Пастухи, цари и степи

      Когда все заснули, Фослюр поднял голову и осмотрелся. Потом он осторожно поднялся, в свете едва тлеющего костра скатал свою лежанку, оделся, и, взяв рюкзак, тихо пошёл из лагеря, оглядываясь на спящих соратников. Но не тут то было: — Куда ты собрался? — Прошипел Мавл ему в спину, и от неожиданности Фослюр даже вздрогнул. — И не спится же тебе! — Не мне одному. Так куда собрался то? — А сам как думаешь? На южный тракт. — Что, всё же решил, что риск — это не твоё? Мог бы и предупредить, что уйдёшь. — А чего ты ждал? — Вспылил Фослюр, как оправдывающийся мальчишка, — Я не вы и не создан для всего этого: драки, мечи, бандитские налёты, обеды из котелка… — Я тоже не вы, однако ж держусь. Не стыдно быть слабым, стыдно быть трусливым. — Да пойми же ты! Не все мальчишки предназначены Богом для крови, боли и стертых ног, и только сейчас я стал это понимать. — С жаром сказал Фослюр, громче, чем хотел. — Некоторые рождаются другими… Как я! — Не все, но ведь можно воспитать в себе мужество — если переносить опасности, терпеть трудности, если… — Да я всю жизнь пытался стать другим! Более сильным, смелым, дерзким… Боевитым, что ли. Таким, как, например, тот же Мархалад, но я был и по— прежнему остаюсь слабым. И знаешь, что? Хватит, пожалуй, мне себя мучить. Он успокоился и проговорил ровным тоном: — толку от меня в бою тоже не будет, нагоним ли мы этих головорезов или же встретим стаю мантран. А в Малаштод можно дойти и более спокойным путём. — А ещё Гюрз, я прав? — О, да. Это вообще песня. — Горько усмехнулся Мавл, — Потому что одно дело, когда опасность вокруг, а другое — когда она ещё и у тебя под боком, в твоём же отряде, и удар ножом ты ждёшь не только от лихого степного бандита, но и от собственного соратника. — Ха, да здесь я с тобой соглашусь, пожалуй. Они помолчали. — А вообще, Мавл, скажу прямо: не верится мне в успех всего этого похода. И ещё менее верится, что какой— то там баран того стоит. — Конечно, не верится! — Тут уж вспылил Мавл, — Ты родился и вырос в богатом городе в семье с достатком, и с детства был уверен, что мясо в лавке мясника появляется само собой, чудом, а не от кропотливого труда таких, как мы с Мнелопеной. Гюрз зашевелился, позвал во сне какого— то Гальтамаха, потом сказал, что гранатовое вино нельзя недооценивать, повернулся на бок и снова заснул. Фослюр, однако, подумал, что Гюрз даже посреди бела дня не стал бы возражать, покинь отряд кто из них. Ребята помолчали, стоя по разные стороны костра. Ночь шелестела ветром в полевых травах, шумели кузнечики среди осоки и лягушки в пруду. — Ну что ж, — Сказал Мавл, — Спорить не о чем, раз путь у каждого из нас свой. Мне и самому страшно, могу ли я тебя судить? Ступай с миром. — Спасибо, что не разбудил их. Мархалад, конечно, утром будет зол, но, если что — ты спал крепким сном. Прощай.       Впрочем, ничего из затеи Фослюра не вышло, и уже вскоре он понял, что добился только того, что заблудился. Ночью в травянистых полях, в высокой осоке проложить себе путь было ничем не проще, чем в дремучем лесу, и вскоре Фослюр уже в панике бежал то туда, то сюда, звал товарищей, вглядывался в бескрайний горизонт в надежде увидеть дым костра, пытался вернуться по собственным следам, но тщетно. На сколько хватало глаз, его окружали одни только бескрайние поля. Теперь собственное решение казалось ему предельно наивным и глупым, и Фослюр был готов отдать всё, только бы вернуться в отряд. Почему-то только сейчас на ум ему стало приходить, что даже если утром он сможет соориентироваться по солнцу, то продолжать путь в одиночку будет сто крат опаснее: никто за него не постоит, попадись он разбойникам, людоедам или работорговцам, а до Малаштода путь совсем неблизкий.       Утром отряд разбился на поиски: Мавл с Мнелопеной отправились искать в южной стороне, Гюрз - на запад, а Мархалад на север, потому что на восток, обратно, Фослюр уж точно не решил бы идти. Надо ли говорить, что все были злы, а Мавл помалкивал и гадал, стоит ли сообщать товарищам о ночном разговоре и в какой момент стоит прекратить поиски. Чтобы не теряться, соратники договорились всем вернуться в лагерь к полудню, и, если не найдут Фослюра к этому моменту, смириться с потерей, пожелать ему удачи и продолжить путь.       Долго, впрочем, искать не пришлось: обессиленный Фослюр уселся на поваленную старую пихту, и, видимо, размышлял над дальнейшими планами. Он был рад ребятам, но избегал смотреть им в глаза, а на расспросы Мнелопены, зачем он ушёл, отмалчивался.              Гюрз уже был в лагере - Фослюра он искал недолго и без какого-либо энтузиазма, да и то, видимо, в качестве уступки соратникам. Что его уход, что возвращение не вызвали у Гюрза никаких переживаний, так что он просто поднялся на ноги и стал собирать тюки в дорогу. А вот Мархалада нигде не было: он, по всей видимости, особенно усердствовал в поисках давнего друга, и, хоть это было и похвально, но полдень настал и пора было выдвигаться в путь.       -Ну что же, теперь поищем твоего дружка, и будем надеяться, что его красные кафтаны и юбки заметны ещё издали. - Сказал Гюрз и забрался на лошадь, - Но я вот что тебе скажу: бежать от тягот - последнее дело. Если хочешь, чтобы нрав был не как у девки, то делай всё поперёк страху: боишься темноты - сядь и сиди в кромешной теме, боишься драться - бей первым, боишься змей - поймай одну за шею.       Мархалад вскоре устал кричать, потому что самый громкий крик все равно, казалось, глох в двух шагах от него — голая равнина окрест совсем не давала эха. Кроме того, виновник исчезновения его товарищей, кем бы он ни был, мог находиться поблизости, и едва ли настроен приветливо. Мархалад для себя уже решил, что как—нибудь сводит своих друзей на конную охоту на людоедов в эти места, и ему грела душу мысль о том, сколь важно он будет выглядеть в их глазах в своих уверенных и как бы снисходительных манерах.       Мархалад помнил тропу назад, а небо становилось всё светлее, так что в случае необходимости всегда можно было вернуться в лагерь. Потому Мархалад не переставал идти дальше, вглядываясь то вдаль, то рассматривая примятую траву под ногами, размышляя о том, что травы в Спалааде столько, что хватит, наверное, прокормить всех овец мира. Вдруг равнина пошла вниз, а осока на северном склоне от влажности почв стала расти совсем густо и высоко, и вскоре Мархалад уже шел через ее заросли выше головы, помогая себе руками расчистить коридор. От этого он вскоре устал и расцарапал о жёсткие травы руки, и стал уже думать, что ошибся с направлением: здесь могли пройти не его товарищи, а, к примеру, дикий бык или кабан, и сейчас он идёт по звериной тропе в тщетных поисках. Мархалад уже хотел бы повернуть назад, но вдруг лес из осоки перестал, и неожиданно для себя юноша очутился на утоптанной земле. Там стояла двухэтажная гостиница, обнесенная грубым бревенчатым забором. — Если вы решили пойти покутить без меня, и всё это дурная шутка — ну держитесь. — Пробормотал Мархалад, оправил на себе одежду и пояс с мечом, и зашагал к гостинице.       Впрочем, одного взгляда ему хватило, чтобы понять, что дела здесь пошли неладно. У стены, свесив голову, сидел человек в крови с разбитой головой, не шевелясь; судя по одежде, колпаку с пером и характерному ножу за поясом он был из спаладянских охотников. В самой гостинице стоял шум и гам, а спустя минуту из неё вывалился сильно пьяный мужчина. Он что— то прокричал невнятно, погрозил кулаком, сделал пару неверных шагов в бок заплетающимися ногами и свалился на землю, после чего сразу же заснул. Затем наружу выскочили ещё трое из местных и отбежали от двора на почтительное расстояние, словно внутри гостиницы повстречали тигра или там начался пожар. Мархалад стоял на месте и ждал, положив руку на меч: он не хотел ни бежать, презирая трусость, но и не желал лезть на рожон. Он мог только предположить, что в зале завязалась большая пьяная драка, а все, кто не желал в ней участвовать, покинули зал и теперь пережидали грозные времена поодаль. Полумрак столовой гостиницы в дверном проёме сейчас казался Мархаладу угрожающим, словно пещера с дремлющим в ней драконом. — Да что ж у вас там стряслось, в самом деле? — Крикнул он спаладянам. Тут из гостиницы с криком выбежала девушка в жёлтом платье, изрядно потрёпанном, и бросилась аккурат к Мархаладу со всех ног, а за ней решительным шагом направился смуглый мужчина— чужеземец: с заглаженными назад волосами и бородой— косичкой с кольцами, в хорошей восточной одежде и с боевым топориком на поясе. Девушка споткнулась и упала, а преследователь грубо схватил её, поднял и за руку силком потащил к лошади у коновязи. Хозяин гостиницы тоже вышел на крыльцо, но никак не препятствовал этому пленению, а только с расстроенным и растерянным видом наблюдал и заламывал руки.       Мархалад понимал, что имеет сейчас полное право не ввязываться в некую сомнительную историю с похищением женщины вооружённым человеком, тем более, в чужой стране, а тем более, в разбойничьем северном Спалааде, где это было, видимо, повседневностью, но его натурное упрямство, своенравность и гонор вкупе с долей благородства всегда были сильнее здравой опаски. Он чувствовал себя как мальчишка, который решил изобразить благородство и вступился за слабака или за девушку перед драчуном и хулиганом значительно крупнее себя самого. Но, несмотря на явный риск, он сделал несколько шагов вперёд и громко сказал похитителю: — Обычно у девушки сперва спрашивают согласия. — Поверь мне, у этой спрашивать не нужно. — Кратко ответил мужчина, пытаясь связать за спиной руки сопротивляющейся и брыкающейся беглянке. — Неужели? А вот законы Плетогена даже крестьянок охраняют от излишнего мужского рвения, если мне не изменяет память. — Плетоген может запрещать всё, что хочет. Я подотчетен закону другой страны. — Ты в Спалааде, а он принадлежит великому полису Плетоген. — Повысил голос Мархалад, — Должно быть, нужно немало наглости и немного ума, чтобы диктовать свою волю в чужой стране. — Я служу не Плетогену, а славным владыкам Сихореи. — Человек постучал пальцами по костяному браслету с крылатым львом на запястье, — Вражда против меня — вражда против самих Владык. По его говору Мархалад уже давно догадался, что перед ним сихореец; вражда между Малаштодом и сиракхами имела давнюю историю, и это подогрело гнев Мархалада. — Ты их видишь? — Нет, но... — Тогда соизволь чтить здешний закон. Я, к примеру, хоть и сам из Малаштода, но закону Спалаада послушен, поскольку сейчас нахожусь здесь. А теперь отпусти девушку и убирайся. Человек распрямился, зло прищурил свои темные глаза и положил руку с перстнями на боевой топорик. — Малаштод, да? — Произнёс он с тихой угрозой в голосе, — Говорят, ваш вшивый городок появился, когда один из мужчин из Сихореи брызнул не в женщину, как положено, а на кучу навоза.       Он выхватил топор и бросился в бой. Сихореец не ударил, а сбил Мархалада с ног и повалил на землю, чего тот не ожидал. Он попытался придушить юношу, придавив ему горло кованой рукоятью топора, но Мархалад сумел оттолкнуть его ударом сапога и вскочить на ноги, весь в грязи. Соперник выругался на своем языке и сделал ложный замах, а потом ударил, метя в ногу. Однако Мархалад отбил своим кривым мечом топор противника, сильно уколол его в руку, вспоров до кости, а потом рассёк лихим ударом грудь врага. Тот громко закричал, упал на колени, держась за рану, а потом свалился на землю и вскоре скончался.       Мархалад молча стоял над ним, как оглушённый, потом выронил свой меч и закрыл лицо дрожащими руками. В тот же миг его обуяла не радость победы, а смертный ужас и тяжесть, и ощущение невыносимой гадости к себе самому: ведь убийство врага оказалось представлялось ему до этого момента сценой, преисполненной красоты и гордости, где он брезгливо стряхивает с клинка кровь и лёгким поклоном принимает похвалы избавленных им людей. Но вот, человек лежит убитый его клинком, в странной, неестественной позе, раскрыв рот. В этот момент на ум будто сами собой приходили мысли о том, что когда— то и этот чужеземец был маленьким невинным ребёнком, которого баюкала на руках мать, и кто знает, какие испытания и трудности завели его сюда, к клинку Мархалада?       Гюрз подъехал верхом на коне и стал смотреть на Мархалада сверху— вниз. Он жевал орехи, а в руках держал поводья. С минуту все молчали, потом Гюрз спросил: — А ты ведь никогда не убивал, я прав? Мархалад молча кивнул. — А на войне тогда что делал? — Я только вначале думал, что буду в строю, на поле боя. Что буду сражаться лицом— к— лицу. — Мархалад говорил тихо и виновато, как признающийся в проступке мальчишка, — Но в итоге я просто сидел в гарнизоне одной из крепостей, а потом мы две недели маршировали по каким— то дорогам, иногда становясь лагерем. Раз сходил в разведку в заброшенное село рудокопов, но там никого не было. Вот и вся моя война. — Ну здрасьте. А я— то думал. — Лица бил не раз, да. Но до такого… Никогда ещё не доходило. — Он поднял побелевшее лицо. У него дрожали губы, — У меня не было права его убивать. Понимаете? Не было. Как то иначе решить, но не убийством… Мавл, видимо, понял, что Гюрз сейчас скажет какую— нибудь глупость, и потому быстро вмешался в разговор: — Ладно, Мархалад, дело сделано и его теперь не исправишь. Ты не забавы ради жизнь отнял, а защищая себя и других. Солдат, защищающий свою страну, над убийством врага не скорбит. Он щедро налил соратнику вина из меха, присел рядом с ним и вручил ему стакан. Руки у Мархалада тряслись так, что он сразу много расплескал на себя. — Кстати, да, — Заметил Гюрз и тронул коня, — Пора бы выяснить, чью это жизнь ты спас, и, соответственно, стоила ли вся игра свеч. Эй, девка! — Девка? Следи за языком. — Девушка вскинула голову, а голос её сразу стал резким, будто испуга и не бывало. Гюрз перестал жевать, а глаза его округлились, словно он услыхал, как вдруг заговорил его домашний кот. — Сихорейка. — Проговорил он раздосадованно, — Она из ссаной Сихореи. Свеч игра не стоила, короче говоря. — Ну, и что с того? — Растерянно спросил Мавл. — Будь хоть из страны из— за семи морей — человека ведь спасли.       Конечно, Мнелопена, да и прочие члены отряда, слыхали, о Сихорее. Как и о самой Долине Зноя, где находился этот великий город — жарком засушливом полуострове, который разделял между собой Гранитное и Полуденное море, и, тем самым, был границей востока и запада. Собственно, всё, что слышали жители других земель об этом месте, было только словами презрения, страха либо ненависти. В Долине стояло несколько могучих городов—государств, один порочнее другого, но величайшим из них, конечно же, была Сихорея, могущественный город золота, гордыни и власти, оседлавший сухопутные и морские торговые пути из Имирии и Пальмуты на запад и на север, стоящий на труде тысяч рабов и мощи образцовой армии. Сихорея и прочие города Долины Зноя находились в состоянии постоянной вражды между собой и с окружающим миром, и никакие союзы и договорённости не имели здесь веса, а главенствующий закон звучал “кто сильнее и хитрее, тот и прав”. И, если бы вы спросили любого жителя Южного Пояса, какой народ, по их мнению, возглавит список худших, то жители Долины Зноя остались бы неоспоримыми победителями. — Сихорейка или нет, но она человек, беззащитная девушка в беде. — Возразил Мавл, — Ты ослеплён гневом из— за кровной вражды между вашими племенами, но мы не будем ради твоего безумия бросать в беде другого человека. Гюрз ощетинился, как пёс. — Да ты рыжий хрен! Я, по— твоему, вчера родился? Возьмём ее с собой — наживём себе беду, помяни мое слово. За ней уже была погоня, которую мы только что с дуру собственноручно перебили. И как ты думаешь своей тупой башкой, что случится, когда эта весть дойдет до нанимателя? Будь уверен, кем бы он ни был, золота и возможностей догнать и порубить всю нашу братию у него хватает. — Потом Гюрз кивнул на девушку, — Да и с ней самой путешествовать будет то ещё веселье. Сихореец — это как если взять гадюку, саранчу и тигра, и смешать их характер во что— то одно. Нравится такое? Фослюр сзади прошептал что— то про то, что Гюрз сам, в общем— то, нравом не сильно и отличается от того, что он описал. — И что предлагаешь делать? — Пустить по кругу, потом продать в Гремазе. — Ответил Гюрз тяжёлым глухим голосом. — Ведь сихорейцы сами так и делают с женщинами, взятыми в плен. Правду ведь говорю, ты, холера? — Я ещё не сделала никакого зла, а уже получила от тебя приговор! — Уж поверьте, будь то в её власти — зарезала бы нас всех немедля. — Не слушайте его! — Слушайте его. — Гюрз плюнул, — Уж я— то знаю, о чём говорю. Тут он махнул рукой. — Решай, хозяйка, раз ты всё это затеяла. Я своё слово сказал.       Мнелопена смотрела на Олофирь, борясь с сомнениями. В конце—концов, так ли Гюрз ошибается? Чужеземка явно была слаба и изнежена, обладала задиристым нравом, да и впрямь могла привлечь к их отряду внимание работорговцев Сихореи. И даже если свыкнуться с её капризами, то ссора с сихорейцами была такой напастью, какой и врагу не пожелаешь — и это без учёта того, что Мнелопена с её спутниками и так находились в опасности, гоняясь за отрядом бывалых рубак в безлюдной глуши. Кто знает, в самом ли деле Олофирь была несчастна и бежала от зла и несправедливости, или, может быть, она сама навлекла на себя беду? Правды она сама, конечно же, не расскажет, и обязательно выставит себя жертвой.       Но в этот момент Мнелопена поняла, что, вопреки всем разумным доводам, ей жалко Олофирь. Можно, конечно, её бросить здесь и пойти дальше, но стоило Мнелопене представить себя на ее месте, как сердце сжималось от страха: одна в незнакомой суровой стране посреди чистого поля с погоней за спиной. Как бы не была она порочна и тяжела характером, но в одиночестве её здесь ждала, по всей видимости, только лютая и бесславная смерть. — Возьмём её с собой. — Сказала Мнелопена, — Хотя бы на время, довести до людного места.       Она старалась не смотреть на Гюрза, страшась его злости. Но на лице Олофирь было нескрываемое облегчение, да и прочие члены отряда отнеслись к этому решению с одобрением. Гюрз осмотрел соратников тяжёлым взглядом, таким, от которого хочется отвернуться и спрятаться. Потом молча махнул на них рукой и пошёл обыскивать вещи убитых. Мнелопене это жуткое мародёрство совсем не нравилось, но Гюрз сейчас и так был напряжён, как струна, и упрекать его никто не решался: тронь хоть пальцем — взорвётся.       Поскольку Олофирь была совсем измотана долгими скитаниями и тревогой, то путники сразу в путь не пошли, а взяли час отдыха и угостились обедом от благодарного владельца постоялого двора. Олофирь … Глядя на нее, Мнелопена отметила удивительную красоту этой чужестранки, которую нимало не испортило даже долгое бегство и тревога, растрёпанные волосы и потрёпанное платье. Это была истинная красота сихорейской женщины: утонченное, с нежным овалом лица и породистым носом, красивой линией губ, с темно—зелеными глазами, внимательными, вкрадчивыми. — Что— то мне подсказывает, что путь домой, в Сихорею, вам заказан. — Сказала ей Мнелопена, с трудом оторвав взгляд. Себе она казалась теперь неказистой простушкой, даже стоять рядом стыдно. Взгляды парней на Олофирь ясно подтверждали, где сейчас их предпочтения. — Так и есть. Теперь у меня есть только одно возможное прибежище — город Малаштод. — Ответила Олофирь, отставив тарелку и утерев губы рукой, как простолюдинка. — Там живёт моя старшая сестра, которую пять лет назад выдали замуж за знатного зодчего. Она всегда меня любила и точно даст мне приют. — Вот эти два молодых господина едут именно в Малаштод. — Мавл указал на ребят, — Думаю, и вас сопроводить туда не откажутся. — Думаю, мы уже достаточно набедокурили, когда спасли вас, — Грустно улыбнулся Фослюр, — Так что другого пути у нас уже нет.       Тронулись в путь, теперь уже вшестером. Гюрз поехал замыкающим. Он молчал и то и дело останавливался и оглядывался, треалжн всматриваясь горизонт. Олофирь ехала на одном из пони, которого забрали у ее преследователей; вообще, он предназначался для перевозки поклажи и плохо слушался наездника, но на высоком коне Олофирь сидеть и вовсе не умела. Как подозревала Мнелопена, уже скоро у нее с непривычки заболит спина и шея, и новая спутница станет просить остановки каждые пару часов. Все это, помимо замедления движения отряда, будет, разумеется, раздражать и Гюрза.       Впрочем, сперва Мнелопена подумала, что надежда на мирный исход всё же есть: раз уж эти двое происходят из родственных друг— другу народов и близких мест, а также схожи характером, то со временем смогут найти общий язык, тем более, учитывая то, как падок Гюрз на женскую красоту. Но как бы не так: каждую минуту их соседства их отношения только накалялись, и для ссоры годился любой повод. — Ты выглядишь, как сиракх, но говор у тебя с побережья. — Заметила Олофирь на привале у звонкого ручья в лиственной роще, — В чем подвох? Она не обращала внимания на Мархалада, который было приуныл из— за последних событий и усталости от дороги, но появление красивой девушки в отряде его изрядно вдохновило на новые высоты самохвальства и вальяжных манер. — У меня маманя из Рахдода, а речь я усвоил отцовскую, с берега. — Ответил Гюрз. — Из Рахдода? Тогда все ясно. Если человек имеет привычку бросаться с ножом на всё живое, что окажется поблизости, то будьте уверены — в предках у него затесался рахданин.       Насколько Мнелопена знала, все нехитрые взаимоотношения городов— государств Долины Зноя сводились ко взаимной ненависти, и, соответственно, постоянным попыткам друг— друга истребить со свету. При этом отношения богатой развратной Сихореи и спартанского воинственного Рахдода достигали особого накала, и выходцы из этих полисов могли взяться за ножи, просто встретившись на улице. — Рахданские женщины к двадцати годам познают только один член — своего мужа, тогда как в Сихорее уже как добрых три десятка. — Допускаю, что днём ты недурственный воин, но каким щитом ты отразишь удар во сне? — Прошипела Олофирь. — Так мне перед сном стоит порезать того, кто ночью может пырнуть? — Ну и разговоры, — Тихо заметил Фослюр, который убирал в склянку новообретённого жука с синей рогатой головой, — А ещё про мой народ говорят, что, мол, Малаштод — гнездо подонков.       На привале Мавл как-то сумел уговорить расположить Олофирь и Гюрза в разных частях лагеря. Потом, посовещавшись с товарищами, они решили, что в эту ночь будут спать по очереди, чтобы кто-то из этой парочки не убил другого ночью. — Не дерзила бы ты ему понапрасну. — Заметила Мнелопена, когда они вместе с Олофирь развешивали постиранные в ручье покрывала между сучьев платанов.       Надо сказать, пока что Олофирь со смирением принимала тяготы пути, хотя и имела лицо страдалицы, когда опускала руки в холодный ручей или была вынуждена чистить медный чайник от накипи. Что до Мнелопены, то ей стало в пути куда веселее в женской компании, хотя Олофирь, конечно, была по натуре бесконечно далека от неё. — Я не собираюсь изображать вежливость с человеком, который её не заслуживает. — Я призываю не к вежливости, а к осторожности. - Мягко заметила Мнелопена, - Это, знаешь, как идти в лес и быть начеку, потому что можно встретить и кабана, и волка. — За свою жизнь я повидала столько дурных мужчин, что уже отвыкла их бояться. Были мужчины жестокие, были развратные, были хитрые — все они, в конечном итоге, слабые. Мне кажется, я одно и поняла за свою жизнь: жестокость всегда от слабости.       Когда она налила из общего котелка в глиняную миску Гюрза, то, оглядевшись, зашла за дерево и подсыпала в суп толчёные листья, а после с невозмутимым видом понесла обед. И вручила бы Гюрзу, но подошедший Мавл выбил тарелку у неё из рук и горячий суп разлился по земле. Олофирь выхватила из-под платья нож с волнистым лезвием и бросилась на Мавла, но тот, хотя и опешил, но всё же успел схватить ее за руку и отобрать оружие. — Ты что, сдурел? - Чуть не закричала Олофирь, - Может быть, сам приготовишь новую порцию? Взбалмошная, несдержанная, она будто с трудом управляла своими эмоциями. — Может, и приготовлю, только на этот раз без отравы. - Прошипел Мавл. — Я всего лишь добавила соли, и... — Да, всего лишь соли и именно для Гюрза. А чего не проявила такую же заботу ко мне или Мнелопене, или к ребятам? Олофирь зло прищурилась, помолчала, потом процедила: — Я делаю то, что следует. Если вы не уверены, что он не прикончит вас когда вздумается, то как мне спать рядом с ним, зная, что он меня ненавидит и мне не доверяет? — Ты сбежала из мира насилия, чтобы начать новую жизнь, также построенную на насилии? — Слова мужика без яиц. - Олофирь фыркнула, зло, презрительно - Да ты бы и сам убил его давным-давным, кабы хватило смелости. — А вот и нет. Я по-другому рассуждаю. Если бы Бог Небесный хотел забрать его жизнь, то уже бы сделал это, однако Он считает, что Гюрзу лучше жить. То же касается и меня, и тебя, и Мнелопены... Если Творец не вынес решение закончить земной путь человека, то как можем мы идти наперекор и сами выносить суд?       Олофирь помолчала, потом подняла котелок с земли, покрутила его в руках. — Если в Сихорее у тебя есть враг, то ты его травишь либо режешь прямо в палатах. У нас это так просто и естественно, что никто давно уже не задумывается, а стоит ли попробовать поступить иначе... Нет, глупенький Мавл, если в Сихорее появится человек, рассуждающий как ты - он и двух дней не протянет, задавят и загрызут. — Тогда тем более тебе повезло, что ты покинула это проклятое царство с его волчьими порядками. А я рад, что там не жил. - Тут Мавл вздохнул и развёл руками, - Не трави никого, пожалуйста, и с ножом не бросайся. Есть в жизни и иной путь, кроме этого. Они стояли и смотрели друг-на-друга: красивая, чарующая Олофирь и рыжий, ушастый, растрёпанный Мавл. И вдруг в какой-то миг какое-то смущение промелькнуло между ними; Мавл неуклюже сцепил руки и улыбнулся, а Олофирь спохватилась и пошла к реке отмывать тарелку.       У пастушьего лагеря, где они остановились, под соломенным навесом сидели двое задумчивых спаладянских пастухов крепкого телосложения, загорелых до кирпичного цвета, которые пили из медных кружек рдяновицу, и старуха в платке. На стоге сена усатый воин из местных чинил сапог и напевал себе под нос; ножны с мечом у него были сплошь отделаны зубами людоедов, как рыбья чешуя. Прямо на земле сидел юродивый во рванье, слепой и с растрёпанной бородой, и голосил: — Ад! Ад ждёт всех падших! Он разверз свою пасть, и грешник шагает в неё, сам того не ведая! Убойтесь, пьяницы! Страшитесь, воры! Одумайтесь, прелюбодеи! Покайтесь, человекоубийцы! Грех ваш — плод о двух сторонах, и пусть сегодня он сладок, то в аду он обернётся вечной горечью, ибо откроется всем Истина Божия!       Мавл остановился, достал из кошелька монетку, а из сумки две груши, и дал их юродивому. — Спасибо, добрый человек. — Сказал тот и поклонился, лбом чуть ли не до самой земли, — Да благословит Единый Бог Небесный ваш путь и дарует мир на главу вашу. — А немного мира главу пьяницы? — Хохотнул Гюрз, — Если так рассудить, то бухому с мечом в руке мир нужен даже побольше, чем святоше. — Как можно дать мир тому, кто его не желает? — Обратил проповедник к нему свои слепые глаза, — Как солнце согреет того, кто по доброй воле укрылся в холодной пещере? — Путь легче не от молитвы, а от хорошей стали в ножнах и от хорошей лошади под седлом. — Ответил Гюрз, — Мне—то уж можешь поверить, проверено на деле. — Где меч — там нет мира, где алчность — там нет доброты, а где блуд — там нет любви. — Как скажешь. Что до меня, то я никогда не понимал, зачем дана заповедь о сношении только с супругой. Какая разница, с кем я трахаюсь? Не из казны же краду, моё дело. — Потому что случайная близость это самообман, и голод по любви ею не утолить. Если не любишь ту единственную, что дал тебе Творец, то начинаешь искать, где бы восполнить любовь. — Ответил Мавл с жаром, — Предающийся похоти это всё равно что человек, который пьёт морскую воду — хочется всё больше, а становится всё хуже. — Понятно, дружище. Гюрз остался равнодушен к словам Мавла, а вот Олофирь долго и задумчиво на него смотрела, хотя и ничего не ответила. Юродивый съел грушу, утёр рот рукой и снова заголосил: — Посему оставьте дела ваша дурные: пьяница будет наказан меньше, убийца больше, а дно адское наполнят кровосмесители, работорговцы, мужеложцы и губители беспомощных и беззащитных… — Говорят, в каком— то городе к югу от Ховфремиза с кровосмесителями полный порядок: некоторые тамошние девушки дошли до того, что отдаются самцам здоровых обезьян, которые содержатся при дворце как питомцы. А иногда даже на публику, на арене после гладиаторских боёв, или на пирах для честно́й публики.       Мнелопена содрогнулась от ужаса. Узнавая от Гюрза или Мархалада различные сведения о южных царствах, она всякий раз думала, что всё то, что раньше казалось ей смертным грехом и невозможной низостью — детская шалость в сравнении с тем, сколь глубоко может пасть человек на самом деле. — Бог да проклянёт это место! — Проговорил Мавл с гневом, — Скорее бы какая-нибудь самая лютая участь постигла этот город, чума или землетрясение. — Местные обезьяны, думаю, будут с тобой не согласны. — Глумился Гюрз.       К вечеру они уже подыскали место для ночлега на заброшенном известняковом карьере. У Гюрза закончился весь инжир, поэтому он порылся в мешке и извлёк оттуда большой сочный гранат, и покрутил его в руке, любуясь: — Вы гляньте, какая красота! Думаю, что это какой— то сорт с юга, потому что восточные гранаты поменьше и посуше. А этот жирный, как твоя задница. — Сказал он Олофирь. — Можешь не есть хоть иногда? — Спросила она, — Вьючный верблюд ест меньше, чем ты. Наверное, в начале пути за вами шёл целый обоз с провиантом просто для того, чтобы прокормить одного тебя. — Люблю гранаты, как и инжир и финики. — Невозмутимо ответил Гюрз, — В Пеглаве и Ахавии говорят, что Бог проглядел, как из рая ветром унесло два семечка — финиковое и инжирное, — и они проросли на грешной земле. — И ты веришь? — Если есть инжир, то дорога переносится гораздо легче. Кроме того, — мотайте на ус, — если съели что— то не то или если выпили плохого пойла с сивухой, то съешьте горсти две хорошего инжира с щепоткой морской соли, углём и кружкой сырого козьего молока — и утром встанете со свежей головой. Я так раз пять лечил больной живот. — Спасибо. Когда будем пить сивуху, обязательно вспомним твой совет.       Остаток пути прошёл под их препирательства. Отряд расположился у неторопливой речки с низкорослыми деревцами по берегам. Ловкий Мавл наловил там раков и даже добыл голыми руками пару рыб, так что сегодня ужин был сытным, что надо. Вечер под стать выдался мирный, тихий и тёплый, пахло горькими полевыми травами и низко гудели огромные спалаадские шмели— трудяги. Настроение путникам омрачила только находка Фослюра в тополиной роще неподалёку от стоянку, куда ребята пошли за дровами: к старому высохшему дереву был прибит ржавыми мечами громадный рогатый скелет неведомого существа, вероятно, какого—то людоеда редкого вида, и соратники собрались поглазеть. — Жить в этих краях девчонке одной — не лучшее решение. — Заметил Гюрз, глянув на побледневшую от страха Мнелопену. — А то я не понимаю. — Не видно, а иначе была бы при мужике. Чувства такта он был лишён напрочь. — Был брат, но о его судьбе я ничего не знаю. Мне только известно, что он так и не смог прижиться в городе, хотя и пытался стать подмастьерьем мраморщика, и, кажется, стекольного мастера. В конце— концов, он подался на восток, на войну то ли в Хосул, то ли в Скемеран, то ли с ибехлетянами. — Мнелопена не сдержала горестного вздоха. — Храни его Бог, хоть он и дурак. Вот бы однажды он вернулся, ну или приехал бы просто повидаться. — А что отец? — Умер, от простуды. Сказав это, Мнелопена вдруг с удивлением поняла, что делиться своей скорбью с Гюрзом проще, чем с кем бы то ни было другим, хотя как раз он, казалось, менее всего подходил на роль внимательного слушателя. — В последние дни он настолько исхудал, что его могла переносить на руках даже я… Кто же знал, что так будет? Он впервые поехал на север и попросту не подумал, что холод это не шутки и может быть опасен. — От простуды не умирают. Это была не простуда, а ангина. — Что? — Мерзкая штука, которая случается от морозов. В наших краях она почти не встречается, но если южанину сходу очутиться в северной зиме — то здрасьте. Гюрз пнул зелёный от мха скелет чудовища ногой и направился к Мавлу, чтобы помочь ему перенести большое сухое полено, взявшись с другого конца. — Я так потерял троих соратников в Имвире: у подножий было тепло и они оделись кое— как, но на вершинах— то холодина. И после ночи на камнях все трое скончались в лихорадке. — А сейчас? — Спросил Мавл, — Сейчас у тебя есть друзья? Готов поспорить, ты чудовищно одинок. Гюрз не обиделся на вопрос, а только стал задумчив. — Ну, сейчас— то да: кто помер, кто скрылся с глаз, кто завел другую жизнь. Да и я сам, пока год торчал у Гелевка, мало кого из людей видел. — Я не об этом. Есть в мире люди, которым ты нужен? Не как слуга, наёмник или мужик на одну ночь. — Опять в душу лезешь, рыжий чертила. Ты ко мне вататься собрался? — Господь Бог послал тебе людей, которые могут стать твоими друзьями, настоящими друзьями. Вот я, например, хотя это и дастся мне непросто. — Ты мне в друзья даром не нужен. Зуб даю, что ляжешь с трёх чашек вина, так что даже посидеть— выпить с тобой не получится. Тут Мнелопена подумала, что Гюрз едва ли вообще знает, что такое дружба, или позабыл ее, если когда— то и имел друзей. Во всяком случае, он так легко рассказывал о том, как гибли его соратники и с каким равнодушием он терял девушек, ещё и сопровождая свои истории сарказмом и приземлёнными шутками, будто не придавал людям в своей жизни никакой ценности. В этот момент Мнелопена во второй раз ощутила к Гюрзу жалость, хотя, казалось бы, он заслуживал только гнева и презрения. Да и самой Мнелопене вдруг стало досадно при мысли о том, что Гюрз и к ним ничуть не привязался, и мог бы в любой момент бросить их, если бы не необходимость. — Я сегодня сплю. — Заявил Гюрз безапелляционно, сразу усевшись и скидывая сапоги, — Мне уже вот тут сидит вас ночами караулить. — Мы с Фослюром посторожим. — Вызвался Мархалад, — Мне спать неохота, а он всё хочет поискать каких— то особых ночных жуков, которые, положа руку на сердце, ни на грош не интереснее, чем дневные жуки.       Тихая душистая ночь спускалась на их лагерь, и Мнелопена засыпала, думая о всяком, позабыв прошлые тревоги и прогнав мысли о грядущих. Почему-то ей было тепло и безопасно, и к каждому из людей в её отряде она испытывала тепло, будто по ходу пути все они становились уже не просто спутниками, подчас невольными, а настоящими друзьями. И, к большому её удивлению, для Гюрза в её сердце тоже нашлось тепло, порождённое во многом, наверное, тем состраданием, что она испытывала снова и снова, слушая его и узнавая подробности его жизни.       Но новый день готовил новые приключения.