i can’t stop, sorry.

— сынмин! ты хренов ублюдок! выплюнь! выплюнь эту дрянь! в одном предложении смешались гнев, сострадание, страх и обеспокоенность, после увиденного у чонина в глазах мелькнуло неприятное и очень колющее воспоминание, что вонзалось в грудную клетку каждый раз, когда он об этом вспоминал. та игла вонзалась очень глубоко, глубоко в душу и оставалась там на долго, навсегда. любые таблетки — напоминали об ужасном, любые синяки были триггером, что вызывал панички до боли в груди, слова, что ассоциировались с плохим, вызывали солёную воду в глазах, что оставляла ожоги на бледных щеках ещё не одни сутки. ничего так не мучает как ком в горле и осадки, что оставались на душе. — нмг нет! — с напиханным желтыми таблетками ртом, пытаясь глотнуть мямлит сынмин. он жаждал стать достаточно худым, чтобы его любили и воспринимали; слова, что были сказаны давным давно, стали воспоминанием или шрамом, что сильно болел долгие годы. шрам, что не давал о себе забыть и спокойно спать по ночам. младший уже чуть не рыдает во весь голос от безвыходности, сидя напротив, руками обхвативши старшего за плечи начинает трясти друга, чтобы тот не успел проглотить «чудо — таблетки» для похудение, по его щекам катятся горькие слёзы, его глаза были красные, как будто он плакал несколько ночей. тело дрожало, громко орать «остановись» уже не было сил, не было сил не на что, кроме как трясти товарища. вперёд-назад, вперёд-назад и так по кругу. результата нет. рука, трясущаяся от очередной панической атаки, прилетает брюнету прямо по спине, после чего тот давиться и из его рта вылетают маленькие и круглые таблетки — слабительное. чонин подскакивает и ловким движением руки собирается таблетки в кулак и со скоростью света бежит в туалет, дабы смыть эту дрянь в унитаз и попрощаться с ней, хотя бы ещё на несколько дней. чтобы какое-то можно было спать спокойной без страха «надеюсь только не сегодня». нажатие на кнопку, угрозы больше нет. ещё пара секунд и ян уже прижал к себе старшего, что сидел на холодном кафеле у чёрной стенки без узоров, да бы успокоить его и себя. надежда, что это все кончится, с каждыми подобными случаями все больше пропадала, совсем скоро её и вовсе и не будет. да, надежда умирает последней, но чонин верил, что она все же уступит свое место сынмину, который стремился обогнать ее в скорости кончины, живя и поддаваясь желанию превратиться в живой скелет. обоим было и будет сложно, ведь они не могут без друг друга.они остаются собой: своими психическими расстройствами, своими привычками, своими фетишами и всеми гранями своего характера, которые можно перечислять до бесконечности долго. они разные, но связаны тем, что не один из них без другого не выживет. вряд ли сынмин представляет свою жизнь без ароматного американо, что каждое утро делал чонин, а нин вряд ли представляет свою жизнь без утренних объятий, от который никак не заснёшь и не проснёшься; они сопровождали его в сон и возращение в грубую реальность своим теплом, напоминая ему: «ты не один». все, вроде бы, было хорошо все то время, что они жили, но последние четыре года особенно сложны. нин работает до переутомления, не жалея себя, чтобы обеспечить обоим хорошее ближайшее будущее, параллельно учась на четвертом курсе университета, а мин со всем помогает и подрабатывает в кафе, все не так уж и плохо, на первый взгляд. но ровно три года назад сынмин начал сильно загоняться из-за веса и внешности, после глупых слов какой-то анорексички-рппшницы в кафе. он вовсе перестал воспринимать себя нормально, до такой степени, что каждый потерянный килограмм был праздником. с самого начала были просто загоны, потом пп, по пол ночи в зале, интервальное голодание, дефицит калорий, немного позднее пошли экстремальные диеты, голодовки, булимия, таблетки, а в конце концов и голодные обмороки. в соц. сетях рпп-паблики, в тумбочке солнышки и жвачки с запасом на три года вперёд, на полках яблоки и много газировки без сахара. каждый раз видеть все это нину было очень страшно. страшно, что история повторится, что, после обморока, тот не очнётся. он просил его, умолял так не делать, закончить со всем этим. да, старший пытался, но все было коту под хвост. психотерапевт не помогал, только хуже делал, возможно, мин просто сам не хотел? хотя кто знает, что в голове у рппшника. после случившегося, парни пошли в душ и спать. на этот раз сынмин уже не так крепко обнимал нина, просто сил не было, не было сил даже привстать; он не хотел оставлять младшего одного, но и принять себя тоже не мог. вроде бы ему становилось лучше, но одна мысль и таблетки уже были во рту. у него ни раз были передозировки ими, он блевал, были галлюцинации, он лежал 2 месяца в реабилитационном центре и его пару раз увозили скорые, и даже после этого не было ни малейшего желание покончить с этим, только с собой. утром выходного, оба спали крепко и долго в самой теплой и уютной кровати. первые пару часов мин не мог уснуть от голода, но потом, с трудом все же уснул. он немного боялся, что не проснётся, но больше переживал, что и чонин его разлюбит, если он не похудеет и не станет достаточно худым, чтобы его любили. эта мысль очень мучала его долгое время. нин привстал с кровати, мина рядом нету, что-то ёкнуло и тот сразу принялся его искать, но пока что нашёл только свой телефон. 12:58, мин в такое время ещё спит, это напугало чонина ещё больше. он нервно встал с кровати и босяком по холодному полу побежал на кухню. за столом сидел старший и пил кофе, залипая в стену. — минни, все хорошо? — обеспокоено говорил чонин, тихо подходя к приятелю. в ответ молчание, очень тревожное молчание, что пугало ещё больше. — минни? — повторил младший. — м? облегчённый вздох. ян уже начал переживать, что его друг снова что-то сделал с собой. — ты в порядке? — уже менее обеспокоено. — да, все в порядке. сынмин всегда так говорил, даже если было все не так, он не мог рассказать о своих переживаниях, ком в горле мешал. он боялся, что его не поймут, как тогда. чонин знал как старший ответит, поэтому очень хотел обговорить все случившееся за эти пару дней, в глубине души он переживал, что все пройдёт не гладко, но им уже давно стоило поговорить. — извини за вчера. — виновато произнес мин. ему и вправду было больно видеть младшего в таком состоянии, по своей вине: заплаканным и молящим остановиться, оставить все это. он не хотел его доводить до слёз снова и снова, но в моменте не осознавал что делал, за что позже ненавидел себя ещё больше. ненависть скапливалась, а потом мучая его тело. — ничего, я привык. — немного уставшим голосом чонин. в речи слышались маленькие нотки сожаление, о том что не может никак помочь, и безвыходности. — я поста… — не успев договорить. — я понял, не извиняйся. разговор снова не привёл не к чему, в нём не было смысла. опять были извинения, что не к чему не приводили, в них нет смысла. извинения имеют смысл, когда они подталкивают не делать то, за что извиняешься, а если для человека это просто слова, то не надо их произносить. да, мин реально сожалел и пытался все прекратить, но в момент его переклинивало и он, словно на автомате, начинал это делать. парни принялись пить молча кофе и расходиться по делам, на выходе из подъезда они обнялись и разбежались по разным сторонам. сынмин надел наушники и побежал к кафе, в старых наушниках играла песня «sippy cup» — мелани мартинес, в руках телефон и жвачка со вкусом ягод, вокруг только парочки, что спешили на работу и много-много машин, что время от времени очень бесили своими громкими звуками. бесили не только машины, бесили люди, все и всё бесило; единственный кто не бесил — чонин, а он занят, от этого сынмину было очень грустно, хоть они и виделись буквально пару минут назад. доходя до дороги, тот почувствовал слабость в ногах, они словно подкашивались, а голова болела и сильно кружилась, в глазах все плыло и двоилось, в ушах сильный звон. секунда и тело не двигалось и лежало на холодном асфальте, вся жизнь будто остановилась, ком в горле стал сильнее давить, поэтому тот не смог произнести не слова; что-то закрывало лёгкие из-за чего через пару секунд в глазах все потемнело. вещи были раскиданы рядом, что-то разбилось, что-то поцарапалось, что-то и вовсе распалось на мелкие кусочки, словно осколки. чонин стоял в ступоре, руки стали очень сильно дрожать, настолько, что тот не мог держать вещи, ноги подкосилось и он рухнул коленями на асфальт, штаны немного проехали по нему и порвались, а косточки, что были видны на коленях, стали окрашиваться новым цветом — красным. он подтянул старшего ближе к себе и усадил так, что тот упирался в него, одной рукой младший прижал глупую голову к себе, и аккуратно уткнулся в тёмные волосы, ещё теплого тела друга, пекущей щекой, а другой рукой стал быстро звонить в скорую. — ало, скорая, мой друг упал в голодный обморок, — он торопно проговорил в трубку адрес. — как скоро вы будете? — три минуты, мы совсем рядом, ожидайте на линии. пи-и-ип… чонин кинул телефон рядом на асфальт и принялся нащупывать той же рукой пульс, а второй прижимал голову все сильнее. в голове тот буквально молил, чтобы и на этот раз все обошлось, чтобы он наконец-то перестал так делать. нос сынмина был очень холодным, после того, как чонин это почувствовал, он укрыл кима своей кофтой и обнял обеими руками, тихо плача тому в макушку. никаких признаков жизни. минута и скорая уже забирала брюнета на носилках в огромную машину, что напоминала не о лучшем. в один момент жизнь нинни словно остановилась, все будто замерло. из машины были слышны крики переживающих врачей, что звучали примерно так: «аппарат! быстрее», «давление падает!», «добавьте адреналина!», — и плач младшего. мину вставили капельницу с кровью в одну руку, а в другую с препаратом для гемоглобина. похоже, от его сильного понижения он упал в обморок прямо по среди улицы. — с трудом, но откачали. — проговаривал спокойным голосом врач, сидевший рядом с младшим. — сильная передозировка бисакодилом, где-то около девяноста таблеток. — подмечал уже врач, севший с другой стороны от чонина. он громко дышал, упираясь руками в ноги. глав-врач положил младшему на плечо руку и спокойным тоном произнес: — три раза месяц… он регулярно посещает психотерапевта? — спрашивает и, стараясь успокоить, чонина поглаживает по плечу, после чего встаёт и идёт к сынмину, дабы глянуть: не изменилось ли его состояние.