Пастухи, цари и степи

      Спалаад раскинулся во всей своей красоте и дикости: насколько хватало глаз, окрест простирались бескрайние холмистые просторы, заросшие густой осокой. Она росла так густо, что издали казалась сплошным зелёным ковром, а под ветром плыла, как волна по морю. Тут и там высились рощи могучих деревьев: платанов, буков, каштанов и южных лип, а местами были разбросаны огромные каменные глыбы, заросшие мхом, словно и они выросли из земли. Равнины вдруг падали вниз крутыми балками, оврагами и расщелинами с высокими стенами белых и рыжих известняков, и быстрые речки и ручьи текли в ущельях. Южные границы было не разглядеть, только долины и просторы, а далеко— далеко на севере сизой полосой тянулись цепью высокие холмы. — Красиво здесь, ничего не скажешь... — Заметил Фослюр, — Одно дело видеть эти места на карте, другое — своими глазами. В пути он иногда останавливался, чтобы рассмотреть какой— нибудь цветок, или поймать жука или гусеницу, чтобы сохранить её в специальной книге в кожаном переплёте, где уже была собрана изрядная коллекция. Рассказывая Мнелопене о войне, Мархалад упоминал, что когда все парни были в предвкушении битвы, Фослюр больше любовался видами и рассматривал цветастых бабочек, которые обитают в тех местах.       Сейчас мальчишкам явно нравилось ощущать себя защитниками Мнелопены в этом опасном путешествии, а ещё давать Гюрзу понять, что приглядывают за ним: они делали свирепый вид, держали грудь колесом и то и дело поправляли на себе оружие. Особенно усердствовал Мавл, который тоже вооружился коротким стальным мечом, унаследованным от деда (и которым, понятное дело, совершенно не владел). Но Мнелопена, видя их потуги, только сдерживала горькую улыбку: она была уверена, что Гюрз, если захочет, передушит весь отряд голыми руками, даже не коснувшись своего оружия.       Тот поехал впереди отряда. Он явно радовался воле: поднимал голову к небу, любуясь, дышал полной грудью, голосил какие— то безвкусные пошлейшие песенки, и, кажется, так и норовил пустить коня вскачь по густой высокой осоке. На ребят Гюрз сейчас не обращал внимания и не участвовал в общем разговоре, хотя и соратников это, в целом, вполне устраивало. Дорога, которой они пошли, в дождливые дни была совсем никудышной, но сейчас, в жаркую пору, высохла и основательно затвердела. — Хорошая дорога, идти легко. — Сказала Мнелопена, — Жаль только, что для этих бандитов путь такой же простой, как и для нас: если бы прошли дожди, то они со своим добром вязли бы в каждой луже. — Думаю, правильным для нас будет не нагнать их любой ценой, а, скорее, чтобы бандиты были в поле зрения. — Сказал Фослюр, который всё время отставал и потому оказался позади отряда с Мнелопеной, — Не знаю, какой план у Гюрза и есть ли он у него вообще, но вряд ли даже он бросится в атаку лоб— в— лоб… Может, он задумал просто выкрасть барана ночью, зарезав втихую дозорных? — Предстоящий бой и меня тревожит больше всего. В нашем отряде пятеро человек, а воин среди нас и вовсе только один. — Пробормотала Мнелопена, — Тогда как идём мы по следу целой банды умелых вояк. — По мне так волноваться не о чем, ибо выглядит он ещё хуже тех головорезов. — Заметил Мавл, услышав их разговор. — И то верно... Теперь главное, чтобы он обратил своё смертельное умение против них, а не против нас. На это у Мавла ответа не нашлось. Как и все в отряде, он, очевидно, уже задумывался над тем, что делать в том случае, если Гюрзу надоест изображать паиньку и он решит показать зубы. — А те бандиты — как быстро они могут двигаться? — Поинтересовался Мархалад. — У них был четырёхколёсный гружёный воз, так что, думаю, не быстро. Дальше, на равнинах, им, конечно, идти будет легче, но в этих местах на холмах и ухабах придётся им со своим возом попотеть. — Ха, да не более трёх лиг в день тогда, и то если без поломок спиц и осей. Я, знаете ли, на войне навострился просчитывать путь. — По своему обычаю, Мархалад умело воспользовался темой разговора для того, чтобы перейти к хвастовству, — И по равнине поездил, и по горам, и по снегам… — А сколько их? — Спросил Гюрз, кажется, даже не слушая. — Только сейчас задался этим вопросом? — Спросил Мархалад с издёвкой, — А если бы мы гнались за целым полком солдат на конях и при боевых луках? — Если их пяток, это одно дело. Если сотня, то другое. — Их десять человек или чуть больше. — Сказала Мнелопена, — Но они... — Если десяток, то порядок. Можно работать. — Но они хорошие воины, — Поспешила добавить Мнелопена, — Сразу видно, что тёртые калачи: по три клинка на каждом, доспехи хорошие, в железе с головы до пят, плечи и ручищи — вот такие… Ты уж извини, Гюрз, но не выглядят они слабее тебя. — Не беда. — Гюрз говорил всё таким же бесцветным голосом, будто оценивал какую— то обыденную работу, которую ему предстояло сделать. — Не беда, вы послушайте! Да ещё посмотреть надо, как… — Твою мать! — Рявкнул Гюрз, что все вздрогнули, — Ты меня на помойке нашёл, мальчик в платьице? Если меня хватило на то, чтоб убить огра, то уж ваших ненаглядных самхитионов я найду способ почикать.       У самого Гюрза был великолепный меч с прямым клинком из первосортной бронзы. Рукоять из красной змеиной чешуи обжимали латунные кольца, а гарда была и вовсе подлинным шедевром: она состояла из четырёх бронзовых фигурок девушек, воздевших руки, а их металлические волосы буйными гривами развевались на ветру. — Какой, однако, примечательный меч. — Заметил Мархалад небрежно на привале, хотя сам с интересом косился на него уже часа два. — Мой давний. Я с ним уже как шесть лет. — С нежностью проговорил Гюрз, — Представьте только — куда бы меня жизнь не заносила и где бы я его не терял, всё равно вскоре находил! А может, это и не я его нахожу, а он меня. Вот и в последний раз люди Гелевка случайно отыскали мой меч на берегу меж камней и заперли в сундуке. А теперь вот вернули. Он освободил меч из ножен и ткнул им два раза в воздух, явно радуясь. — И почему ты пользуешься бронзовым мечом, а не стальным? — Поинтересовался Мархалад. Он всегда говорил с Гюрзом небрежным тоном, давая понять, что его внимание к этому примату — большое одолжение, но сам на деле жадно глотал его слова обо всём, что связано с оружием и войной, кажется, в надежде перенять его опыт как превосходного воина. — Бронзу легче чинить, точить и править, и она знакома любому мастеру в наших краях. Тогда как умельца по железу поди ещё поищи. Да и потом, уход за стальным клинком выходит в копеечку, а бронза— то… — Он явно радовался лишнему поводу подержать оружие в руках, — Что до её мягкости, то тут уж дело твоего навыка, портишь ли ты лезвие о щиты попусту, или же наносишь один хороший, точный удар. Гюрз держал любое оружие также уверенно и с такой любовью, как опытный столяр свой инструмент. На его фоне сразу становилось ясно, что Мархалад и Фослюр со своими клинками — всё равно что дети, бьющие палкой крапиву. Мнелопена подумала, что они, конечно, тренировались, но в свободное время, так, чтобы не слишком устать, и редко применяли мечи в настоящем бою, а такие как Гюрз брались за сталь в пять лет, ночевали с нею под боком и к возрасту мужества уже с ним срастались. — А топор? Почему не его? — Топор люблю и уважаю, как же. Хорошее оружие. Но против людоедов у меня с ним получается плохо, потому что они легко переносят рубленые раны. Почему— то. А меч и копьё позволяют их колоть. Мархалад спровоцировал Гюрза на новый поток болтовни об оружии, как об одной из излюбленных тем. На стоянке, когда Фослюр сверял маршрут отряда с картой, Мархалад снял с портупеи свой кривой меч и стал чистить тисовые ножны, старательно оттирая каждую пылинку. Как и подозревала Мнелопена, он даже в походе тратил уйму времени на то, чтобы выглядеть достойно для дворцового приёма хоть сейчас. Гюрз молча наблюдал за ним, потом спросил: — А тебе меч зачем? — Догадаешься с трёх раз, для чего обычно меч человеку? — Я о том и спрашиваю, — Фыркнул Гюрз крошками инжира, — Кого ты им колоть собрался? Ни мантран, ни даже просто крепкого людоеда мечом не убьёшь, если только перед тем не тренировался года два кряду. У него был поразительный дар выводить людей из себя. — Рассказывай! Я уже убивал их, и не каких— то вшивых канавников, а настоящих пещерных тварей. — Но ты был не один? — Не один, были со мной, конечно, соратники. Мы загнали его в угол, запутали сетью и закололи. — Толпой да с сетью, о том и речь. — Отмахнулся Гюрз, — А тут нас всего ничего, и мяса на вас всех меньше, чем на одном мантране, и драться никто толком не умеет. Так что ты лучше полагайся не на меч, а на свои ноги. — Я никогда ни от кого не бежал и сейчас не побегу. — Отрезал Мархалад. — Знавал я таких смельчаков. Заканчивают они обычно либо в могиле, либо, соб— сно, бегством. — Учишь осторожности, а сам ведь поехал на войну с ограми. — Заметила Мнелопена, правда, больше для того, чтобы предотвратить очередную ссору, и добилась, чего хотела: Гюрз сразу переключил внимание. — Да, было дело! — Он, наконец, перестал есть инжир и сунул в рот сорванный колосок, — Хотя и сделал я тогда это больше по глупости, по молодости… Вскоре всем в отряде стало ясно, что Гюрз будет самым некомфортным и утомительным спутником, которого только можно себе представить. Он постоянно болтал, переходил с одной темы на другую, рассуждал то о лошадях, то о готовке щуки, то философствовал на самом примитивном уровне; всё это сопровождалось предельно безвкусными и пошлыми песнями, шутками и байками. Мнелопена росла среди пастухов, людей грубых и суровых, но Гюрз был человеком другой породы, и, слушая его, оставалось только дивиться его варварству и похабству.       В полдень из передвижение сильно замедлилась: тропа брала круто вверх, и отряд, взяв краткую передышку, долго поднимался по склону, заросшему разнотравьем, где вокруг паслись дикие быки. Потом, перейдя хребет, отряд пошел снова вниз. Худой и выносливый Мавл справился с этим перевалом просто, как и Гюрз, который, кажется, вообще был вытесан из дерева, но прочие путники изрядно устали, тем более, что в спины им пекло полуденное солнце. — Одно радует. — Проговорил Фослюр, утирая лицо и шею платком, — Поганцы, за которыми мы гордимся, со своим скарбом страдали не меньше нашего. У подножий склона было решено встать ещё на один привал, но там они обнаружили большую лужу, где увязла коза, видимо, отбившаяся от пастушьего стада. Мавл обернулся на товарищей: — Надо выручать! Эдак волки или дикие собаки съедят. Кто подмогнёт? — Провалишься по уши. — Сказал Гюрз, — Это не лужа, а грязевая яма, я отсюда это вижу — Я родился и вырос в Спалааде, Гюрз, и уж что— что, а местные лужи я знаю, как говорится, от и до. — Там жидкая грязюка вглубь в два твоих роста. — Обычная лужа, в два локтя самое большее. — Бодрым голосом ответил Мавл, спрыгнул с лошади и зашагал к оленю. — Не хочешь, не помогай, а я… Едва он ступил в лужу, как провалился по грудь. Мнелопена и Фослюр бросились на помощь, Мархалад просто ходил вокруг и давал советы, а Гюрз невозмутимо наблюдал за ними, мусоля в зубах колосок. Мавла наконец удалось извлечь на сушу вместе с перепуганной и обессилевшей козой, и там они оба приходили в себя. — Мог бы и помочь! — Зло сказал Мавл, поднявшись наконец на ноги, — В тебе силищи небось как в тягловом быке, взял бы верёвку да нас всех разом вытащил. — Спина болит. — Ну— ну. — Станешь помогать каждому встречному— поперечному — ехать будешь в два раза дольше. А не будешь слушать меня — в три. Математика. — Он достал из кармана инжир и протер его рукавом, — Будешь? Насупленный Мавл посмотрел на него, потом схватил инжир и потопал прочь, чтобы сменить одежду.       На первую ночёвку встали прямо в поле меж мшелых валунов, громадных, почти в человеческий рост, которые давали надёжное укрытие. Вокруг росли раскидистые пихты, а неподалёку, посреди травянистой равнины, было небольшое озеро правильной овальной формы, какие часто встречались в Спалааде. Фослюр, большой знаток географии, уверял всех, что тут где— то рядом руины старой крепости Кенахлава, в своё время служившей для жестоких войн с городом Малаштод, однако путники её так и не нашли, а до ближайшего постоялого двора идти ещё два— три часа никто не хотел.       Мнелопена, в отличии от всех прочих, была непривычна к долгому пути, и неудобные ботинки натирали ей ноги за те часы, что она ходила пешком, да и сидели они неудобно, отчего сильно уставала голень. Фослюр сразу заметил ставшую неуклюжей походку Мнелопены и то, что она скинула обувь при первой возможности, и сказал ей: — Так дело не пойдёт: пару дней ещё потерпишь, а потом натрёт до раны, или станет сводить мышцы. — Прогадала я с обувью, это да. Ничего от тебя не скроешь. — В Хосуле я со временем научился замечать у солдат первые же симптомы того или иного недуга. — У Фослюра была манера во время разговора смотреть не в глаза, а куда— то на стопы собеседника или в сторону, а ещё говорить тише, чем нужно. Он нервно улыбнулся, — Собственно, большая часть того, что я лечил и в чём действительно набил руку — это стёртые ноги и отравление плохой водой. Вот так вот прозаично. — А сейчас с собой есть у тебя какое— нибудь средство на случай беды с ногами? — Есть, — Кивнул Фослюр, — Но новую обувь при первой же возможности надо будет приобрести… — Да! — Немедля вмешался Мархалад, который, похоже, начинал чувствовать себя неуютно, если какой— то разговор поблизости проходил без его участия, — И, если позволите посоветовать, для дальней дороги я рекомендую сапоги из Ральпии. Тамошние умельцы делают обувь из плотной бычьей кожи и прочного самшитового лыка, но изнутри подбивают мягким подшёрстком — одно удовольствие носить. Кроме того, ральпины ведь горный народ, и делают всю обувь так, чтобы она крепко держала стопу и голень, а это, знаете ли, выручает…       Мнелопена не знала, где и когда они познакомились, но сдружились крепко. Мархалад был уверенным в себе, наглым и напрочь неспособным признать за собой никаких грехов и ошибок, а Фослюр полной его противоположностью — тихий, вежливый, уступчивый, во всём следующий за своим товарищем. Мархалад на досуге охотился, пил и ввязывался в различные авантюры, а Фослюр рассматривал розы в саду, писал стихи и ходил в неспешные конные прогулки. Так всегда и бывает: шумный ищет себе кого-то, кого возьмёт в своё покровительство и кем сможет руководить, а мирному и кроткому нужен тот, в чьей тени будет безопасно и кто поведёт его за руку через жизнь.       Фослюр пустился в разговоры об одежде, как о том, что знал лучше всего, и, к своему счастью, нашёл увлечённого слушателя — Мавла, который, как догадывалась Мнелопена, уже давно переживал из— за своего внешнего вида, который казался ему неряшливым и неказистым. Рассуждениям о том, как следует одеваться, он внимал охотно и даже задавал Мархаладу уточняющие вопросы. Это и стало основной темой для вечернего разговора, хотя сама Мнелопена разбиралась действительно хорошо разве что в той пастушьей одежде из овчины, которую носили в её краях все от мала до велика.       До ужина и после она несколько раз отходила от лагеря и вглядывалась в горизонт, надеясь во тьме разглядеть огонёк стана разбойников, за которыми они гнались, но тщетно: на Спалаад спускалась тёплая августовская ночь, и в темноте на бесконечные лиги окрест нельзя было рассмотреть ничего, кроме тёмных силуэтов холмов и косогоров. На чистом, как тёмное стекло небе высыпали мириады ярких звёзд и светила белая луна, так, что свет серебрил грубую осоку, поэтому, будь в том нужда, путь можно было бы продолжить и дальше без опаски сбиться.       Гюрз, к счастью, замолк и помрачнел; он сидел в тени и строгал ножом ложку из липового бруска. Как оказалось, ему вообще были свойственны резкие перепады настроения: от беззаботной болтливости до тяжелейшего уныния и раздражительности. Из— за этого каждый разговор с ним становился чем— то непредсказуемым, и в ответ на невинную фразу Гюрз мог как рассмеяться, так и мгновенно прийти в бешенство. Мнелопена подумала, что это, вероятно, было не врождённой чертой, а одним из последствий того, как тяжело такая порочная жизнь изуродовала его ум и душу. Она, конечно же, заранее знала, что первое время спать не будет. Она станет притворяться спящей, но сама на деле будет следить за Гюрзом, потому что нисколько не сомневалась, что при первой же возможности он учинит какую— нибудь подлость. Конечно, в изнурительные дни похода это будет весьма тяжело, но Мнелопена думала потом отсыпаться днём урывками в седле. “— Ничего. — Думала она тем первым вечером, укрываясь суконным плащом и бросая взгляды на Гюрза, который ковырялся в ногтях иголкой и был обманчиво спокоен, — Перетерпеть хоть три первых ночи, а там уже можно и поспать как следует. Нет, меня— то ты, змея, не проведёшь... Первых три ночи…”.