На своей стороне

Кроули лежал на диване, уткнувшись лицом в подушку, и старался расслабиться. Обстановка этому способствовала мало. Время от времени он болезненно дергался, выдавая свое недовольство едва слышной руганью, которая глушилась диваном и фоновым бубнежом радио. — Шрамы все никак не заживают, — сетовал Азирафаэль, обрабатывая его раны обычным земным антисептиком. — Столько времени прошло, а они до сих пор выглядят свежими и кровоточат. — Если тебе стало в тягость перевязывать их, так и скажи, — беззлобно проворчал Кроули прямо в диван. — Что ты! Вовсе нет. Почему тебе все время хочется подловить меня на чем-то? Азирафаэль уже закончил перевязку, закрепив на его спине два широких пластыря, и как-то хаотично и, скорее всего, неосознанно водил пальцами по коже между его лопаток. — Так уж я устроен, — практически проурчал в ответ Кроули, неподвижно млея под этими невесомыми прикосновениями. — Я тут подумал, — задумчиво протянул Азирафаэль, не прекращая свою сладостную пытку. — Почему бы тебе не найти кого-нибудь на небесах, кто мог бы полностью вылечить тебя? — Даже не заикайся об этом! — безапелляционно заявил Кроули. — Туда я больше ни ногой! Меня вполне устроит, если они и дальше будут думать, что я погиб во время перевоплощения. Пальцы на его спине дрогнули, и он понимал, из-за чего. Когда Азирафаэль вошел в свой магазин, он увидел все: и разбросанные повсюду грязно-белые перья, и пустые бутылки от вина, и пыльные груды книг, и заляпанную кровью ванную, в которой валялся забытый по небрежности нож. Кроули тогда попытался по-идиотски сострить о том, что, мол, теперь-то Азирафаэль наверняка жалеет, что пожар трехлетней давности так и не уничтожил книжный — лучше уж ему было сгореть, чем подвергнуться такому осквернению. Но Азирафаэль, лицо которого приобрело мертвенно-бледный оттенок, молчал, плотно сжав губы, а потом так же молча вышел и громко хлопнул дверью, чего за ним никогда не наблюдалось. Через несколько минут он вернулся, неся в охапке горшки с фикусами, которые поставил на комод, без колебаний сметя с него все безделушки. Кроули было интересно, что на это сказала Нина, но спросить он не решился. — Хоть это и совершенно бесполезно… — неуверенно сказал Азирафаэль. — И мои слова ничего не изменят… Но мне мне так жаль, что ты перенес столько страданий по моей вине. Кроули уже столько раз прокрутил все в голове, что, по правде говоря, порой считал виноватым себя. Сколько времени он потерял, упиваясь своими обидами! Да и чего ему стоило принять предложение Азирафаэля, который практически умолял присоединиться к нему? Все равно же в итоге к этому и пришел, пусть и весьма окольными путями. — Перестань, о чем ты там жалеешь? — отмахнулся он. — Себя бы пожалел — в конце концов, ты один остался без силы. Как бы ему ни хотелось и дальше лежать, впивая эту случайную ласку, он боялся, что утомит Азирафаэля, поэтому нехотя сел и стал натягивать на себя одежду. — Мой образ жизни не сильно изменился. Сон, пища, бытовые ритуалы — все это совершенно привычно для меня, — пожал плечами Азирафаэль, тактично отводя глаза. — Я уже давно живу… по-человечески. — Посмотрим, как ты заговоришь, когда впервые напьешься по-человечески, — скептически отметил Кроули, вспоминая свои похмельные мучения. Азирафаэль прокашлялся, сложил руки на коленях, словно не знал, куда их деть, но потом нашел для них цель в виде своей кружки на кофейном столике, стоявшем напротив. Он поднес кружку к губам и, отпив из нее, недовольно поморщился. — Ну вот, чай опять успел остыть до того, как я вспомнил о нем, — неловко перевел он тему и тут же осекся. Они с Кроули мельком взглянули друг на друга и синхронно отвели глаза. Один из-за того, что запоздало обнаружил пропажу маленького чуда, сохранявшего тепло напитка в кружке, другой — из-за того, что не знал, сможет ли снова сотворить такое чудо. И это продолжалось уже долгое время. Каждый их разговор был похож на хождение по минному полю — они неизменно сворачивали на одну и ту же тему, но не желали и не могли ее развивать, и между ними повисала мрачная тишина, в которой зарождались не менее мрачные мысли. Кроули шумно выдохнул, гоня эти мысли прочь. Он встал, подошел к окну и вцепился в край подоконника, ища снаружи что-нибудь, что могло бы его отвлечь. В кофейне «Кофе или смерть» маневрировала между столиками Нина, принимая и поднося заказы. Мэгги почему-то рядом с ней не было, но ее аура излучала настолько мощную взаимную привязанность, что он был уверен в благополучии их отношений. За одним из столиков сидела Мюриэль, уткнувшаяся в какой-то толстый фолиант, а напротив нее расположился Эрик, тайком подогревавший свою чашку огоньком, зажженном на кончике пальца. Кроули понимающе усмехнулся: демонам, привыкшим употреблять внутрь адское пламя, все земные напитки казались холодными. Он сдавил подоконник сильнее, и тот хрустнул под его пальцами. Нина и Мэгги, Мюриэль и Эрик, в конце концов, Гавриил и Вельзевул — все они были бессовестно и раздражающе счастливы. И только у них с Азирафаэлем — все не так, все неправильно, сплошная череда неурядиц, непроходимая полоса препятствий, сквозь которую они продирались сотни лет и в которой увязли, так и не достигнув своей земли обетованной… …А дурацкое радио жизнерадостно тарахтело прямо над ухом, вкрадываясь навязчивым диссонансом в его меланхоличное настроение. — С каких это пор ты слушаешь радио вместо музыкальных пластинок? — не выдержал Кроули, отворачиваясь от окна. — С тех пор, как Мэгги закрыла свой магазин, — невозмутимо ответил Азирафаэль, еще раз пригубив остывший чай. — И ты так спокойно об этом говоришь? Ты даже не попытаешься ничего сделать? — Но что я должен сделать? — Этот магазин столько времени существовал благодаря тебе! — вскипел Кроули, отказываясь расставаться со старой и знакомой частью их жизни. — Ты не можешь просто смириться с тем, что он закрылся! Нужно что-то сделать с этим. Я могу помочь! — Ах, Кроули, — Азирафаэль незаметно оказался рядом с ним. — В этом же есть и светлая сторона. Ведь конец — это всегда начало чего-то нового. — Прости, что? Мы еще не начали пить, а ты уже ударился в какие-то философствования! — Прислушайся, — попросил Азирафаэль, вскинув руку для привлечения внимания. Кроули сначала не понял, к чему он должен прислушаться, но поскольку единственным источником звука было надоедливое радио, он нехотя переключил на него слух и через несколько секунд с удивлением узнал голос радиоведущей. — Не может быть, — сказал он. — Это что, Мэгги? — Ее широкий музыкальный кругозор помог найти ей новое дело. Она больше не продает пластинки, но музыка осталась в ее жизни, — расплылся в улыбке Азирафаэль. — Но ее магазин… — пробормотал Кроули, думая совсем о другом магазине. — Его больше нет. — Ничто не вечно, — эта фраза тревожным дежавю кольнула его в сердце, а то, что Азирафаэль произнес дальше, вонзило невидимую иглу в самую его глубь: — Когда-нибудь закроется и мой магазин. Кроули глухо прорычал и опять припал к окну. Господь свидетель, он никогда не относился к смертным с презрением или высокомерием, некоторых из них он даже уважал, о чем, разумеется, никогда не говорил. Но их мимолетные жизни неуловимо загорались и гасли, подобно бликам на воде, и эту мимолетность он не мог принять и тем более применить к себе и Азирафаэлю. На его ссутулившуюся спину легло успокаивающее прикосновение. — Нам необязательно все время сокрушаться об этом, Кроули! — твердо сказал Азирафаэль. — Я провинился и перед небом, и перед тобой, и понес заслуженное наказание. — Я и не сокрушаюсь, — солгал Кроули, не смотря на него. — Просто пытаюсь найти… Как ты сказал? Светлую сторону во всем этом. Например, представляя, какую славную выволочку зададут Михаил или тому, кто хотел по-тихому расправиться с тобой, пока ты был в аду. А второе подряд бегство верховного архангела — это же просто нечто! Может, они даже решат, что эта должность проклята. Вот была бы умора! — Боюсь, они обойдутся без выволочки. Мы можем лишь надеяться, что эта должность будет не самым приятным призом для того, кто так не хотел, чтобы ее занял я. — Нет, только не говори мне, что ты скрыл это от них! — резко выпрямился Кроули. Ладонь Азирафаэля соскользнула с его спины. — В тебя же ударили Знамением! Хоть раз можно было умерить свое съехавшее с катушек всепрощение и сдать виновных? — На тот момент я уже был уверен, что не вернусь в рай, — признался Азирафаэль, ничуть не задетый его словами. — Мой отказ от должности и без того навлекал на всех определенные трудности, и разве я мог усугубить ситуацию неприятными склоками между руководством? К тому же, я подумал, что незачем препятствовать такому амбициозному ангелу. Может, она будет лучшей кандидатурой, чем я. — Ангелом был, ангелом и остался, — покачал головой Кроули. — До последнего считал своими тех, кто кинул тебя из огня да в полымя. Он так и не смог снова посмотреть на Азирафаэля, потому что боялся выплеснуть на него все то, что разъедало его изнутри. Он не верил, что это был конец их истории. Не к этому они должны были прийти. И пусть Азирафаэля, по всей видимости, не так сильно удручала его человеческая сущность, Кроули не мог забыть тот удушающий ужас, через который прошел сам, когда из него вытащили все его демоническое могущество. Как бы эгоистично это ни звучало, они заслужили свою частичку вечности! Именно вечность была самым ценным и ключевым отличием от людей. И Азирафаэля лишили ее всего лишь из-за того, что, представ перед Всевышним, он выложил все как есть, а не попытался извернуться. Да, в их мире слова, в которые вкладывались искренние душевные порывы, были подобны заклинанию, и ничего нельзя было утаить в такие моменты. Как говорила Шакс, слова имели настоящую силу. Сила слов… Что-то смутно вырисовывалось у него в сознании, проступало в памяти и складывалось во что-то на первый взгляд закономерное, и когда он прочно ухватил это мыслью, он развернулся к Азирафаэлю и сказал: — Так ты солгал. — Можно подумать, в первый раз, — буднично откликнулся тот, и Кроули в очередной раз подивился, как ему удавалось сочетать в себе исключительную порядочность и крошечную, но столь многое определявшую в нем испорченность. — Нет, ты не понял, — Кроули шагнул к нему и схватил его за плечи. — Что обычно у вас делали с ангелами за ложь? — Как мы с тобой неоднократно убеждались, абсолютно ничего, — недоуменно воззрился на него Азирафаэль. — Вспомни Иова, огненный меч… — Но тогда не было того, кто был бы очень заинтересован в том, чтобы твоя ложь вскрылась! — Но зачем кому-то быть заинтересованным в этом? — Подумай о Шакс с Хастуром и их дурацкой конкуренции. Сейчас расклад таков: Шакс совершила неудачное покушение на тебя, выставив себя полной дурой и заодно подложив свинью Хастуру, который вроде как сейчас там за главного. У него появился веский повод устранить ее, у нее стало меньше влияния и больше проблем, все дела. — Возможно… Но при чем здесь я и моя ложь? Кроули наклонился к нему и с расстановкой проговорил: — А что, если она не только не совершала никакое покушение, но и предложила более интересные возможности верховному архангелу, которого настолько сломил поступок сослуживцев, что он разуверился в рае? Он знал, что звучало это весьма расплывчато, но Азирафаэль не зря столько времени провел с книгами: глаза его забегали как при торопливом чтении, когда жадно скользишь по строчкам, стремясь скорее поглотить и воспринять информацию. Сложив у себя в голове ту картину, которую набросал для него Кроули, он запротестовал: — Но Кроули, это же ложь, построенная на лжи! — Тем интереснее, — парировал Кроули, чувствуя, как в нем распаляется азарт. — Идем скорее, пока те двое не улизнули за другими книжками, от которых в свое время избавились, чтобы не мучить бедных школьников! Он подскочил на месте и, не давая Азирафаэлю шанса на дальнейшие возражения, за плечо потащил его к выходу. Тот поначалу не сопротивлялся. Только оказавшись у самой двери, он вывернулся из хватки Кроули и вскрикнул с надломом в голосе: — Но я не могу! Я не пойду на это! Ты хоть понимаешь, что со мной будет? Понимаешь, чем я стану? Они замерли друг напротив друга, схлестнувшись взглядами. Во взгляде Азирафаэля были страх и непреклонность, во взгляде Кроули — отчаянный призыв и затаенная боль. — Мы так и не преодолели этот уровень, да? — Кроули пытался говорить едко и обвинительно, но получалось безысходно и глухо, и плечи его безвольно поникли. — Значит, мы и дальше будем мыслить теми категориями, которые они нам навязали? Применять их нормы к нашим решениям? Опять делать вид, что мы принадлежим одной из сторон? — Если ты хочешь сказать, что теперь мы на своей стороне, то ты себе противоречишь! — Это еще почему? — Потому что в моем представлении «наша сторона» оставляла рай и ад и больше не имела с ними никаких дел! — Азирафаэль повысил голос, в котором явственно слышалась дрожь. — Этим представлением я и руководствовался, когда отрекся от предложенного мне звания и от самих небес! — А я разве не то же самое предлагаю? — Кроули захотелось вцепиться в лацканы его сюртука, но он сдержался, вспомнив, что он сделал после этого в прошлый раз. — И предлагал еще давно, только вот ты и думать не хотел о подобном, тебе всегда чужие интересы были важнее собственных! — Но то, что предлагаешь ты, это не отказ от чужих интересов, а их эксплуатация! Когда я узнал, что ты стал человеком, меня озарило, что это и есть наша сторона, и я поспешил присоединиться к тебе! А ты хочешь, чтобы мы пользовались силами, которые нам даровали, чтобы служить, при этом никому не служа. Разве это правильно? — Что тогда правильно? — еще пуще взвинтился Кроули. — То, что Гавриил с Вельзевул сохранили свои силы, это правильно? То, что твои так называемые соратники сделали с тобой, а мои — со мной, это правильно? То, что эти дурни сверху и снизу постоянно сталкивались лбами, зачем-то желая взаимного уничтожения, это правильно? Да мы и их самих, и человечество не раз спасали от их безумных начинаний! Мы как никто другой достойны этой силы! — Если у нас получится это сделать, рай будет ослаблен еще сильнее! И мы дадим дополнительный козырь той самой Шакс, которая хочет войны с ним. Раю будет грозить реальная опасность, если ее влияние усилится! — Да и плевать! Пусть они все уже загрызут друг друга! Хоть на секунду перестань хлопотать о них! Подумай, в конце концов, о себе! Обо мне, черт возьми! О, это было низко. И даже в какой-то степени подло — они оба и так немало наломали дров, пытаясь позаботиться друг о друге. Но его задумка внушила ему такие надежды, что он был готов пустить в ход любые манипуляции, чтобы склонить Азирафаэля к участию в ней. И лицо Азирафаэля, на котором он видел только непримиримую упертость и отторжение, после этих слов постепенно стало смягчаться, и на нем появилось то, чего Кроули так отчаянно ждал, — принятие. — Кажется, жизнь снова ставит нас перед этим выбором. В этом есть какая-то ирония, не правда ли? — Кроули скорее бы назвал это издевкой, но его хватило только на то, чтобы немо кивнуть. — И она же неоднократно показывала, что именно твои действия, твои решения в конечном счете оказывались правильными. — Азирафаэль, я… — он непроизвольно выдвинулся вперед, порываясь затянуть его к себе в объятья и заверить, что все будет в порядке, но он слишком хорошо понимал, что у него не было никаких гарантий, и все эти заверения застряли в горле. — Я не знаю, выйдет ли что-либо из твоей идеи, — с улыбкой сказал ему Азирафаэль, стоявший теперь совсем близко к нему. — Но я выбираю нас, и ради нас я готов попробовать. И будь что будет. Кроули улыбнулся в ответ, и впервые за долгое время его улыбка была светлой и искренней. Это был момент, когда они достигли такого единения, что ему захотелось пойти дальше, сломить оставшиеся границы, сделать то, что он когда-то сделал здесь, но по-другому — более бережно, чутко и степенно. Но время неумолимо утекало от них, и нужно было спешить, чтобы перехватить Мюриэль и Эрика. Прикинув, что хотя бы одну условность он мог отбросить, он взял Азирафаэля за руку, и вместе они окунулись в уличную суету. А в опустевшем книжном магазине по-прежнему работал радиоприемник. Передача, которую вела Мэгги, закончилась, и за ней последовали другие. Прошел день, но никто не возвращался, и радио продолжало играть. Оно играло так долго, что Мэгги успела вернуться в эфир с новым выпуском, в котором она оживленно поведала одиноко лежащим на полках книгам следующее: — Вы помните ту мистическую историю со свадебными замками? Когда все они вдруг раскрылись, а те, что были повешены на мостах, еще и упали в воду? Недавно их поведение коренным образом изменилось. Теперь они послушно запираются и после этого уже не отпираются сами собой. Но это еще не все. Спустя сутки после установки вокруг замка и цепи, на которой он держится, появляются цветы. Эти цветы пробиваются сквозь асфальт или вырастают прямо из воды, оплетают своими тонкими стеблями ограждения мостов, балки, фонари, перила — любой объект, на который повесили замок. При этом они не увядают, а их яркие бутоны всегда выглядят так, словно они только что распустились. Вот такое чудо! А теперь я предлагаю послушать песню Бадди Холли «Everyday», после чего я поделюсь с вами не менее мистической историей, связанной с ней…