Vai al diavolo, Popov!

— Влада, я не знаю где он! До концерта пять минут, а он выкладывает историю, где в поезде едет куда-то! Блять! Я знал, знал, что этот еблан выкинет какую-то херь, но чтоб настолько! Встречу…как тузик грелку порву, а сейчас мы все на взводе! Стас рвет и мечет.Оксанка бедная, уже не знает кому звонить! Может…он говорил что-то тебе? Не молчи, подруга! — встревоженный Шастун говорит неразборчивые слова, его голос дрожит, срывается и как бы он не старался, собраться с силами ему не удается, об этом свидетельствует уловимое шорканье на другом конце трубки. Он мечется, паникует и наверняка крутит кольца до мозолей на фалангах. Мой мозг не сразу воспринимает информацию.В экстренных ситуациях я становлюсь глупой и неспособной реабилитировать себя из тревожного состояния. О ком он? Про кого он говорит? Я знаю ответ, но как ребенок глупо и самонадеянно верю, что все не так, что я ошибаюсь. Но как ни крути я знаю о ком он. Знаю из-за чего это случилось. И знаю кто в этом виноват. Мгновенная слабость подкатывает к телу.Слезы выступают на опустошенных глазах.Уши как по щелчку закладывает. Шастун не может докричаться до меня. Теперь я чувствую — сердце задето серьезно. Настоящее время. Крышка ноутбука несвойственно громко захлопывается, в момент разрезая повисшую тишину. И лишь после того, как объемное количество работы перед глазами сменяется реальностью, я в полной мере ощущаю себя загруженной. Чаша энергии, которая только что была переполнена, внезапно осушилась и от продуктивной меня осталась только пустая чашка чая, третья, кажется, за последние два часа. Лениво потирая сонные глаза, я поворачиваюсь к окну, мимолётно подмечая как ухудшилась погода в течение дня. Еще с утра, когда подружка-бодрость была рядом и щебетала сколько у нас сегодня важных дел, я планировала выгулять себя(под этим я подразумеваю не просиживать задницу за сериалами, а в кои-то веки выползти на улицу, да прогуляться по парку, отстроенному рядом с моими многоэтажками), ибо погодка обещала быть благоприятной. Более того, лазурное небо в дуэте с ясно солнышком, почти что знаменовали сегодняшний пестрый закат. И что теперь? Вместо пёстрого заката я наблюдаю лишь темное, затянутое тучами небо, которое знаменует лишь то, что минут через десять вольет сильный ливень и, залитые водой дороги, образут через часок-другой долговременные пробки. Резко тряхнув головой, чтобы меланхоличные мысли не заполонили её, я пластично, подобно кошке, потягиваюсь и с особым трудом поднимаюсь с кресла. На часах восемь вечера, значит финальный мотор подходит к концу и с минуты на минуту ребята ввалятся в комнату и будут изнываться о том как устали на съёмках. Я обвожу изнуренным взглядом комнату, с таким интересом обращая внимание на каждую деталь, будто нахожусь здесь впервые. Не углубляясь в красочные подробности интерьера и мебели, я лишь с точностью могла сказать, что это лучшее рабочее место за все мои годы в менеджменте, пускай я здесь и временно. Максимально уютная обстановка царила кругом, будто ты приходил к себе домой и в неформальной обстановке на мягком диванчике отрабатывал часы за чашечкой ароматного чая. Нарастающий шум за окном, отвлек меня от задумчивого транса, побуждая дрогнуть. — Ну вот вам пожалуйста — первый в этом году осенний ливень… Дождь звонкой пеленой наполнил небо майский дождь… — нараспев протянула я строчку из песни. — …гром прогремел по крышам, распугал всех кошек гром… Голос, раздавшийся в паре шагов за спиной, ошпарил меня как кипятком. Меня испугало не неожиданное появление постороннего, в моменте, когда я совсем по-идиотски выглядела, стоя возле окна как душевнобольная, ещё и нараспев завывая песню, а знакомая до боли манерность в голосе. Такая небрежная, слегка ироничная, но вместе с тем ласкающая слух. Я замираю. Тело совсем не поддается, несмотря на мое искренне-тревожное любопытство. Хочется оглянуться и посмотреть на говорящего, хотя бы сквозь щели в ладонях, но просто убедиться, что я ошиблась, обозналась. Дыхание спирает. Каждый вздох, как ножевой ранение в лёгкое. Сердце, кажется совсем перестало функционировать и кровь стынет в жилах. Уши закладывает, будто меня накрыло леденящей волной. — Даже не поздороваешься, Владислава Юрьевна? — дурманящие нотки насмешки прошибают меня током. Владислава Юрьевна. Владислава Юрьевна. Владислава Юрьевна. Безбожно звенит в пустой, не смыслящей голове. Оборачиваюсь слишком внезапно, из-за чего лёгкое головокружение ещё больше сбивает с толку. Я сейчас, вероятно, похожа на обезумевшую. Темные глаза по пять копеек наполнены вопросительными искрами. Рот приоткрыт, словно я вот вот что-то скажу, но язык подобно каждой клетке моего тела предательски омертвел. Темные густые брови изогнуты в вопросе. Теперь я уверена, что гребаных ошибок быть не может! Обжигающий взор васильковый глаз пытливо наблюдает за мной, тщательно стараясь уловить малейшее изменение в сраженном лице.Тонкие, но изящные губы искривлены весьма искренней лукавой улыбкой. Заметно отросшие каштановые волосы, как всегда уложены с особой заботой. Точёная фигура облачена в гармоничную одежду. Мои растерянные глаза с особой внимательностью скользят по его гладковыбритому лицу, пытаясь убедиться что это точно он. Каждая родинка на его лице, сливающаяся в единое созвездие, опровергает мои сомнения. — Попов, — шепот слетает с моих губ, растворяясь в тишине. — Я рад тебя видеть, Влада, правда рад, — вкладывая должное сожаление в слова, говорит мужчина. — Я…ты удивлена наверное? — Удивлена ли я? — все ещё не совладал с языком, неуверенно вопрошаю я. — Ты наверняка не веришь в происходящее, но это правда.Хочешь я тебя ущипну, чтобы доказать реальность происходящего? — склонив голову в шутливом вопросе, Арсений деревянно улыбается. — Попов…какого черта? Ты…ты нет… Я не хочу верить в это! — Не будь о, моралист, так строг! Ты что, правда не скучала? — напускное огорчение звенит в бархатистом голосе. Во мне что-то бесповоротно щелкает. Это курок спускается. И даже меня это до чёртиков пугает. — Прекрати это ребячество, Попов! Хватит! Ты ведешь себя как придурок. Ты как вообще можешь заявляться и с порога плеваться своим сарказмом? Как ты можешь так улыбаться? Как ты можешь выставлять меня такой дурой? Считаешь я настолько глупая, что забываю все как щенок, которого выкидывают на улицу, подбирают и так раз за разом? — да, я точно бомба замедленного действия — молчу, молчу, а потом… БАХ! Его выражение лица совсем не меняется, оно буквально пустое, не выражающее ни единой эмоции.Пустышка. — Чертов ты подонок, Арсений Сергеевич! Ты знаешь что натворил? Ты подставил всех нас, всех! Задумывался ли ты о том, что происходило не в твоём фандоме, который ты кормил своими идиотскими фоточками из ебеней, а с нами, твоими друзьями и знакомыми? Да мы спать не могли! Всё гадали где ты! Ты знал как я тебя любила! Ты знал и сбежал после признания! Полгода Попов…гребаных полгода.Я до сих пор жалею, что вообще связалась с тобой.Ты просто сбежал.Сбежал…как трус.А сейчас, ребятки, я вот он, весь ваш, я вернулся! Эгоистичный придурок! — я совсем не замечаю как в коридоре столпилась толпа людей, с интересом наблюдающих на меня из распахнутой двери, и как метал на руках Шастуна холодит мое предплечье, в тщетных попытках утихомирить мой бушующий гнев. Голубые глаза безотрывно смотрят на меня.Теперь они преисполнены…сожалением? Арсения пытаются вывести из комнаты Сережа и Дима, но тот твердо укоренился на месте, фактически прирос к полу.Он ждёт пока я выскажу все. Однако мое сердце жалостливо ноет.Мне нужен свежий воздух.Срочно. Я хватаю свой портфель, ловко высвобождаясь из рук друга. Напоследок я должна завершить начатое, ведь мой гнев все ещё течет в жилах. Остановившись напротив Попова, я разрезаю рукой воздух и влепляю ему звонкую пощечину, после чего вылетаю в коридор настолько быстро, насколько могу и бегу. Бегу без оглядки.Дышать становится нереально, но я продолжаю движение.

***

Дождь льет как из ведра. Я до нитки промокла. Иду куда ноги ведут, а ведут они неизвестно куда. Холодный осенний ветер по-хозяйски шерудит по моему заледеневшему телу. Но как известно физическое истощение ничто, в сравнении с душевным. Теперь мои раны взорваны снова, крепкие швы времени не справились со своей задачей. Я ненавижу Попова. Но тогда какого черта так жалею о сказанном? Какого черта так хочу видеть его кристально чистые глаза? Нет, я просто не могу так унижаться даже в мыслях. Я не половая тряпка, чтобы об меня вытирали ноги, а потом стирали. Я выше этого.Выше унизительного прощения. — Аксёнова! Аксёнова, твою мать! — почти что рычащий голос Попова снова, снова раздается со спины. Нет.Не оборачивайся.Не слушай.Иди дальше.Ускорься. Я слышу как машина тормозит и дверь авто громко хлопает. Шаги.Шаги приближаются.Ускоряются. И я вместе с ними. — Остановись! Да стой же ты, блять! — рука бесцеремонным рывком оборачивает меня. И снова Попов.Но теперь он другой. Взгляд полон пылающей строгости. Густые брови сведены к переносице. Стиснутые зубы проявляют играющие желваки. Ну ничего себе! Переживание и злость дуэтом в его исполнении я ещё не видела! — Ты что творишь? Что за выкидоны? Пойти пиздострадать в ливень по твоему идея лучше некуда? Да ты, дрожишь от холода! — Убери свою руку.Мне плевать, ясно тебе? Не включай заботливого мужчину, Арсений Сергеевич, тебе это не к лицу.Лучше едь мимо, так словно меня здесь нет! Я — не твоя забота, — я грубо отталкиваю его, намереваясь уйти. — Аксёнова, ты по-прежнему ведёшь себя как дурочка с переулочка! Прекрати этот концерт.Сядь в машину и я отвезу тебя домой, — властность в голосе, которую брюнет так любил использовать в крайних случаях, вызывает у меня табун мурашек. — Нет.Никогда в жизни я больше не воспользуюсь твоей помощью. Ты знаешь, прекрасно знаешь, как мне лестна забота постороннего, но от тебя я не хочу таких подачек. Просто свали, сделай то, что у тебя получается лучше всего. — Вот значит как… — Попов, твою блять за ногу! — возмущённо пищу я, когда его крепкие руки без особого труда поднимают меня. Попов несёт меня прямиком к автомобилю. — Ты знаешь, что если мне что-то взбрело в голову — я не отступлю.Не сочти этот идиотский поступок грубым или неуважительным.Я просто делаю то, что для тебя будет объективно лучше, — сиплый голос звучит очень близко, буквально над ухом. — И если ты не перестанешь брыкаться, то полетишь в лужу. Я действительно прекращаю барахтаться, ведь не исключено что этот псих так и поступит. Но ругательства гневным шепотом все ещё сыпятся в его адрес. Ну почему снова он? Почему? Горячие слезы обжигают заледеневшие щёки, оттого, что снова я оказалась в точке невозврата. Я снова позволяю ему вторгаться в мои дела и пусть это такое пустяковое вторжение, как отвезти домой. На подкорке сознания маячит надпись SOS, а в голове звучит сирена. Попов бережно усаживает меня на переднее сидение, как ребенка, ей богу! И сам, с графским изяществом огибая машину, садится за руль. Я отчужденно смотрю перед собой. Эмоции из меня тотально выкачены, лишь надоедливые слезы жгучими дорожками проявляются на красных щекахВ салоне все также, как прежде, пахнет какими то ягодами, аромат этот всегда мне импонировал — он не был чересчур приторным, а напротив вдоволь радовал своей сдержанностью и воздушностью. Но сейчас я не могла переносить этот запах, он неимоверно царапал ноздри (и наверняка ароматизатор тут не причем, это лишь яркие воспоминания из прошлого, связанные с ним, которые сейчас были чертовски неуместны.) Попов плавно выруливает на трассу и расслабленно растекается по сиденью. Только сейчас я замечаю, что с его волос, прямиком на сосредоточенное лицо, скатываются капли. Одежда тоже насквозь промокла. А ведь он терпеть не может дождь. Мы нескончаемо долго едем в тишине, которую нарушает лишь негромко играющие зарубежные песни. Каждый из нас думает о своем. Чём-то личном, но в конечном итоге схожем.Я знаю, что как-бы ни хотелось, мы однажды заведем диалог о том, что произошло, мы просто обязаны его завести. Но сейчас нам остаётся лишь делать вид, что мы друг другу никто. И, по-моему, мы прекрасно справляемся. — Аксёнова, я понимаю, что ты сейчас готова расцарапать мое прекрасное лицо и все такое, но перестань проявлять свой гнев активным сопением. Я уже начинаю подмерзать, — казалось бы безобидно подтрунивает надо мной голубоглазый, но, того не замечая, я начинаю пыхтеть пуще прежнего. — Кто тебе сказал, что у тебя прекрасное лицо? Не будь таким напыщенным, Попов.Звездная болезнь неизлечима, — раздражённо закатив глаза, отвечаю я, замечая что моя колкая реакция веселит собеседника. — Ты разбила мое сердце, Владислава Юрьевна! — шутливо хватаясь за сердце, по-актерски трагично выдает он. Ты мое тоже разбил, придурок. — Ты невыносимый. — Всё для тебя, душа моя.Ты, кстати, по-прежнему чаем промышляешь? — с открытым любопытством, спрашивает он, останавливаясь на светофоре. — Ну, допустим, — сохраняя холодность в голосе, безучастно отвечаю я, в то время как мужчина достает с заднего сиденья крафтовый пакет. — Подумал, что тебе понравится. — Я уже сказала, что твои подачки… — Это моя мама передала.Так что не вороти нос, гордячка. Я с сомнением и изучающим прищуром смотрю на собеседника, но все-таки заглядываю внутрь пакета. С губ слетает изумленное аханье. Внутри находятся аккуратно завёрнутые пакетики с душистыми травами для чая, которые я с трудом могла найти в Москве.Мама Арсения это очень нежная и кроткая женщина, с которой мы мгновенно поладили она и частенько передавала подобные презенты, ибо сама любит чай и собственноручно взращивает на своей даче травы. Я почувствовала укол совести за то, что после всех событий с Поповым перестала держать с ней связь.Я просто не могла обсуждать с ней бытовые вещи, в то время, как еле стояла на ногах и думала лишь об одном человеке. — Передай ей спасибо.Так ты окончательно вернулся, лягушка путешественница? — злобно фыркаю я, после заданного вопроса. — Думаю да.Ты не рада? — Мне плевать. — Чем ты занималась эти полгода? — голубоглазый обращает ко мне свой взгляд, а я, как дурочка опешив, пару секунд сохраняю зрительный контакт. Прям таки момент из сопливой мелодрамы. Не хватает только поцелуя. Глупости какие. — Мы приехали, — между прочим замечаю я. Быстро отстегивая ремень, я вылетаю из машины, не кидая даже слова на прощание. Этой ночью мне не уснуть.