Холодная ночь

      Такахаши просыпается от тихого шороха, вскидывает голову, осматриваясь, однако все находящиеся в лагере спят. Скользит взглядом по кустарникам вокруг них, однако те если и шевелятся, то от слабого ветра. Звук повторяется, и только тогда японец кидает взгляд вниз, замирая.       Он был готов увидеть всё, что угодно, но не сжавшегося в клубок актёра. Закрыв лицо локтем, Кейдж цепляется пальцами за кожу штанов на колене, сжимает явно дрожащие пальцы в кулак.       У Такахаши внутри что-то болезненно сжимается, щемит где-то в районе сердца. Он кидает взгляд вокруг них, но, кажется, он единственный оказался потревожен чужим горем.       Смотреть на такого Кейджа действительно больно, больно практически физически.       Смотреть не на растянутые в насмешливой улыбке губы, или вскинутые в очередной пародии брови, а на спрятанное за рукой лицо, искаженное от боли.       Японец делает несколько шагов, прежде чем опуститься на корточки перед не спящим мужчиной. Тот не слышит, сдавленно всхлипывает, до боли сильно впиваясь пальцами в кожу, душит в себе рыдание.       — Ты испортишь так костюм. — тихо произносит Кенши, а лежащий в ту же секунду замирает. — Я знаю, что ты не спишь. - И Кейдж вздрагивает, словно по всему телу прокатывается разряд тока.       — Расскажешь? — Такахаши мягко опускает ладонь на напряженное плечо, Джонни с места не сдвигается.       Молчит какое-то время, прежде чем убрать руку с лица. Он выглядит разбитым, сделанным из тонкого хрупкого стекла, от чего у Кенши внутри всё заходится предупреждающим звоном. Напряжённым звоном.       На лице Джонни смиренное отчаяние, боль, которую он даже не пытается скрыть.       — Зачем тебе это? Найдёшь отличный повод меня застебать? — чуть слышно фыркает Кейдж, в его голосе резкая издёвка, но Такахаши только мягко качает головой.       — Ты же знаешь, что не стану.       — Не станешь. — чуть слышно соглашается актёр, его голос теряется в шелесте ветра.       Джонни молчит, смотрит вперёд, куда-то в колено японцу и молчит. Внутри что-то вертится - вертится, болит, жжётся, ему хочется поделиться, поделиться хоть с кем-то. Но он не может, не может, не может. А затем Такахаши поднимается.       Кейдж уже чувствует вновь заполняющие глаза слёзы, однако за спиной раздаётся шуршание. И когда он поворачивает голову, то натыкается на чужую спину, её обладатель чуть слышно бормочет что-то, двигает собственное спальное место к нему.       — Что ты делаешь? — его шёпот дрогает, а от резкого движения с глаза катится слеза, только сам он недоуменно смотрит на самурая, который пожимает плечами.       — Мне спать холодно.       — что...?       Кенши наконец оказывается рядом и опускается, скрещивает ладони на груди, утыкаясь взглядом в небо.       — Сегодня много звёзд.       — А луна красивая? — тихо хмыкает Кейдж, наконец перекатываясь на спину. Чувствует плечом чужое тепло, которое спокойствием разливается по его собственному.       — Что? — непонимающе переспрашивает Кенши, но актёр только качает головой со смешком. — Красивая. — через несколько мгновений всё же отвечает Такахаши, и теперь очередь Джонни покоситься на него. Но лицо Кенши не меняется, он недвижно смотрит в темноту, на редкие сверкающие огоньки. И Кейдж не находит иного варианта, кроме как присоединиться.       И Джонни сказал бы что-то про теплокровных мерзляков японцев, только ему самому так промёрзгло холодно этой ночью, что говорить ничего и не хочется.       Он и не говорит, и засыпают они бок о бок. А если чья-то рука во время сна случайно окажется на чужой; если с утра пара ног окажется спутанной... что ж. На то воля судьбы и чрезвычайно тактильного актёра.       Ведь если кому и не плевать на это будет, то только им двоим.