Холодная ночь

В эту ночь Такахаши сразу уснуть было не суждено. — Кейдж. — шипит мужчина, вжимая актера в белье собственной кровати. Несколько мгновений назад тот, по всей видимости, решив соблазнить Такахаши, перебрался из собственной кровати на чужую, усаживаясь сверху. — Ты понимаешь, что за стеной. — Кенши кивает в сторону боковых стен. — спят наши же знакомые. Вечер у Мадам Бо стремительно заканчивался, отправляться куда-либо было уже поздно. Поэтому заночевать защитники Земли решили здесь. Кенши не был уверен в том, что изначально неплохая, как будто бы, идея разделить комнату с Кейджем, всё ещё таковой оставалась. Джонни в этой идее видел сплошные достоинства. — Боишься, Такахаши? — Джонни тянет, растягивает его фамилию так сильно, что та как будто и в рот ему не помещается. Он тянется выше, снова выдыхая чужую фамилию в приоткрытые губы. — А, Такахаши, боишься, что я буду слишком громким? Или за себя, Кенши? Такахаши толкает его обратно, опуская согнутую в локте руку на его грудную клетку, для надёжности. — Кейдж, это не разумно. — Да ладно тебе, сам говорил, что у нас короткая жизнь, так ведь? — он бежит пальцами по спине Кенши, спускается ниже, задевает пальцами оголённые руки под закатанными рукавами рубашки. — Я буду тихим, предельно тихим. — шелестит Кейдж, явно снова цитирует что—то, неизвестное Кенши, и скользит кончиками пальцев по уползающему под рубашку узору. — А ещё я хочу увидеть их все, татуированный. И Такахаши зачарован нескрываемым восхищением в чужом голосе. Зачарован настолько, что упускает момент, когда ладонь касается шеи и давит вниз, заставляя наклониться достаточно близко, чтобы Кейдж мог впиться в его губы. Джонни целуется так, словно в последний раз, проталкивает в приоткрытые губы язык, цепляя им чужой; пытается вжаться ближе, сильнее сминая податливые мягкие губы. Такахаши приходится запустить пальцы в короткие волосы, оттягивая Кейджа. В ответ тот лишь урчит невнятно и облизывается, не сводя глаз. — Ну что-о, Такахаши-и. — Джонни канючит словно ребёнок, тянется ближе, только пальцы ловят его за подбородок, удерживая. — Уже поздно давать заднюю. Вдруг это наша последняя встреча, я н... — Вот оно в чём дело. — обрывает его Такахаши, Кейдж видит, как брови за повязкой изгибаются, он хмурится. — В чём? — непонимающе переспрашивает актёр, прерывая попытки добраться до чужих губ. Он успел сказать что-то не то? — Последняя встреча? — Да позволь мне подраматизировать. Какая сцена будет хуже от д... — Джонни. Ладонь вновь давит на плечо, и, хоть Такахаши выставил её попросту для равновесия, Кейдж чувствует себя приколотой бабочкой. Хоть он и не может почувствовать на себе взгляда, он чувствует такую степень концентрации внимания, что становится не по себе. — Что. — Джонни чуть щурится, сдавленно выдыхая. — Ты какой-то дичайший кайфолом, Такахаши. Что тебе не скажешь, ты... — Джонни. — чужой голос настойчив, а брови всё ещё сведены. И Кейдж чувствует себя как в школе, словно его сейчас отчитают. — Да что ты заладил. Что сказал, то и думаю. Мы покинем ночлег той милой бабульки. Ты поедешь в Японию, восстанавливать клан; у меня невероятно гениальная идея для фильма. Ещё этот развод чёртов, наверняка она отожмёт у меня и особняк, и... не важно. — И тебя это устроит? — через несколько секунд спрашивает Такахаши, его лицо всё также сложно прочитать, и Кейдж теряется. — Конечно нет, что за глупости. Только какое это имеет значение, когда всё очевидно. — Очевидно, ха? Такахаши убирает ладонь с чужого лица, и у Джонни это место сразу колет неприятным морозцем. У него кровь внутри стынет, когда Кенши выпрямляется, отдаляясь. — Что ты... — он почти панически втягивает воздух, цепляя пальцами чужое бедро. — Куда... я. Слова застревают в горле, вместо ответа Такахаши скользит пальцами по пуговицам собственной рубашки. Делает это мучительно медленно, вытаскивает пуговицу из петли, одну за одной, и Джонни тянется пальцами, пытаясь ускорить процесс. Однако получает по руке, и опускает её обратно, онемевши смотря на японца. Тот от рубашки наконец избавляется, откладывая её в сторону. Его татуировки с рук и правда продолжают путь по грудной клетке. Кейдж шумно сглатывает. — Глупый ты, болван. — шепчет Кенши, склонившись к его губам. А потом целует. Мягко, нежно и аккуратно. Легко касается ладонью щёки, и Кейдж сдаётся, льнёт кожей к коже, даже не пытаясь углублять поцелуй. — Один я в Японию не полечу, а сценарий для "того самого великолепного фильма от самого Джонни Кейджа" не пишется за один день, за один месяц, Джонни. — Я думал... — Что я не захочу, да? Шокирующе низкая самооценка, для такого образа, Кейдж. Джонни фыркает, пожимая плечами, касается пальцами обнаженного плеча. — Шокирующе красивое тело для самурая. И Кенши смеётся. Почти хохочет, упираясь лбом в чужое плечо. Ладонь Кейджа скачет на вздымающейся грудной клетке. — Считать это за комплимент? Джонни аж давится воздухом от такого вопроса. — Чт... коне... Что это за вопрос такой? Ты вообще видел себя в зеркало? — он не успевает прикусить язык и морщится. Но Кенши только улыбается, явно веселясь. — Было дело. Что ты ожидал увидеть? Боевые шрамы? Джонни тянется, касаясь губами открытой шеи, сбивает очередной смешок японца. — Возможно. У меня отличная фантазия. — урчит Кейдж. Легко скребёт зубами по коже, чтобы через несколько секунд выдохнуть в тонкую кожу: — Трахни меня уже, Кенши. — Как пòшло, Кейдж. — однако ладони цепляют пуговицы тёмной рубашки в точку. — Как некрасиво и грубо. — только пальцы справляются с пуговицами в разы быстрее, чем делали это раньше. — Зато действенно. Недостаточно, по всей видимости. Потому что, как только расстёгивается последняя пуговица, в голове Такахаши резко затыкается всё. Он чувствует под костяшками пальцев практически горящую кожу, и стискивает чужую рубашку до треска ткани. — Что теперь? — тянет Кейдж, у которого от полуголого Такахаши голову ведёт невероятно. Только на лице сверху отображается такой уровень растерянности, что Джонни пробивает тревога. — Что случилось? Кенши нервно облизывает губы, но это всё равно не помогает затерявшуюся в голове мысль оформить в слова. — Что я должен делать? — он произносит это потерянным шёпотом, и брови Джонни взлетают вверх. — Всмысле что... что ты имеешь в виду? — мысль в голове актёра формируется шокирующе быстро, но он пытается гнать её до последнего. — Кенши. Тот вновь тревожно облизывается, делает тяжёлый вдох, но Кейдж отвечает на свой вопрос первый. — Нет. — шок мешается с каким-то бешенным восхищением. — Ты же не хочешь мне сказать... Чёрт возьми. По скулам Такахаши ползёт румянец, розовый и противный, как сказал бы Кенши. Невероятно очаровательный, заключил Кейдж. — Что ты ник... — Меня воспитывали как защитника клана! Я должен был сохранять ясность ума, а не... — защищается, конечно, Кенши моментально начинает защищаться, как иначе. Несмотря на это всё равно чувствует мягко насмешливый взгляд. — И никто не позарился? Ты же ходячий альфонс! — Я ни на кого не зарился, Кейдж. У меня было достаточно обязанностей и ответственности, чтобы не интересоваться отношениями. Губы Кейджа тянутся в самодовольную ухмылку. — Ой заткнись. — Такахаши наклоняется, чтобы заткнуть актёра, однако в кои-то веки, первым отстраняется Кейдж. — Не беспокойся, это будет лучшая ночь в твоей жизни, малыш. — Я сейчас уйду. — Такахаши кривится от очередной цитаты, невероятной степени приторности фразы. — Не думаю. — Кейдж снова фырчит, прикрывает глаза на несколько секунд, прежде чем предложить. — Я буду подсказывать, ты быстро учишься. — Кенши, соглашаясь, ведёт головой. — Ты можешь делать всё, что захочешь. В рамках, конечно. — торопливо добавляет Кейдж, а Такахаши задумчиво хмурится. — А какие у тебя рамки? — Ты их не нарушишь, не волнуйся. — по губам бежит улыбка, и Джонни легко ерошит волосы, портит вечно идеальную укладку того. Наверное, это самая долгая прелюдия в его жизни. Мысль отрезвляет, Джонни тянется за поцелуем. Кенши долго на них не задерживается, стекает ниже, смыкая губы на ярёмной вене. Мажет поцелуями по шее, перетекая на грудную клетку. Чувствует, как Кейдж с невнятным вздохом подаётся ближе, когда язык касается горошины соска. Находит первое слабое место. Спустя несколько минут Кенши находит ещё подобных мест. Спустя ещё несколько минут, Кейдж обессиленно рычит, ловя ладонями чужое лицо. — Как будто бы ты мне врал, Такахаши. — Джонни выдыхает дребезжащий воздух. Слишком душно, жарко в этой комнате. Кейдж подаётся бёдрами вперёд, призывисто, скорее даже просяще, толкается пахом в чужое бедро, сдерживая дрожащий на губах стон. — Сделай уже что-нибудь со мной. — Интересное предложение. — пальцы легко сжимают талию, притягивая чуть ближе. — Ты куда-то спешишь, Джонни? — Я чувствую себя чёртовым пубертатным мальчишкой, Такахаши. — недовольно бормочет актёр, прерывисто выдыхая, когда кожу царапают короткие ногти. — Сочту за комплимент. Ответить он Кейджу не позволяет, целует глубже, напористее, отчего у актёра пальцы на ногах загибаются. Скользит пальцами по коже, натыкается ими на грубую ткань джинс и тянется к молнии. Всё наощупь, только касаниями пальцев, эта чёртова слепота, чёртова глупая слепота. Только Кейдж приподнимает бёдра, чтоб помочь снять с себя штаны, и Такахаши уже в общем-то и плевать на отсутствие зрения. У него итак достаточно средств ориентира. — У тебя есть что-то, чтобы… — А? – Кейдж глупо хлопает глазами, оторванный от, кажется, очень важного занятия. Последние несколько минут он был занят тем, что прослеживал кончиками пальцев цветные линии на чужом теле. Зелёные, красные, они пересекались, образуя рисунок, тело дракона, опустившего голову на кисть, находящуюся сейчас где-то в районе собственного паха. И линии эти невероятно красивые, жуткие, если задуматься о японских традициях. – Ты знал, что… — Кейдж. – голос тянет предупреждающе, а следующее, что видит наконец оторвавшийся Джонни, как Такахаши, чёртов девственник Такахаши, одним размашистым движением проходится языком по ладони, до самых кончиков пальцев, а затем те самые пальцы в цветных линиях обвивает вокруг его члена. Кейджу кажется, что он кончит только от одного этого движения, и жмурится, с силой стискивая чужое бедро. — ТЫ. Ч-ч-чёрт. – шипит Джонни, выгибаясь, размыкает глаза, чтобы увидеть ухмылку на чужом лице. — Он самый. – шелестит Кенши на ухо, а затем повторяет вопрос. — Так есть у тебя…смазка? – ведёт шероховатой ладонью вверх-вниз, потирая большим пальцем головку, размазывая выступающий предэякулят. – Джонни. – он легко касается губами угла челюсти, а Кейдж выставляет палец вперёд, упираясь им в грудную клетку японца. — Ты обманул меня. — Я знаком с основами. – уклончиво отвечает Такахаши. – Я не применял их на практике. Джонни хмыкает в ответ, подаётся бёдрами в ладонь, которая внезапно движется мучительно медленно: — Смотри-ка, не такой и невинный, оказывается. — Кейдж. – ладонь давит на бедро, прижимая к кровати, убирает ладонь, заставляя актёра разочарованно выдохнуть. – Теперь, ты, кажется, совсем не спешишь. Кейдж на его слова только фыркает, изгибается, чтобы свеситься с кровати, практически не сдвигаясь с места, а когда выпрямляется, в его пальцах небольшой стеклянный флакон, который он вкладывает в ладонь Такахаши. — И часто ты возишь её с собой на спасение мира? – брови Кенши вопросительно взлетают над повязкой, а Джонни до абсурдного глупо хихикает. — Это масло, косметическое масло. Я стащил его у мадам Бо. — Невероятно. – Такахаши легко качает головой, крутя фиал в пальцах. – Просто невероятный человек. – он замолкает на несколько секунд, прежде чем продолжить, сдвигаясь с ног Джонни. – Тебе надо..? – мужчина взмахивает пальцем по кругу, обозначая переворот. Но Кейдж только взмахивает отрицательно головой, дополняя звуковым сопровождением. — Нет. – он не планирует отводить взгляда от Кенши ни на мгновение. Честно признаться Кейдж никогда особо не признавал секса с мужчинами. Те, которые его хотели, также хотели, чтобы и он был более податливый, слабый, послушный, не отпускал миллион колкостей. Джонни же всегда надо было соблюдать имидж, держать лицо, в той же чёртовой постели. Его выбирали, потому что он звезда, актёр, тот самый Джонни Кейдж. Становиться слабым под такими людьми было сложно и опасно, да он по пальцам одной руки может пересчитать, сколько за всю жизнь ложился под кого-то. Иные варианты были надёжнее. Сейчас… Такахаши другой. Он задумчиво морщится, наконец откупоривая флакон. И от его выражения лица, губы Кейджа сами перестраиваются в улыбку. Он садится, сдвинувшийся Кенши это позволяет, и обхватывает ладонями лицо мужчины. Тянется ближе, зачем-то привставая на коленях, чтобы прижаться к губам. И Такахаши принимает, прогибается чуть в спине, вскидывая голову, чтобы Джонни было удобнее. Стягивает наконец с того рубашку, всё ещё висящую на плечах, и Кейдж ни слова не говорит о её бренде, когда она улетает куда-то в сторону. Кенши вновь действует нечестно, запускает ладонь между тел, в быстром темпе скользя сжатым кольцом пальцев по стоящему колом члену актёра. И воздуха, забранного в поцелуе, хватать вообще перестаёт. Джонни выдыхает сдавленный тихий стон в губы Такахаши, а тот попросту целует его вновь. Опрокидывает обратно на кровать, сдвигаясь, чтобы оказаться ровно между разведённых ног. — Не осторожничай. – отзывается Кейдж, кривит губы в улыбке, едва заметно морщась, когда внутрь проникает первый палец. Кенши, кажется, масла совсем не жалеет, потому что Джонни чувствует, как по бедру на простыни стекает тонкая струйка. — Но я буду, я не хочу причинить тебе боль. – тихо отвечает Такахаши, а потом касается губами замершей улыбки актёра. – Если тебе нравится, то я могу попробовать, но… Кейдж пропускает следующие слова, сжимая пальцами ткань под собой. Он не может вспомнить, когда у него спрашивали чего хочет он сам. — Как тебе захочется, Кенши. – почти урчит Джонни, вновь тянет улыбку, забывая, что она останется незаметной. И Такахаши морщится недоверчиво, почти недовольно, но ничего не говорит. Палец сменяется двумя, а у Кейджа голову ведёт, стоит ему представить как расчерченные цветными линиями пальцы исчезают в нём. Такахаши, оказывается, невероятно мультизадачен, и его становится невероятно много. Он вжимается поцелуями куда-то под подбородком, заставляя запрокидывать голову сильнее; скользит кольцом пальцев по члену, скользит пальцами внутри, и всё в чёртовом разном темпе. — Кто бы мог подумать, что ты так жаден до касаний, Такахаши. – смешок выходит полу-стоном, когда японец требовательно чуть сгибает пальцы; ногти Кейджа безвольно скользят по чужой спине. — Возможно. Это плохо? Джонни не успевает думать, у него ощущение, что Кенши правда его обманул, с каждой секундой тот целуется всё лучше и лучше. Сминает губы, цепляя пальцами под подбородком, запускает язык, встречая по пути язык Кейджа. И тот сдавленно стонет, прогибаясь, пытаясь податься ближе, чтобы вернуть исчезнувшую стимуляцию. — Ты говорил, что будешь тихим. – беззлобно усмехается Такахаши, скользит пальцем по чужой щеке. — О, это я ещё тихий. – в ответ шелестит Джонни, легко подталкивается на уже какое-то время растягивающие его три пальца. – Давай уже. — У нас нет… — неуверенно начинает Кенши. «У нас», «У нас», «У нас» — мерцает в голове Кейджа. У нас. — Нет. Плевать. — Джонни. У НАС. — Пле-вать. У тебя уже не получится меня продинамить. — Я и не… — Я знаю, зна-ю. Просто тра-а-ахни меня уже, Такахаши. – тянет Кейдж нараспев, а потом вскидывает голову. – Честно, если я сейчас вместо твоих великолепных пальцев не почувствую твой не менее, я уверен, великолепный член, я закричу. Такахаши выдыхает смешок, а Джонни морщится, чувствуя внутри уже непривычную прохладную пустоту. — Помочь ближнему, долг каждого человека. – урчит Кейдж, тянется пальцами к чужому ремню, вытягивая его из шлевок, и внезапно остаётся им заинтересован. Ведёт пальцами по узору, разглядывая, пока Такахаши расправляется с собственными штанами и нижним бельём. – С таким-то ремнём и коллекционером стать можно… — Таким-то ремнём да руки твои загребущие связать. – Кенши выдирает из его пальцев ремень, откидывая куда-то в сторону. А Кейдж… не особо ведь и против, и повисшее молчание Такахаши воспринимает верно. И выдаёт многообещающее, от которого у Джонни мурашки табуном бегут: – Запомним. Несмотря на жгущее возбуждение, Кейджу кажется, что он уже может случайно словить оргазм, по крайней мере эстетический. Смотреть, как Такахаши своими длинными цветными пальцами (которыми только что был в нём самом) размазывает стащенное масло по собственному члену, это пытка. Кто-то говорил, что у азиатов маленькие пенисы? Что ж, Кенши явно тот ещё образец. — Пялишься. – констатирует факт Такахаши, а Кейдж тянется пальцами, ловя стекающее масло, выбивает прерывистый вздох. — Как я могу не. – кончиками пальцев он легко задевает чужие костяшки, обхватывая ладонь, чтобы совместно провести вверх-вниз. – Чёрт, ты весь какое-то ходячее грёбанное искусство. — Что, сравнишь меня со своим фильмом? – мягко смеётся он на выдохе, путаясь пальцами с Кейджем. — Ну ты не перебарщивай. – укоризненно замечает Джонни, надувая губы, в которые Кенши успешно и впивается. – Хотя с таким талантом... – он прерывается, когда Такахаши вновь пытается его заткнуть. Успешно, но кратковременно. – могу и сравнить. — Помолчи. – шелестит японец, только по его скулам скользит намёк на очередной красный румянец, и Кейдж не может сдержать улыбки, которая тонет в очередном поцелуе. Только когда их губы размыкаются, Джонни замечает какими красными и опухшими выглядят губы напротив. Его наверняка выглядят не лучше, уже ноют от боли, но больше всё-таки от желания. Он успешно пропускает мимо ушей всё, что говорит Такахаши, и понимает, что тот наконец перешёл к «практике», когда чувствует, как влажная головка упирается во вход. Кенши входит медленно, выдыхает растерянно, когда тугие стенки обхватывают член, вслушивается в чужое дыхание, пытаясь уловить, если что-то пойдёт не так. — Почему ты, блядь, такой узкий. – сдавленно шипит Такахаши, склоняясь ближе. И Джонни, конечно, заметил бы, что, наверное, впервые услышал от японца мат; сказал бы по этому поводу что-то колкое. Но только у него дыхание застряло где-то поперёк горла, когда Кенши начал входить. Он и правда, кажется, не дышит, понимает это запоздало, втягивая воздух так резко, что Такахаши замирает. — Больно? Может…? Кейдж чувствует, как мужчина пытается податься назад, и впивается пальцами в его ногу с такой силой, что тот замирает. Наверняка оставит синяк. — Продолжай. – он осип, внезапно, отчего брови Кенши хмурятся ещё сильнее. Но он его перебивает. – Я привыкну, нормально, продолжай. И в Джонни внезапно желание угодить горит ярким пламенем, отнимает бразды разума. Такахаши так нежен и аккуратен, ему хочется угодить. И Джонни пытается, нетерпеливо подаётся вперёд, сильнее, резче, но только всхлипывает как-то задушено от боли, стискивая пальцами простыню. — Тише. Тише, зачем ты? – ладони с силой давят, удерживая бёдра от очередного рывка. Губы мягко касаются шеи, губ, щеки, виска. – Не спеши, ты сделаешь себе больно. Ты делаешь мне больно, хочется прошептать одними губами. Этой мягкостью, добротой. Он не помнит, когда к нему так обращались. Да и кто? Уж точно не продюсеры или сменяющиеся агенты. Крис? Которая исчезла, когда кончились деньги? Во время секса? По большей части он был инициирующей стороной, шептал нежности, колкости в женские уши; целовал; убирал упавшие пряди на лоб. Во время секса с мужчиной? Никому это было не нужно. Не по-мужски это. Да и с заткнутым ртом он нравился всем куда больше. Когда не мог сказать какую-то остроту, растянуть губы в раздражающей ухмылке. Впрочем, Кенши же его и не видит. — Хэй. Джонни. – мягкий голос раздаётся над самым ухом, и Кейдж непроизвольно вздрагивает. Длинные пальцы скользят по его волосам, зачёсывая их назад. – Не молчи. Ты в порядке? У Кейджа внутри что-то крошится. Он моргает несколько раз, не сводя взгляда с подёрнутого тревогой лица. — Поцелуй меня. – на гране слышимости произносит мужчина, ему кажется, что Кенши его и не услышал, только тот наклоняется ближе, мягко касаясь губ. Дышать становится немного легче, но не настолько, чтобы расколоть чёртову махину внутри. Но он улыбается, ероша пальцами тёмные пряди. — Чёрт побери, Такахаши, ты Сенто по размеру себе брал? – шипит Кейдж, пряча лицо в локте, не отводит взгляда. Кенши самому, кажется, дышать в тягость, он выдыхает прерывисто, сжимая пальцами ткань под собой. — Это ты ужасно узкий. – фыркает он вместо ответа, вжимаясь губами в шею. Когда Такахаши наконец начинает двигаться, в какой-то невероятной прострации теряются оба. — Ты красивый. – внезапно выдаёт Кенши, и Кейдж непонимающе распахивает глаза, прикрывшиеся от особо резкого толчка. — Что? – всё-таки переспрашивает Джонни, а Такахаши хмурится, не понимая, что в его словах было не ясно. Нависает, едва заметно касаясь носом кончика носа актёра, прежде чем повторить. — Ты красивый. Красивый на ощупь. – всё же добавляет он, поясняя. Пальцы легко проскальзывают по грудной клетке, скользят по подкаченным трудом тренировок мышцам. Кейдж никогда в жизни не слышал более странного комплимента. Более интимного. Он не знает, что сказать, и слова царапают колючими гранями звуков горло. Вместо складности с губ срывается стон, сочетается с шумным выдохом в шею. Кейдж гнётся ближе, сжимает ладонями чужие предплечья, не может сдержать стона, когда Такахаши движется глубже, реще. — Ты обещал быть тихим. — по покрасневшим губам ползёт улыбка, скорее ухмылка. Довольная и хитрая. Он подаётся ближе, вжимая Джонни в кровать, давит, обволакивая жаром, в котором задохнуться хочется и утонуть. И Кейдж почти им захлёбывается, тянет Кенши на себя, хоть ближе и не удаётся. А ещё ладони. Пальцы, которые скользят по шее, волосам, шершавые на подушечках и невероятно аккуратные. — Какой же ты, чёрт побери. — Да, я. — перебивает самого себя дрожащим вздохом. — Под тобой звезда, Такахаши. Звезда Голливуда, актёр ве... Кенши качает головой, затыкает губами, не давая продолжить перечислять перечень невероятных заслуг и достижений. Он отстраняется, скользя пальцами на приоткрывшиеся в возмущении губы. С них, впрочем, только и успевает сорваться стон, Такахаши накрывает ладонью весь его рот. — Тише. — он сбивается с собственной мысли на несколько секунд, прежде чем продолжить. Кейдж чувствует на себе пристальное внимание, сконцентрированное, рассеивающееся по всему его телу. — Подо мной не звезда, актёр и все остальные твои бесконечные титулы. — словно подтверждая, толкается глубже, выбивая вздох. Джонни несмотря на это, кривится почти оскорбленно, хмурится, пытаясь возразить. — Подо мной ты, Джонни. — Но я актёр. — он тянет ладонь вниз. На губах перед ним дрогает смирившаяся улыбка. — Ты актёр. – соглашается Кенши, продолжает мягко, словно объясняя несмышлёному ребёнку. А Кейдж и правда не особо понимает. – Но это не главное. Это сейчас вообще не имеет никакого значения. — Как это? Как это может не им… Ладонь вновь мягко скользит на губы. — Не имеет значения. Я ценю не «актёра Джонни Кейджа», этим занимаются твои агенты и продюсеры; не самого его, не только его, а тебя. – ладонь легко касается грудной клетки, там, где сейчас почему-то бешено колотится сердце. – Вот этого тебя. Всего тебя, Джонни. Поэтому не причисляй всё это актёрской части. — Ты, конечно, богатый и хорошенький, — наконец отвечает Кейдж, спустя длинные тихие мгновения. – Но ты ужасный … — Джонни не договаривает цитату из чёртовых Королев крика, закрывая лицо ладонями. Словно он бы мог спрятаться от японца. Давит ладонями на глаза, до плывущих цветных кругов, с трудом выговаривая. — Ты – ужасный человек, Такахаши. Ужасный. Кенши замер ещё тогда, когда Кейдж только начал говорить, а сейчас, даже не видя, Джонни чувствовал его непонимание. Кейдж выдохнул так медленно и тихо, как только мог, пытаясь игнорировать спазм в горле и что-то болезненно натянувшееся в груди, прямо под неуверенно замершей ладонью. — Ты не можешь так говорить. – он выплёвывает фразу, словно она обжигает ядовитой сывороткой язык, распахивает глаза, смотря на нахмурившегося мужчину. — Почему это? — Потому что ты не …! – Джонни выдыхает остатки воздуха вместе с фразой, а делая новый глоток воздуха, не может продолжить. — Джонни. А теперь послушай меня. – вкрадчивый голос пробирается через касания пальцев под кожу, разрывается только неровным вырвавшимся воздухом, Кейдж не знает, кому он принадлежит. – Ты идиот, Кейдж. – не даёт успеть возмутиться, толкаясь широко и размашисто, отчего Джонни задушенно стонет в ладонь. – Ты неуместно цитируешь скопы фильмов и не выпускаешь телефона из рук. Ты хохочешь над своими же абсурдными шутками, которые не всегда понимает сам Лю Кан. Кейджу сосредоточиться невероятно сложно. Кенши толкается глубоко, выдыхая прерывисто на ухо; ведёт кольцом пальцев по напряженному члену вновь и вновь увеличивая разрыв с собственным темпом. – Ты не оставил меня в той темнице и стал проводником. – Джонни что-то пытается ответить, правда пытается, но ладонь смазывает слова. Такахаши их и не слушает. – Я сейчас говорю. – отзывается, рыком загоняя в Джонни по самые яйца. Пережимает пальцами уже ноющий от недостаточной стимуляции член у основания, игнорируя невнятный скулёж. – Идиот, решивший, что должен быть идеальным и смешным для всех, в итоге оказался героем, Кейдж. И именно в этого идиота я влюблён. И Кейджа гнёт. Ломает под обжигающими ладонями, когда они вновь приходят в движение. Он гнётся, врезается в чужую грудную клетку. Задирает голову так сильно, открывая беззащитно открытое горло, что ладонь с губ съезжает, и ему приходится прикусить чужой палец. Такахаши не впивается в подставленную шею; не дырявит, словно вампир из проклятых мелодрам, пуская кровь; не скручивает её руками, получив такую возможность. Впивается губами в яремную вену, чувствуя ими дрожащий стон, в малейшем соотношении рассеивающийся по комнате. Джонни пачкает ладонь белёсыми струйками, опадая дрожащим телом на матрас. Уже не видит, как кончает Кенши, только отдалённо слышит — чувствует дрожащий выдох в шею. Всё в той же туманной дымке видит сквозь прикрытые ресницы, как Такахаши скользит какой-то тряпкой по всё ещё тяжело вздымающемуся животу, стирая смешавшуюся сперму. Будет смешно, думает, если это окажется его рубашка. Или нет, закрывая глаза ладонями. Абсурд, думает, прокручивая произнесённые Кенши слова. Полный бред, чушь и глупость, думает, скрещивая руки, чтобы закрыть лицо полностью. Мягкие пальцы тянут податливые руки в сторону, безошибочно уверенно стирают влажные дорожки с лица. И Джонни обезоружено всхлипывает, словно ребёнок, протягивая руки вверх. Кенши не видит. Не видит, но ложится рядом. Они толкаются ещё несколько мгновений, укладываясь как можно удобнее, прежде чем Кейдж всё же прижимается так близко как может. Обнажённость сейчас интимна не больше, чем висящий светильник. Кенши тянет на них одеяло. Ключицы под влагой остывают, губы, уткнувшиеся чуть ниже пересохли, спутавшиеся волосы под пальцами почти шелковисты. Такахаши мягко касается губами лба напротив и так и застывает. Тишина больше в эту ночь не нарушается, даже на короткое «Правда?». А остальные обитатели по соседству наконец могут уснуть в тишине, нарушаемой лишь едва слышным шуршанием живых обитателей дома, на которых Мадам Бо уже отчаялась ставить ловушки.