Моя коллекция снов

Ты где-то далеко-далеко в душистом поле. Летом, когда изматывающая жара уже отступила вместе с солнцем за горизонт, окрашенный в нежные розовые, персиковые, голубовато-серые тона. Издалека едва видны тёмные свинцовые силуэты туч. Кажется, сегодня ночью обещали грозу. Но сейчас пока что ещё вечер, так что тебе ни капли не страшно. Тебе часто рассказывали, что в это поле ни в коем случае нельзя ходить вечером. Особенно совсем одной. Рассказывала, конечно же, бабушка. Да и кому, как не ей такое рассказывать, учитывая, что она живёт на самой окраине небольшой деревушке. На границе деревни и поля. Самыми тёмными летними вечерами, когда даже горячий чай с зверобоем или душицей из старого серебряного самовара не мог согреть душу, она садилась у единственного окна, с видом на поле и говорила. Говорила очень много, говорила грустно и немного испуганно. Тихим голосом рассказывала про тех людей, что когда-то ушли в поле и не вернулись. Рассказывала, что их голоса порой она слышит даже днём, когда одна выходит собрать травы и ягоды. Ты знала, что бабушка никогда не ходит в это странное место вечером, как и все другие жители деревни. Ты тоже никогда не ходила в поле в это опасное, по народным поверьям, время. Лишь всегда слушала с лёгким содроганием мрачные бабушкины рассказы, сидя в маленьком домике, за маленьким столом, с маленькой стеклянной кружкой в руке. Пила душистый чай и большими порциями ела малину, клубнику, смородину, чтобы хотя бы сладким вкусом ягод заглушить неясное, мутное волнение души. А тут вдруг потеряла весь былой страх. И пока бабушка как всегда ранним вечером ушла немного поболтать с доброй, щедрой на рассказы из своей жизни соседкой, одна пошла в поле. Телефон, белая панамка, лёгкая клубничного цвета куртка – всё столь привычное для прохладных июльских вечеров осталось лежать в маленькой бабушкиной избушке. А перед тобой раскрыло свои душистые, холодные объятья тёмное бескрайнее поле. Ты долгое время шагала по высокой траве, то и дело оглядываясь на бабушкин дом, будто что-то всё ещё предостерегало тебя от поля, шёпотом говорило резко развернуться и побежать обратно пока не поздно. Но ты не слушала этот тихий голос какой-то разумной своей части в пустой, будто бы ещё одно мрачное безмолвное поле, голове. Это было отчасти удивительно. Ведь ты всегда прислушивалась к своей интуиции, следовала её намёкам и подсказкам, что будто прокладывали в твоей голове хоть и туманную, но определённо верную дорогу. И при этом у тебя не было никакой очарованности полем, как если бы тебя в нём что-то манило, тем самым упорно заглушая любую интуицию. Была только странная тьма, сидящая на краю твоего подсознания. Она ничего не делала, ничего не говорила, но чем-то всё равно тебе нравилась. И ты откуда-то знала, что эта растущая тьма была частью поля. Знала, что именно она, тьма, всякий раз поворачивает твою голову к проклятому полю, заставляет смотреть вдаль, не отрываясь, не моргая, пока не заслезятся глаза. Пока не позовёт бабушка или кто-то ещё. Они вечно отвлекают от поля, говорят не подчиняться тьме, которая так и жаждет того, чтобы одним тёмным вечером ты вдруг ослушалась всех предостережений и запретов, ослушалась даже собственной воли. Что же, со временем страшное должно было произойти, ведь каждый вечер тьма росла и становилась сильнее, непоколебимее. И вот теперь, когда ты, повинуясь ей и её собственным, а вовсе не твоим желаниям, перешагнула ограду и двинулась куда-то вдаль по полю, она окончательно охватила собой всё твоё подсознание, сгубила твою волю. Ты не знала, в какой момент в тебе вообще поселилась та маленькая, странная тьма, что сейчас тобой управляет. Порой тебе казалось, что она была с тобой всегда, с самого твоего рождения. И лишь внутренний голос утверждал, что это ложь и иллюзия, и что тьма – самый настоящий паразит, чужеродный объект, от которого надо как-то поскорее избавиться. Утверждал, когда ещё существовал в твоей голове, когда его ещё не вытеснила та самая тьма. В поле так приятно. Трава мягко касается ног, будто гладит. Прохлада не тревожит, наоборот, освежает после длинного и душного летнего дня. Никакой живности почему-то не слышно, но это тебя и не волнует. Так на самом деле даже лучше. Днём сплошная суматоха, кипит жизнь, всё шумит, всё что-то делает и суетиться. Так что, когда вечером такая тишь – это невероятно успокаивает, стирает чувство раздражения и усталости. Ни звука. Никаких грызунов, которым свойственно обитать в таких полях, пищать, бегать, что-то рыть маленькими лапками. И никаких птиц, которым свойственно попросту летать всегда над всем и вся, чирикать, свистеть, галдеть. И уж тем более никаких людей, что особенно сильно тебе здесь нравиться. Ведь тебе совсем недавно казалось, что надоедливые шумные люди есть в каждом уголке этого прекрасного мира. Когда ты снова оглянулась, бабушкиного дома больше не было видно. Дороги назад больше не было. Но тебе уже было всё равно. Ты спокойно продолжила свою неторопливую прогулку. В это время последние краски уходящего солнца полностью растворились, и на небе по-хозяйски разлеглась всеобъемлющая тьма, вся в звёздах, словно в дорогом блестящем шёлковом одеянии. Теперь тьма была везде. На небе, в поле, в твоей голове. На горизонте для тебя вставало уже новое, доселе невиданное солнце. Могильно-чёрное, темнее укрывшей небо непроглядной мглы. Такое громадное, странное, пугающее, будто из какой несуществующей мрачной сказки. «-Знаешь, был у нас тут один старик-писатель. Очень любил сочинять всякие небылицы, народ веселить. В общем-то чудак был, но человек хороший, добрый. Жаль только, что жил у нас всего годок. Его-таки поле быстро утянуло. Чёртово зелёное болото!» - бабушка в твоих воспоминаниях тяжело вздохнула, нервно протёрла белым платком лоб и лишь после продолжила – «Дак вот. Когда мужики-то наши отправились его в поле разыскивать да нашли одну занятную записку про некое чёрное солнце. Наш исчезнувший старик, походу умом тронулся, али что… Уж больно престранно, как будто одержимый тогда был, это непонятное солнце описал. Если, конечно, судить по слухам, которые некогда до меня долетели, ведь сама то я эту запись в жизни не видала. А писатель, как начиркал, что хотел, да, по-видимому, сразу после этого взял и исчез куда-то. Его самого-то ни живого, ни мёртвого так и не нашли, только вот эту его записку. А последняя строчка у него, к слову, так и гласила, мол «под мистическим светом оного чарующего чёрного светила я навсегда растворюсь, слившись с бесконечно-вечным». После же, разумеется, сии записи и печальная история старика-писателя неведомым образом быстро разлетелись по всей нашей небольшой деревушке. Ну и деревенщины, в то время до смерти испуганные столь пугающим происшествием, сочинили на основе этой записи этакую местную крылатую фразу, которой ныне пользуюсь и я. Так что ты не удивляйся, внучка, коли я или ж кто другой из здешних вдруг говорит: «Чтоб сие чёрно солнце побрало!» Теперь и ты, прямо как тот старик-писатель, увидела загадочное чёрное солнце, этот по местным поверьям предвестник беды, предвестник исчезновения, предвестник… смерти. Не отрывая взгляда от светила, всё также ведомая тьмой, ты неосознанно шла вперёд и вперёд. Прямо к линии горизонта. К границе, что является разделом земли и неба. Тобой спустя долгое время, казавшееся вечностью, завладело одно единственное желание – потеряться, раствориться где-то в этом поле, пока тьма ведёт тебя к линии горизонта своим бесконечным, не сокращающимся путём. И это странное желание принадлежало тебе, твоей уже почти исчезнувшей личности. Чудо, что пока оно не было заглушено другим сильным желанием – странным желанием тьмы довести тебя до самого горизонта, оно было исполнено. Никто не увидел, как твой силуэт растворился где-то в поле.