На своей стороне

Чем больше проходило времени, тем менее сильнее его одолевали сомнения. В задуманной им авантюре слишком многое зависело от Мюриэль и Эрика, сам же Кроули не подходил ни на одну роль в спектакле под названием «Падение». Его утешало лишь то, Эрик производил впечатление весьма толкового малого и очень тепло относился к Азирафаэлю. Да и сам Кроули для подстраховки уже почти сутки торчал в автомобиле на углу Уикбер-стрит, готовый в любой момент запрыгнуть в потусторонний лифт. Вконец истомленный ожиданием, он отправил Мюриэль, которая в кои то веки обзавелась мобильником, сообщение из единственного символа «?». В ответ он получил такое же лаконичное «!». — Что, уже до «Отверженных» добралась? — проворчал он, подметив, что они дословно воспроизвели переписку Виктора Гюго с его издателем. За этим ворчанием, тем не менее, скрывалось облегчение. Теперь он мог отправиться в условленное место. Это был еще один шаг их плана: они решили на какое-то время затаиться и не появляться там, где их стали бы искать в первую очередь. Кроули улыбнулся самому себе, думая о том, куда сейчас отправится. Он повернул ключ в замке зажигания. Ему предстоял долгий путь. Спустя еще одни сутки он думал, как много красок мира он упускал, постоянно таская на носу темные очки. И небесная лазурь, и насыщенное ультрамарином море, которое билось о песчаные скалы, и слепящий диск солнца наверху — все это явилось ему таким живым, глубоким и ярким, что у него невольно захватило дух. Стоя на краю обрыва перед этой бирюзовой громадой моря, обвеваемый солоноватым бризом, он упивался свободой, которой была пронизана эта часть мира, пока не почувствовал, что его одиночество подошло к концу. — Мне следует поздравить тебя с успешным Падением? — с этими словами Кроули крутанулся на месте, оставляя море за спиной. Оказавшись напротив Азирафаэля, он одобрительно присвистнул. — Что-то не так? — обеспокоенно спросил Азирафаэль, поправляя на себе одежду. — Совсем наоборот, — ухмыльнулся Кроули. — Ад тебе к лицу. — Прости, из-за всех этих… перемен я немного задержался, — признался Азирафаэль. Он и вправду припозднился, но Кроули его не винил, понимая, что ему нужно было время, чтобы свыкнуться со своей новой сущностью. — Ерунда, — отмахнулся он, подходя ближе. — Как тебя приняли внизу? — О, как мы и ожидали, Шакс — одна из ответственных за прием Падших, — поведал Азирафаэль. — Когда меня привели прямо к ней, она разрывалась между желанием разделаться со мной, ведь именно моя ложь поставила ее в столь неудобное положение, и необходимостью утвердить мой статус Падшего, чтобы всем стало ясно, что это действительно была ложь. В целом все прошло вполне гладко, только крылья у меня так и не появились — предполагалось, что у меня изначально были свои. — Оно и к лучшему, — одобрительно кивнул Кроули. — Поверь, тебе бы не понравился процесс их роста. Одним из самых его больших страхов было то, что Азирафаэлю придется испытать ту же боль перевоплощения. Но все обошлось. Демоны оказались устроены более практично — нимба им не было положено, а их крылья были лишь наследием их ушедшей ангельской сущности. Упоминание крыльев заставило Кроули непроизвольно повести лопатками, воскрешая неприятные ощущения от ран на спине. — Твои шрамы… — это движение не укрылось от Азирафаэля. — Они так и не перестали кровоточить? — Мне кажется, они понемногу начали заживать, — соврал Кроули. На самом деле, были и другие вещи, о которых он умалчивал. Шрамы порой зудели так, что хотелось разодрать себе кожу, чудеса ему удавалось сотворить через раз, и были они не мощнее пары-тройки лазарей, а его нимб едва светился и мигал подобно лампочке, которая вот-вот перегорит. И у него не было никакого желания думать и тем более говорить об этом. — Узнаешь это место? — быстро перевел он тему, перемещаясь к небольшому плоскому валуну. — Мы уже были здесь. — Кроули, я даже не смог толком запомнить наши места для встреч в Лондоне, — сказал Азирафаэль, догнав его. — Вряд ли я вспомню и это место. — Присмотрись. Разве ты не помнишь этот камень, на котором ты сидел, уныло понурившись, и кручинился о том, что обманул высших архангелов ради спасения детей Иова? — Не может быть, чтобы это был тот самый камень! — Говорю же тебе, он самый. Смотри. Кроули наклонился к валуну и отвел в сторону ветви низенького пожухлого кустарника, загораживающего выцарапанную на нем кривую надпись «Здесь был Кроули». Чуть ниже было добавлено: «И Азирафаэль». Они переглянулись, вместе за долю секунды пережив общие воспоминания об обрушившемся под огненным смерчем доме Иова, о спрятанных в погребе детях, о разомлевшем от вина демоне и об ангеле, впервые вкусившем земную пищу. — Именно здесь я ждал расплаты за свою первую ложь, — с волнением проговорил Азирафаэль. — Вот ты ее и получил. Правда, с отсрочкой на пару тысяч лет. — И получил от тебя, как и предполагал. Но Кроули выбрал это место не только для того, чтобы придать всему действию символичность. Он не любил незавершенных вещей и особенно — незавершенных разговоров, в которых все самое важное повисало в воздухе, оставляя в душе тягучую смуту. Но их с Азирафаэлем преимущество заключалось в том, что они могли начать разговор и продолжить его хоть через несколько сотен лет, и именно это он и решил сделать. — Я тогда сказал еще кое-что, — его голос внезапно охрип. — Я сказал, что я на своей стороне. — Да. И это должно быть очень одиноко, — Азирафаэль улыбнулся, и его улыбка выглядела по-новому: вместо добродушной она стала уверенной и ободряющей. — Но теперь это не так. Мы вдвоем на нашей стороне. Кроули нервно сглотнул. Он услышал то, что хотел услышать, но достаточно ли было ему этого? Как можно более непринужденно он спросил: — И каково это? Как тебе нравится эта наша сторона? — Больше всего я боялся, что, став демоном, мне тотчас же захочется творить злодеяния, развращать души человеческие и повсюду сеять порок. Но на деле я лишь стал более восприимчивым к темным помыслам и чувствам людей и… испытал непреодолимое искушение немного сменить стиль… Азирафаэль еще раз поправил свою одежду, на этот раз с виноватым выражением на лице. Кроули, в свою очередь, еще раз с удовольствием осмотрел его, признавая, что капитуляция перед искушением пошла Азирафаэлю на пользу. Вместо привычного сюртука с рубашкой на нем красовалась черная кожанка, а когда-то торчащие кверху жемчужно-белые волосы приобрели пепельно-серый оттенок и были гладко зачесаны назад. И хоть его новый облик вызывал у Кроули трудно скрываемый восторг, он заставил себя продолжить: — Значит, теперь ты видишь то, что вижу я? То, что я пытался донести до тебя всеми этими разговорами про оттенки серого? То, от чего ты так упорно отворачивался, пока не столкнулся с этим сам? — Ах, это… — задумчиво сказал Азирафаэль. — Пожалуй, я заблуждался, считая ангелов стороной света и добра, а демонов — злом. По большому счету мы мало чем друг от друга отличаемся. — Именно. Ангелы, демоны… Все они суть одни и те же создания, только одним в голову вбили, что они хорошие, а другим — что они плохие. Голос Кроули звучал спокойно, но внутренне он ликовал. Да, оно стоило того! Все, через что он прошел, стоило того, чтобы Азирафаэль понял эту простую истину. — Получается, я даже смогу делать добрые дела? — с надеждой спросил Азирафаэль. — Почему нет, — пожал плечами Кроули. — Мне же ничто не мешало. И он увидел в глазах Азирафаэля настоящий демонический огонек, когда тот задал следующий вопрос: — То есть ты все-таки признаешь, что делал добрые дела? — Быстро учишься, — хмыкнул Кроули. — Уже сам норовишь подловить меня на чем-нибудь. Ему было слишком хорошо — и от их успеха, и от этого неожиданно легкого разговора, который они вели. Он ненадолго оставил Азирафаэля и вернулся на самый край обрыва, не в силах совладать с бьющей через край радостью, в которой, однако, была примесь какого-то необъяснимого беспокойства. Подставив лицо ветру, он размышлял, как бы ему не спугнуть это едва оформившееся счастье своими неуместными порывами. — Знаешь, что еще пришло мне в голову, пока я был внизу? — Азирафаэль последовал за ним, и теперь они стояли на краю обрыва плечом к плечу. — Было бы интересно понаблюдать, чем кончится борьба за господство над адом между Шакс и Хастуром. Мне даже показалось, что в их противостоянии взаимная страсть проявляется сильнее, чем жажда власти… — Нет, я не хочу ничего знать об этой сладкой парочке, — перебил его Кроули, делая гримасу отвращения. С него порядком хватило чужих романтических историй. — И тебе не советую думать о них слишком часто. Не говоря уже о том, чтобы пойти понаблюдать за ними. И вообще, не надо больше никуда уходить от ме… В смысле, уходить куда-нибудь в ад или в рай. Закончив эту фразу фальшиво небрежными тоном, он старательно делал вид, что никакой заминки не было. Но кого из них двоих он надеялся обмануть? — Я никуда не уйду, — сказал Азирафаэль и, не дождавшись никакой реакции, добавил: — Слышишь, Кроули? Кроули не отвечал, лицо его застыло в напряжении, а руки сжались в кулаки. Нет, больше он не сорвется! Он устоит перед этой слабостью, не совершит очередную глупость от избытка чувств. — Что с тобой? — голос Азирафаэля был таким дразнящим и ласковым, что Кроули взъярился еще сильнее. — Да в порядке я! — рявкнул он, хотя чувствовал себя так, словно у него сейчас подогнутся колени. — Чего ты наседаешь на меня? Только солнце мне загораживаешь! Как бы все внутри него ни изнывало, призывая к действиям, он уже оказал на Азирафаэля слишком много давления. Было бы нечестно взваливать на него новый груз своих переживаний. Да и чего бы он добился? Однажды он попытался открыться ему, а в ответ получил какое-то нелепое прощение. Если с кого ему и надо было брать пример, то это была Мэгги. Она не злилась, не настаивала, не навязывалась, а приняла сложившийся порядок вещей, и упрямая Нина сама сдалась, сама пришла к ней. А он чем был хуже? Его выдержки хватит еще на шесть тысяч лет. Пока же он мог наслаждаться тем, что уже имел, а это было столь многое: их имена, начертанные на их скале между морем и небом, выстраданное согласие между ними двоими, добытая всеми правдами и неправдами вечность. За вечность он уж точно придумает, как сделать все правильно. Он еще успеет… — Кроули, посмотри на меня, — окликнул его Азирафаэль, и он подчинился, развернулся к нему лицом… И, ощутив его губы на своих, он понял, что успевать ему уже никуда не надо.