Пастухи, цари и степи

      Отряд Иаглафа из четырнадцати человек расположился на высоком холме с склонами с россыпями камней, поросшими просторным хвойным лесом и буками. Груженую телегу оставили внизу при дозоре, укрытой зарослями и сосновыми ветвями, а здесь развели костёр и готовили еду. Разбойничий отряд не таился: окрестности хорошо просматривались до самого горизонта, да и до сих пор никто не пробовал напасть на них, кроме стаи людоедов с дубинами на стоянке у озера на той неделе. Мелога вел себя хорошо.       Он, хотя и был сумасбродным, но Иаглафа побаивался: тот был сильнее и как воин, и духом. При первом знакомстве, три года тому назад, они сошлись в поединке один— на— один, и Мелога хорошо запомнил боль того поражения, переломанные кости и тяжёлые раны. Впрочем, это поспособствовало не вражде между ними, а тому, что Мелога признал Иаглафа безусловным лидером и стал следовать за ним в его путешествиях. Мелога ценил сильного вождя, который мог бы взять его за шкирку и поставить на место, а сам по натуре был весьма слабым тактиком, из— за чего большинство его предприятий и начинаний исторически терпели крах. Что до Иаглафа, то он, хотя и вскоре проникся презрением к новому соратнику, всё же держал его при себе и в какой— то мере даже ценил. Возможно, что Иаглаф попросту нуждался в ком— то более беспринципном, чем он сам: и чтобы не марать руки лично в совсем уж дурных делах, и чтобы ощущать себя хоть и падшим, но не до такой степени, как этот разбойник рядом. — А что, старшо́й, хорошо прошлись по Спалааду, да? — Спросил Мелога. Он лежал на ковре, опираясь на локти, сытно отужинав дикой свиньёй. — Недурно, недурно. — Согласился Иаглаф, — Как угадали: все крупные войска на востоке, а год нынче урожайный. А ты, Сехлеви, ещё хотел идти в Долину Зноя! Да у нас и тут купцов — как рыб в море. — Там добыча была бы ещё лучше. — Жадность — грех. Но я с тобой соглашусь: на следующий выход в люди рассмотрим какую— нибудь область побогаче. "Выходом в люди" Иаглаф и его люди называли длительные разбойничьи походы, для которых они обычно заранее выбирали какую— то область и составляли маршрут по ней. — Как скажешь, старшой! — Улыбнулся Мелога. Его улыбка, казалось, никогда не была искренней, и походила больше на хищный оскал. Он взял леопардовую шкуру, которая досталась ему при дележке, вдохнул ее запах и прижал к щеке, — А что сейчас пора нам уже залечь в берлогу, это ты прав. Как там говорится: есть время бросать камни, а есть время… Эх, красота! — А кто что себе купит, ребятки? — Крикнул Гимаклион, видимо, заранее зная, что этот вопрос поднимет шумиху, и не прогадал: банда действительно тут же загалтела, все стали делиться планами, рассказывать наперебой и спорить. — Возьму ахавийского коня! Хорошего иноходца, чтоб плавно шёл! — Наложницу из заморских, а то и две! Или три! Из Марорк, а еще с востока, такую с узкими глазами! Его товарищ захохотал, брызжа крошками и расплескав бульон из тарелки: — Ага. Только смотри, чтоб не только глаза у неё были узкими! Заржала вся компания. Иаглаф улыбался, но один не говорил и всё думал о своём. Он потрепал Рюгля по холке, так, что ладонь утонула в великолепной шерсти. — Добычи много разной, но больше всего не могу нарадоваться на этого барана. — Произнес он наконец и покачал головой, — Вот он — наш путь домой, и, видать, парни, сам Бог благоволит нам вернуться домой, раз подарил этого барана. — Богатство открывает многие двери, не только дверь домой. — Заметил Мелога как бы невзначай, но сразу после его слов веселье сменилось напряжённостью, повисшей в воздухе, и вместо человеческих голосов только сверчки да лягушки шумели в полях. Все понимали, что этот разговор рано или поздно должен был произойти, потому что после появления барана встал ребром вопрос о будущем всего отряда: вернуться в Самхетию, получить царское прощение и занять место на службе государства, как того хотел Иаглаф и его люди, или дальше разбойничать и вести жизнь вольную и опасную, как этого желал Мелога со своими соратниками. — Чем же тебе Самхетия не мила? — Спросил Иаглаф спокойно и даже дружелюбно, однако все, кто его знал, слышали в его словах затаённую силу. — Я и не говорю, что не мила. Но это твоя страна, а не моя — я не оттуда родом, языка не знаю, имени и имущества там не имею. — Вот и получишь там и имущество, и репутацию, глядишь, осядешь, семью заведёшь. — К чему мне это, когда жизнь и без того сладкая что малина? — Мелога снова холодно улыбнулся и погладил пальцами леопардовую шкуру, — Тут, на воле, я сам себе и царь, и слуга, и всё у меня есть, а что мне надо — пойду и возьму. Да и ты тоже, Иаглаф! И что, баран, жена да земли клочок – достойная плата за нашу с тобой свободу? — Свобода— то у нас есть, только неправильная. За чужой счёт свобода. — Но ты подумай, если… — Нет другого пути, Мелога. — Теперь уже твердо и глядя ему в глаза сказал Иаглаф, — Баран дойдет до Самхетии, а с разбоем будем покончено. Только так и никак иначе. Повисла тяжёлая звонкая тишина, которую смог разрядить Сехлеви: — Ладно, мужики, сейчас надо думать о пути. Нам с этим бараном сперва хотя бы до города добраться. — Проговорил он и глянул направо, на гряду холмов, — Здорово́ он нас задерживает. — Куда спешить? Думаешь, за нами погоня? — Доказать это я не могу, но чувство такое есть. — Брось, Сехлеви, — Отвлёкся Драмакс от игры в кости, — Ограбь мы армейский воз или кого— то знатного, было бы о чём говорить. Но купчишки да пастухи — тьфи. Никто за них мстить не станет. Сехлеви промолчал. — Ну, коли погоня, тогда барана точно под нож и на вертел. — Проворчал Драмакс, один из мелогиной свиты, — Ещё не хватало из— за него замедлиться и попасть в передрягу. А на замену найдём другого, это ж Спалаад — о скотину чуть не спотыкаешься. — Об этом забудь. — Отрезал Арамекто, самый молодой из всей банды, но быстро полюбившийся Иаглафу, — Бери вон жемчужные бусы, давно уже на них глаз косишь. Но кто с барана хоть шерстинку сорвёт — пальцы отрублю. — Ишь ты, рубака какой! Ты бы также усердствовал в бою, когда нас на речке настигли… — Хватит! — Рявкнул Иаглаф и посмотрел по очереди в глаза каждому из людей Мелоги, и никто не решился на ответный взгляд. Флегматичный Сехлеви погладил свой лук ладонью, завернул его в шерсть и снова уставился вдаль, в места, которые их отряд оставил за спиной: там небо уже совсем стемнело и тревожным, лилово— черным саваном стелилось на запад, и в этой тьме загорались яркие точки звёзд. Когда все отужинали, наигрались в кости и в шашки, наговорились и стали отходить ко сну, Иаглаф и пара его ребят пошли к водопаду умыться, а с ними был и Сехлеви. — Чего ты всё назад оглядываешься? — Тихо спросил его Иаглаф, утирая лицо и голову полотенцем от стылой родниковой воды, — Нагрешили мы и наворотили дел, это так, но всё это позади, а у нас теперь только путь вперёд. Туда и надо смотреть. — Не знаю, старший. — Ответил Сехлеви, — Ты сам сколько раз говорили, что у меня хорошая чуйка. Вот и чуется мне теперь, что идут по нашему следу. Большая беда идёт.

***

      Мнелопена проснулась оттого, что яркое утреннее солнце светило ей в лицо. Сперва она не могла вспомнить, где находится, потому что снился ей дом, и сон тот был ярким и тёплым; потом она вдруг очнулась и обругала себя за беспечность. Гюрз нависал над ней, голый по пояс, ухмыляясь и, как обычно, что— то жуя. Его загорелый мускулистый торс был изрублен так, что смотреть тяжко: всё в полосах порезов и заросших дырках от стрел и копий, ломанные рёбра криво срослись на боку. На плече у него кожа бугрилась от рубцов, там, где корчевали клещами кольчужные кольца, вбитые боевым топором прямо в плоть, а горло кру́гом опоясывал шрам не то от кинжала, не то от петли. — Хорошо ли спалось, хозяйка? Так мучала совесть вас будить, но что поделаешь. — Сказал он, — Дорога не ждёт. Или дорога ждёт. По— моему, смысл один и тот же. — Когда рядом столько храбрых защитников, не грех и отоспаться. — Проворчала Мнелопена. — Это вы верно сказали. А мы уж позаботимся, чтобы сну вашему никто не мешал. Вот, первый пошёл. — Тут он поднял с земли отрубленную голову пещерного людоеда из племени мантран: толстые конские зубы вразнобой торчали из— под нелепых мясистых губ, жёсткие волосы на бугристой башке висели редкими сальными прядями, грубая как сапог кожа выкрашена красной глиной, а разного размера глаза под тяжёлым нависшим лбом разъехались в стороны. Мнелопена не раз видела этих дикарей издали, но никогда так близко. — Господь Милостивый. — Пролепетала она, холодея от ужаса, — Это сделал ты? Гюрз, чрезвычайно довольный, указал большим пальцем куда— то себе за спину. — Прибил буквально два часа тому: гад рыскал в осоке вокруг лагеря, но подойти не решался. Парни проснулись раньше и теперь смотрели на Гюрза с презрением и с уважением одновременно; был на их лицах и стыд — они— то в тот момент спали крепким сном, пока Гюрз стерёг их всех, как верный пёс. — Один нападать не решился, может, думал разведать и привести остальных. — Сказал он. — Остальных? — Переспросил Фослюр, ещё более бледный, чем обычно. — Ну да. Холмы— то недалеко, отсюда вон видно, значит, и оставшаяся стая обитается где— то там.       Гюрз пустился в болтовню, а Мнелопена гадала, почему он не позволил людоеду убить их всех, чтобы потом со спокойной совестью обобрать и уйти, и более того — рисковал собой в бою. Но, как бы то ни было, все её вечерние подозрения потерпели крах: первое же приключение отряд благополучно пережил, и пережил именно благодаря Гюрзу.       Как и большинство людоедов, мантран были трусоваты и хорошо дрались только стаей, и, желательно, против уступающего им по силам соперника. Кроме того, бывало, если лазутчик племени не возвращался с разведки, то в это место его собратья уже не приходили, понимая, что такая добыча им уже не по зубам.       Стали собираться в молчании, бросая тревожные взгляды на зловещие холмы. Гюрз, видимо, решил, что боевые заслуги снимают с него обязанность участвовать в нудных сборах, приготовлении завтрака и мойке посуды, и просто стоял и жонглировал башкой троглодита из руки в руку, как зверь, никак не наиграющийся с добычей. — Гюрз, выбрось эту дрянь, умоляю. — Попросила Мнелопена, стараясь не смотреть на жуткий трофей. — Как скажешь, хозяйка. — Тот пошёл к дереву, чтобы повесить голову к суку за волосы: так всегда делали в землях, где водились людоеды — выставляли их тела или головы напоказ: это служило предупреждением всем прочим и обычно надолго отбивало у сородичей желание бродить теми местами. — Это храбрый поступок. — Заметил Мавл. На похвалу Гюрз только фыркнул. — Что есть храбрость? Так, придурь. Ты либо умеешь драться, либо нет, и если нет, то нечего и лезть. Математика! Мавл молча наблюдал за ним, а потом вдруг сказал: — Ты бы лучше своё воинское мастерство вот так и направлял на людоедов и прочих мучителей рода людского, а не на других людей. — Ты, рыжая мышь, поучи меня ещё! — Рявкнул Гюрз, мгновенно вспылив, — Сам хоть нож— то той стороной держишь? Мавл был на пол— головы выше Гюрза, но смотрелся рядом с ним безобидно, как рыжий котёнок рядом с вараном— живодёром. — И поучу. Представь, насколько легче стало бы жить миру, если каждая пробитая тобою голова принадлежала не человеку, а одному из этих демонов. — Твёрдо сказал Мавл и ткнул пальцем в людоедову башку. — Ну всё, досоветовался, монашечек. — Гюрз отшвырнул трофей и зашагал прямо на Мавла, но Мнелопена вскочила на его пути. — Нет уж! Давай, храбрец! — Крикнула она, хотя сердце колотилось у неё в груди, — Сперва придуши меня, а уж потом берись за него. — Уйди с дороги. Мархалад и Фослюр вскочили и положили руки на рукояти мечей, но выглядели при том совсем неуверенно. Одно дело — угрожать и делать свирепый вид, другое — действовать быстро. — Ты, вижу, скор на расправу с теми, кто слабее тебя, ну так режь нас всех. — Мнелопене было до дрожи страшно, но страх же и придавал ей сил, — Начинай с девушки, гулять так гулять! Гюрз постоял, глядя на неё волчьим взглядом, потом вдруг расслабился, будто всё это было дружеской шуткой, повеселел и махнул рукой. — Да что вы, хозяйка! Я только рад, что в отряде есть хоть один мужик, за спиной которого можно спрятаться. — Он кивнул отряду, — Если в следующий раз придётся идти на людоедов, то я знаю, кого из вас четверых возьму с собой в драку.       Двинулись в путь в молчании. В отряде повисло неприятное тягостное чувство от осознания, что людоеды отныне — это не какая— то далёкая опасность, которая больше будоражит воображение картинами храброго боя, а реальная угроза, и, быть может, они прямо сейчас засели вон в том густом кустарнике. Гнетуще действовало и присутствие Гюрза: он, конечно, доказал своё воинское мастерство, но доказал и то, что представляет для спутников не меньшую угрозу, чем дикари— душегубы. Худшие опасения ребят подтверждались: с этим сумасшедшим надо быть осторожным, чтобы он не принялся душить и резать, спровоцированный каким— нибудь пустяком. Впрочем, к полудню Мавл сумел— таки разговорить соратников, в особенности Мархалада, а потом их отряд и вовсе обнаружил примечательную находку: на дороге, где через нее тек ручей, во влажной грязи были следы телеги, а чуть поодаль лежал мешок от гранатов с жёлтой вышивкой. — Мы идём правильно, ребята. — Сказала Мнелопена, — Прямо за ними. Она держала мешочек в руках, а ее сердце билось учащенно. В себе она испытывала нечто странное, такое тяжёлое чувство, подобных которому она не ощущала до всех этих печальных событий: сочетание гнева, страха, мстительности и мучительного воспоминания пережитого позора. — Знать бы, насколько отрываемся. — Проговорил Мархалад. Он, похоже, уже позабыл, как недавно хвалился умением, осмотрев след, с точностью до нескольких часов понять, как давно здесь прошли, — На час, день, на три?..       Этот след изрядно воодушевил отряд и придал ему азарта: к юношам вернулся боевой настрой, а Мнелопену отпустило уже было навалившееся уныние и некое чувство обречённости всей её затеи. Впрочем, на ум снова пришли мысли и о том, что будет, когда они всё— таки догонят отряд разбойников, ведь их конечная цель — не погоня сама по себе, а месть и изъятие Рюгля у грабителей. Гюрз, кажется, действительно боец первоклассный, но ведь и банда Иаглафа отнюдь не неженки и не зелёные юнцы, и их гораздо больше числом; если Гюрз падёт в бою, то едва ли бандиты будут более милосердны к Мнелопене и её приятелям, чем в тот раз. Лезть к Гюрзу с расспросами насчёт этого Мнелопена не решалась, потому что он уже отказался объяснять свои планы на бой с бандитами, а во второй раз мог вспылить и повести себя непредсказуемо. Поэтому всё, что оставалось — это продолжить путь, вглядываться в горизонт в ожидании увидеть банду Иаглафа и гадать о том, как развернутся события при встрече с ней.       Стоял полдень. Пекло солнце и было душно, в воздухе пахло то полевыми травами, то дымом, который ветер доносил от каких— то далёких костров. Мнелопена погрузилась в свои мысли и не заметила, как задремала, а проснулась от шума, когда парни криками и бранью стали разгонять с пути стадо диких свиней. — Может, нам удастся не драться со всей бандой, а вызвать на бой их вождя и убить только его? В таком случае, выполняются условия победителя, и все отделываются малой кровью. — Рассуждал Мархалад о предстоящем бое с обидчиками, когда они поехали дальше, — А что? На войнах такое бывает, и нередко — поединок лучших воинов от каждого войска. Я и сам такое заставал… — Ну что ты за идиот. — Уныло проговорил Гюрз, хлопнув ладонью слепня на шее. — Полегче со словами! — Разозлилсся гонористый Мархалад, не терпящий оскорблений, — Я даю тебе последнее предупреждение. — Что будет потом? Второе последнее предупреждение? К концу пути, думаю, их будет штук сорок. — Тебе ещё предстоит драться со мной плечом— к— плечу и оборачиваться ко мне спиной. Поэтому прояви немного уважения. — Ну, ребята, прекращайте! — Вмешался Мавл, — Отложим ссоры на потом, когда дело сделаем. Давайте лучше я расскажу про сома, который обитал в нашей речке, такого здорового, что он таскал молодых ягнят на водопое? Ни Гюрзу, ни Мархаладу история оказалась совершенно неинтересна, а вот Мнелопена и Фослюр послушали с интересом, хотя и подозревали, что знатный рыболов Мавл изрядно приукрашивал.       Хотя Мнелопена долго не могла оправиться от пережитого страха, второй день пути прошёл совсем без приключений. И, хотя Иаглаф и его банда по— прежнему так и не показались, Мнелопена была благодарна уже за то, что сегодня на них никто не пытался напасть. Погода выдалась славной, а ближе к вечеру за небольшой грядой, возвышенностью, поросшей дикими кипарисами, им открылась грандиозная картина: исполинская каменная статуя встала на холме, указав сломанным мечом на восток, а другой рукой опираясь на щит. Статуя мхом и плющом в трещинах, на ее руке стройным рядом сидели грифы, высматривающие окрест стада скота или заплутавших одиноких овец и коз, тело покрывали рыжие пятна лишая. Эта картина будто знаменовала упадок Спалаада и немым упрёком напоминала потомкам о днях славной старины. — Гляньте! Именно здесь царь Сараманг, отобрав власть у своего отца— пьяницы и лентяя, остановил вторжение огров пятьсот лет назад, не дав им идти дальше не запад. — Сказал Мавл, а его голос зазвенел от волнения. Он всегда был неравнодушен к легендам и преданиям древности, и даже недурно (для своего происхождения) знал историю, — С той поры они никогда больше не заходили так далеко, а вскоре и вовсе оказались заперты в горах и долине Скемеран. — А ты, выходит, знаток? — Спросил Мархалад. На Мавла он, как и на всех, поглядывал свысока. Сам он уважал только точные науки, считая все прочие знания и занятия ерундой. — Мне дед рассказывал. Да и как можно не знать о своей земле хотя бы главного? — Ты будто и сам хотел бы побывать на войне с ограми. — Заметил Мархалад. — А если и хотел бы? — Нечего тебе там делать. — Встрял Гюрз, — Худой мир лучше доброй войны, тем более, мать их, с ограми. — А как же сражались наши предки? Они всю жизнь проводили в битвах с людоедами, и… — Значит, так себе жизнь у них была. — По тебе так и не скажешь, что вообще можешь чего— то испугаться. — Заметил Мавл, высказав общее мнение отряда. — Да? Я тебе так скажу: после первой битвы с ограми мне потом долго разжимали пальцы, которыми я держал рукоять меча. Я вцепился в него, сидел, смотрел в одну точку и трясся, а они уговаривали меня отпустить меч. Хорошо хоть не обделался. Когда Гюрз понимал, что у него есть слушатели, то тут же пускался в безудержную болтовню обо всём подряд, и остаток дня прошёл под его бубнёжь на разные темы.