Ночь, любовь и поцелуи

— останешься до утра, или дела? — я ведь сказал уже, что останусь, серый, — устало произносит волков, убирая несколько прядей, что падали на лоб. поспать не получится, потому что олег никогда не позволяет себе этого, особенно, когда сережа бодрствует. как и догнаться не получится — тоже. все сопутствующие подобные вещи олег не брал с собой, потому что не планировал оставаться, но уже с самого начала пообещал разумовскому, что тот останется. состояние, которое волков ненавидит больше всего, и которое не хочется показывать серёже. — расскажи мне ещё что-нибудь, — внезапно говорит волков. — что тебе еще рассказать? — отвечает вопросом разумовский и садится на диван, поджимая ноги под себя и кутаясь в халат. специально широкий, теплый и мягкий, чтобы можно было укутаться словно пледом и уснуть, а не тот тонкий и красивый шелковый, в которым обычно бродит по утрам сергей, пытаясь прийти в себя после ночи полной кошмаров и ужасов, которые преподносит ему подсознание. — думаю, что стоит начать пить колеса, наверное, потому что усталость дает о себе знать и я туплю, как идиот, на совещаниях, не сразу соображая о чем-то, чего не слышал до этого. думаю, может все это сон, а я сейчас умер или это все только плод моего больного воображения, а на самом деле я где-нибудь в больнице в коме или под сильными лекарствами как овощ. сережу несет вперед, мысли едва успевают складываться в слова, слетающие с его губ. он нервно чешет тыльную сторону ладони, расчесывая кожу до красна, откидывает голову назад на спинку дивана, смотря в ровный, почти зеркальный потолок жилого этажа. — думаю, может тебе выделить отдельный этаж, чтобы ты жил здесь и не мотался туда-сюда. думаю, что хочу тебя снова, пока голос не охрипнет и голова не отключится от потери сознания, тогда может смогу поспать — выбора ведь не будет, — он усмехается своим же словам, закрывает на секунду глаза, потом жмурится до ярких пятен, а после снова открывает, все так же уставившись в потолок. — может зря все это делаю и мир не исправить, люди совсем прогнили насквозь, и хороших осталось так мало, что они едва выживают и все равно рано или поздно прогибаются под остальных, принимая побеждающую сторону, потому что хотят лишь выжить. даже не просто жить, а выжить. думаю, что я сейчас несу откровенную чушь из-за алкоголя в крови и хронического недосыпа, а ты снова слушаешь мои бредни. как тебя не тошнит еще от меня. волков готов слушать серёжу всегда, и всю жизнь. вместо новостных каналов, вместо фильмов, и даже вместо любимой музыки. если бы была возможность, олег бы записывал стоны сергея на диктофон, на несколько часов, чтобы потом перенести запись на айпод, и слушать его сладкие стоны, с горячим и прерывистым дыханием, как он иногда кричит имя волкова, когда кончает, или, наоборот, тихо простанывает его, закатывая глаза от удовольствия. от одной такой мысли олег закрывает глаза и шумно вдыхает как можно больше воздуха в легкие. задержав дыхание ненадолго, медленно, и тихо выдыхает, после чего оборачивается лицом к дивану. к серёже. к своему серёже. которого хочется обнимать и целовать, и одновременно хочется причинить ему боль, или даже убить. кажется, когда такие чувства испытывает человек по отношению к другому, значит, тот точно влюбился. пиши — пропало. помолчав немного, мужчина тянет руку к своему другу, и берет осторожно за лодыжку, тянет на себя, чтобы выпрямить ногу. кладёт к себе на колени. уговаривать долго не пришлось, сережа пристраивает рядом вторую ногу. — хорошо, что ты думаешь о том, чтобы немного прийти в себя, серый, но могу тебя уверить, что, ты точно не в коме, — олег осторожно кладёт тёплую ладонь на холодную лодыжку разумовского, и ведёт вверх, не доходя до колена, затем, снова опускается вниз. жесткие волоски на ноге приятно щекочут тыльную сторону ладони. проводит ладонью по стопе, второй рукой придерживая за лодыжку. шумно сглотнув, полностью сосредотачивается на кончиках пальцев сергея. — ты иногда слишком много думаешь, сереж, — олег кончиками пальцами проводит по каждому пальцу разумовского, и переводит на него взгляд, прямо в светлые глаза, после чего начинает медленно массировать голую ступню большими пальцами. когда сильные пальцы олега начинают разминать ногу, сережа с силой кусает нижнюю губу и запрокидывает голову к потолку, сквозь сжатые челюсти вдыхает больше воздуха в легкие, и пытается рукой дотянуться до локтя волкова: — погоди, — шепотом пытается достучаться. — мне остановиться? — спрашивает олег, и переводит взгляд на сережу, который, казалось, еще немного, и просто кончит от одних только движений по его ногам. олег может такое устроить, если понадобится. — мм, нет, — спустя какое-то время сережа все-таки отвечает, и наконец-то дотягивается до его локтя. цепляется за рубашку, и просто крепко держится. олег с силой начинает надавливать на определенные точки на ступне сережи, круговыми движениями пробирается выше, к напряженной щиколотке, и пока разумовский периодически шипит, непонятно от чего, от удовольствия ли, от боли, волков уже окончательно переходит массировать область икр. — так нечестно, — разумовский обиженно надувает губы, смотрит на волкова из-под длинных ресниц, а у самого уже стояк, сопровождаемый приятной, тянущей болью. олег знает об этом, чувствует, но делает вид, что не замечает. ему нравится мучить сережу. только вот разумовский сам не так прост, как может казаться. он второй ногой ловко скользит по внутренней стороне бедра олега, и пальцами ног надавливает на пах. довольно облизывает губы, и смотрит на реакцию, проезжаясь несколько раз по тому же месту. волков улыбается уголком губ, принимая игру сережи, и с силой надавливает пальцами на напряженные мышцы, от чего отчетливо слышится тихий стон сережи, который резко опускает голову вниз, а плечи начинают мелко дрожать. — ладно, все, стой. ты победил, победил. конечно, олег победил, от чего он шире улыбается, и, накрывая широкой ладонью ногу сережи, что лежит до сих пор между ног у волкова, тянется к разумовскому, чтобы, наконец, поцеловать.