчас? Тацуми был здесь, был рядом с ним; его Тацуми. Маëи осторожно — благо, дрожь в руках немного утихла, и даже холод стал ощущаться менее остро, — расстегнул штаны Тацуми и спустил их вниз. Сделал несколько глубоких вдохов и выдохов — чтобы немного успокоить своë волнение, и мягко прикоснулся к члену Тацуми сквозь бельë. Пришлось прикусить губу, чтобы сдержать нахлынувшую радость: он действительно прикасается к телу Тацуми, к этому святому, священному телу! И это тело так благосклонно к нему… Набухший член так восхитительно ощущался под его пальцами. «Ангел похоти». Конечно, он читал об этом: схожее с эрекцией набухание гениталий во время смерти, которое сохраняется после неё… Ему хотелось бы представить, что это была эрекция живого тела; ему, конечно, хотелось бы, чтобы Тацуми был жив. Но слова «ангел похоти» в каком-то смысле перебили желание сбежать от этой действительности, где Тацуми мëртв. Может быть, ангелы действительно готовы дать погибшему ощутить последнее в его жизни удовольствие. Он сглотнул слюну, накопившуюся во рту от восторга, и начал осторожно двигать рукой по члену Тацуми. Под пальцами было так влажно… Не сдержавшись, он наклонился и прижался лицом к члену; вдыхая смесь запахов тела — пота, мочи, — Маëи высунул язык и облизнул пенис ближе к основанию. Да, это был Тацуми. Прямо перед ним, над ним, на его языке… Был бы Тацуми жив — положил бы он руки на голову Маëи? Мог бы потянуть его за волосы, толкаясь глубже в его рот?.. Предавшись этой фантазии, Маëи поднял взгляд — но вместо раскрасневшегося лица и влажных глаз столкнулся с мëртвым, застывшим лицом. Он замер всего на секунду. В конце концов, он собирался дать Тацуми, вероятно, первое, и точно последнее для него удовольствие. У него самого было не так уж много опыта с другими людьми: фантазии в одиночестве и мастурбация заменяли ему секс, но он старался изо всех сил. Ради того человека, который принял его. Ради этого момента единения. Маëи жадно глотал слюну, смешанную с пахучими телесными жидкостями Тацуми. Как жаль, что это были остатки; как хорошо, что они не пропали зря. Маëи собирался получить всë до последней капли. Немного отвлекала необходимость следить за зубами — страх навредить Тацуми не исчез даже сейчас, — но он приспособился удивительно быстро. Может быть, потому что он ждал этого так долго. Вкус Тацуми, его запах, — всë было идеально. Маëи хотел бы слизывать его пот, глотать его сперму, пить его мочу, если бы он позволил; Маëи был готов отдать ему своë тело в качестве игрушки и был бы счастлив знать, что служит на благо Тацуми. Раболепие было в его крови, и чужая невинная доброта лишь распаляла это постыдное качество. Он собирался служить прямо сейчас и дать своему дорогому другу то, что тот, как думал Маëи, так и не успел познать. Теперь это не считалось бы грехом Тацуми, верно? Маëи понимал, что эта вина ляжет на него одного целиком и полностью. Впрочем, он всë равно не верил в того Бога, которому молился Тацуми. Верил ли сам Тацуми?.. Поклонялся ли своему христианскому божеству, как обычный смертный? Странная мысль об этом пронеслась в голове Маëи. Или, может быть, он сам был воплощением Бога — и есть до сих пор? Он вытащил член изо рта, но не отстранился, продолжая жадно облизывать его. — И-извини… У меня нет с собой смазки, я н-не готовился, так что придëтся немного повозиться… — Маëи горячо выдохнул на мокрый член перед своим лицом, а затем засунул в рот свои пальцы, покрывая их слюной. Пришлось сесть на пол, чтобы удобнее было растягивать себя; он с усилием вставил в себя сразу два пальца, на удивление, почти не чувствуя боли. — В-вот видишь… Это может быть грязно, мне жаль, — Маëи нервно хихикнул, при этом раздвигая ноги шире, будто показывая процесс Тацуми, — но я постараюсь, чтобы тебе было приятно! К-как можно скорее… Учитывая то, как спешно и грубо он двигал в себе пальцами, сосредоточенный на цели, было неудивительно, что слюны ему быстро стало не хватать; он хотел сделать всë как можно быстрее, хотел соединиться с Тацуми, отпеть его тело — даже если оно было лишь одним из возможных воплощений божества, — лучшим из способов, и раз уж этот процесс по его вине уже был достаточно странным, то… Его щëки заметно потеплели, когда он осторожно направил свой уже вставший член вниз, между своих же расставленных ног. — И-извини, т-ты не против? Это… это отвратительно, я знаю, но… но… можно попробовать… Маëи не смог продолжить; он прикусил губу, чувствуя, что член становится лишь твëрже. В темноте он видел силуэт Тацуми, видел его голову, прислонëнную к стене… Тацуми… наблюдал за ним? Сейчас эта мысль возбуждала до неправильного сильно. Воспалëнный мозг так ясно видел в темноте взгляд фиолетовых глаз, направленных прямо туда, на его порочное тело… Но в этих фиолетовых глазах не было осуждения. Лишь страсть. Второй рукой Маëи с постепенно нарастающей силой надавил на низ своего живота, при этом расслабляясь, насколько это возможно. Делать это намеренно оказалось сложнее, чем он думал: стыд, физическое возбуждение и привычка мочиться лишь в отведëнных для этого местах мешали какое-то время, но вскоре моча — горячая, будто обжигающая и уретру, и кожу между ягодиц, — потекла по его собственной промежности. Радостно и нервно посмеиваясь, Маëи, продолжая мочиться, двигал пальцами внутрь себя — пытался покрыть жидкостью себя снаружи и внутри, чтобы ещë немного облегчить вход… Для Тацуми. Для Тацуми. Он делал это ради Тацуми, хоть и наслаждался этим явно больше, чем следовало бы. Движения пальцев распаляли Маëи сильнее, но не могли вытрясти из его головы вновь нахлынувшие мысли: как же так вышло, что ангелом для такого святого человека оказался такой жалкий, жалкий тип, годный лишь для того, чтобы быть человеческим туалетом? Всë в этом было неправильно с самого начала, так почему же… Отстранëнно — будто тело принадлежало ему лишь отчасти — чувствуя, что вот-вот кончит, Маëи вытащил пальцы и осторожно сел на колени Тацуми. Если Тацуми — Бог, если Маëи так безусловно верит Тацуми и верит в Тацуми, то всë это должно иметь смысл. Бог есть любовь. Маëи испытывал трепет, Маëи делал это из сильнейшей в его жизни любви. Может быть, Тацуми похвалит его за это однажды. Может быть, Тацуми продумал всë это именно так. А пока что — Маëи со всей преданностью будет служить этому человеческому телу, оставленному ему прекрасным Тацуми… Их губы вновь сомкнулись в поцелуе, на этот раз — глубоком и чувственном. Рот Тацуми уже был немного более сухим и холодным, чем ожидал Маëи, но это лишь значило, что он в два раза усерднее целовал эти остывшие губы, облизывал этот неповоротливый язык, смачивая его своей густой и горячей слюной. — Тацуми-сан… — мягко прошептал Маëи, смотря прямо в фиолетовые глаза. Веки были открыты. В темноте он видел нежный взгляд. Маëи резко зажмурился, глаза горели, голова раскалывалась, маятник внутри черепа снова начал свой ход, перемалывая остатки здравомыслия, — здравомыслия ли? — твердившего, что всë хорошо. Тацуми любит его. Тацуми любит его. Тацуми любит его. Важно лишь это. Они соединились телами — Маëи осторожно ввëл член Тацуми в своë тело. Они вместе. Маëи положил голову на плечо своего любовника, неловко двигаясь. Ощущения были хороши, ощущения наполняли всë его тело, пока член Тацуми, приятно прохладный член Тацуми наполнял его кишечник. Запах, звук, осязание — всë сплелось, чувства сцепились вместе, неотделимо терзая раздробленный разум Маëи. Фиолетовые глаза. Поглаживание по голове. Мимолëтная улыбка. Запах телесных жидкостей. Этот член, который, вероятно, мог бы быть твëрже в других условиях, но это не было проблемой сейчас. Маëи хотел стать ангелом, хотел подарить наслаждение телу Тацуми, но в итоге сам погрузился в удовольствие слишком глубоко — и это удовольствие не было похоже ни на что, что он испытывал до этого. Бëдра дрожали, низ живота вновь был странно напряжëн, из члена что-то текло — и, Господи, он надеялся, что прямо сейчас из члена Тацуми тоже выходит моча, сперма, что-то иное, — прямо в его тело, в его живот, заполняя его всë сильнее и сильнее… Породи во мне новую жизнь, Господи. Оставь во мне своë семя. Оставь во мне часть себя… Потому что я не готов с тобой прощаться. Слëзы текли по щекам Маëи, когда он поцеловал Тацуми в его закрытые, как и прежде, веки. Всë было хорошо. Его тело, горячее, грязное тело дрожало от удовольствия, продолжая двигаться на члене Тацуми почти инстинктивно, — будто так и должно было быть, будто для этого Маëи и был создан, — но слëзы всë-таки текли, а в поцелуе было больше нежности, чем слепой похоти. Наверное, это и правда была любовь. — Спасибо, Тацуми-сан… — едва слышно сказал Маëи, насаживаясь на член до упора, чтобы прочувствовать его целиком… Маëи не заметил звука приближающихся шагов. Он не замечал чужого присутствия поблизости, пока не услышал испуганный крик позади себя.