Пастухи, цари и степи

      Неприятности начались утром шестого дня пути. Когда отряд проснулся, то обнаружил, что Фослюра и Мархалада нигде не было. Их плащи оказались разбросаны, один сапог, перчатки и медная кружка валялись в стороне, а трава вокруг стоянки была примята, будто по ней кто— то катался. Гюрз минут десять ходил вокруг поляны, рассматривал следы, морщился, а потом покачал головой и сказал: — Это людоеды, не сомневайтесь. Утащили к себе в холмы, как куница двух курей. Да— а, ну и дозор, тоже мне! И, как ни в чём ни бывало, пошёл собирать дорожные сумки, будто всё происшествие состояло в том, что отряд потерял крышку от котелка. У Мнелопены всё внутри оборвалось и затряслись от ужаса колени. — Что же делать? Боже! — Залепетала она, — Гюрз, их надо спасать! — Да пусть себе подыхают. — Тот только отмахнулся, — По мне так без этих двоих и дышать легче стало. — Но ведь... — А коли там людоеды, то кому с ними драться, мне? Извините, но, помнится, я обещался сопровождать и защищать только вас, хозяюшка. В панике Мнелопена утратила самообладание и плохо понимала, что делает: она крепко схватила Гюрза за руку, так что даже ногти впились ему в кожу. Глаза девушки были полны слёз. — Умоляю тебя, спаси их! — Нужно оно тебе? — Не ради них, ради меня, прошу! Я знаю, что ты можешь, потому что ты прекрасный воин. — Срывающимся голосом сказала она, — Да это же сам Бог даёт тебе возможность хоть раз направить своё воинское мастерство на доброе дело — спасти человека от страшной участи!       Олофирь молча наблюдала за этой сценой; она, может быть, и хотела поддержать Мнелопену, но понимала, что любое ее вмешательство сейчас может только обозлить Гюрза. Тот молчал, но на его лице ожесточение сменялось сомнением. — Гюрз, я не приказываю, а умоляю! Ну что мне сделать? Они оба глупые и наивные, ты прав, но ведь живые люди, ведь с нами ели из одного котелка… Нельзя же так, неправильно это…       Гюрз невольно бросил взгляд на небо, будто и впрямь устрашился Божьего гнева. Несмотря на свой прагматизм, возведенный в абсолют, он все же не был лишён определенной религиозности. — Да и потом, если ты не пойдёшь, тогда я сама возьму меч и отправлюсь их выручать. — В искренности этих слов, правда, Мнелопена сама тут же усомнилась.       Он нахмурился и подумал с минуту, а затем раздосадованно бросил сумки на землю. — И— эх! Ну, ты учти: если этих придурков ещё не зарезали людоеды, то они об этом пожалеют, потому что тогда обоих прибью я. — Он снял с поклажи на осле короткий меч Мавла и свой кривой кинжал и бросил оба клинка юноше. — Бери. Идёшь со мной. — Я!? — Нет, мать его, осла с собой поведу! — Рявкнул убийца, — Бери железо и вперёд. — Но он не готов! — Воскликнула Мнелопена, — Он же… — А что готов? Прятаться под юбкой, когда вражина дышит в спину? Здоровый лоб, руки— ноги на месте, а всё не готов. Мне одному, что ли, отдуваться прикажете? — Он прав. — Тихо проговорил Мавл, — Зачем я тогда вообще пошёл с тобой, если при первом же испытании струсил? Что мне, только есть, спать и любоваться видами? Умру так умру, но пускай хоть как мужчина. — Но ведь... — Это же Спалаад, Мнелопена! Рано или поздно каждому из спаладянских мужчин всё равно придётся столкнуться с людоедом, и вот, мой черёд настал. Такова наша доля. Мнелопена была готова расплакаться. Совсем утратив волю, она потрепала Мавла по волосам, зачем— то поправила на нём одежду и пропищала: — Ну, ты там поосторожнее только… На рожон— то не лезь. — Чтобы не лезть на рожон, ему надо было родиться в каком— нибудь там Фарфаризе или на Долотрики, а не в этой дыре. — Хохотнул Гюрз, — Не боись. Просто надо убить людоеда до того, как он убьёт тебя — вот и вся наука. Математика!       Мавл мало что знал о мире вне Спалаада, но, как говорили, людоеды водились везде и всюду, только в разных землях они были разных видов. В Ганимеях, крупнейшем горном хребте Запада и вообще всего материка, обитали великаны, на севере — тролли; тут, в центральных частях материка, человекоподобные людоеды, пещерные жители, которых называли троглодитами. На востоке напастью людей были племена огров, на юге — плотоядные обезьяны и разумные великаны под названием ганахим, которые подчас образовывали целые царства, преисполненные греха и насилия.       Людоеды мало чем отличались от зверей кроме того, что были чуть поумнее и дикой исконной ненавистью ненавидели людей и всю жизнь вели за ними охоту. И если медведь или кабан нападал только из— за голода или защищаясь, то людоедам было в радость само насилие над людьми безо всякой нужды. Кроме того, в отличии от зверей они верили в богов и имели мерзкий языческий пантеон, кровожадный и похотливый. Сколько Мавл себя помнил, все всегда говорили о людоедах: деды ворчали, что чудовищ нынче слабо бьют, а в прежние годы их били лучше, охотники у костра за ужином обсуждали случаи с охоты, где встречали людоедов посреди чащобы или в темных ущельях; бабы и старухи охали и жаловались, что житья нынче не стало, воины хвалились победами, а дети ходили в дикие леса и холмы и бросались в берлоги камнями, чтобы потом с визгом сломя голову бежать прочь.       Несколько раз Мавл сам видел на тракте войска, бесконечные вереницы солдат, марширующие в сторону Оломина и Каштановой Речки, и это грозное, но и гнетущее зрелище навсегда отпечаталось в его памяти: тусклый блеск военной бронзы кирас, стройный топот солдатских сапог, облака пыли, лес копий на фоне громадного рыжего солнца и тихий ропот в толпе зевак: — Огров идут бить… Или великанов… С Богом, братцы… Никто не знал, кончится ли когда— то эта напасть, и людоеды во многих землях уже давно стали восприниматься как досадный, но естественный факт жизни, как, скажем, кусачие слепни в июле.       Учёные мужи могли немало рассказать о многовековых войнах рода человеческого с людоедами, но Мавл, выросший в глуши, знал только отрывки предания со сказками и легендами вперемешку. В незапамятные времена сюда, на материк Иселена, с юга пришёл великий народ ильманг, гонимый со своей далёкой родины яростными иноземными захватчиками— кочевниками. Придя в Иселену, ильманг возглавили и подняли местные народы — тогда ещё бывшие дикарями, не знающими даже обработки железа, — на войну с людоедами, которые держали пещерные народы в страхе и терроре. В течение трёх последующих веков ожесточённых сражений огромное число этих тварей было истреблено объединившимися людьми, а прочие изгнаны в наиболее глухие и дикие части материка: горы, холмы, пещеры, болота, овраги и в самые дремучие леса. Казалось, человечеству стоит совершить последний рывок и добить людоедов в их логовах, но именно в этот роковой час оно будто выдохлось: ильманг стало больше занимать строительство империи на подвластных им диких землях, возведение дворцов и раскопка шахт, а подвластные им варварские племена объединялись в народности, образовывали государства и начинали усобицы, деля земли и ресурсы и улаживая обиды. Они не истребили людоедов со света тогда, и теперь чудовища снова множились и набирали силу, а потомкам предстояло пожинать плоды ошибок своих предков.       По пути Гюрз молчал, и потому молчал и Мавл, хотя на деле ему сейчас хотелось без умолку болтать, только бы отвлечься от страха, от которого крутило живот и тряслись руки. Ещё никогда в жизни Мавл так не боялся, едва ли не до слёз, и все его мальчишеские фантазии о доблестной победе над своим первым людоедом обратились позорным желанием к маме, в безопасный дом. Внезапно презрение и ненависть к злобному соратнику сменились острым ощущением единственной надежды и надёжного товарища, и в этот момент особенно вспомнились слова купца о том, что защитников не выбирают, а благодарят за того, который есть. Мавл смотрел в широкую спину Гюрза, шагавшего впереди своей обычной небрежной походкой, и в глубине души недостойно надеялся, что в бою ему удастся отсидеться, не подставляясь под удар, пока всю самую сложную часть боя Гюрз возьмёт на себя.       Шли они с часа два. Гюрз был всё также спокоен и равнодушен, а Мавл всё также дрожал, оглядывался по сторонам и рассматривал следы под ногами, гадая, что из них медвежья лапа, а что — стопа людоеда. По мере приближения к гряде равнина пошла холмами и оврагами, тропа запетляла меж крутых обрывов, и теперь путники поднимались вверх. День, однако, набирал силу, шагать по жаре и в духоте было утомительно, и вскоре взяли привал, усевшись неподалеку от тропы в известняковом каньоне под естественным навесом из белой породы.       Был удивительно мирный час: ярко светило солнце, пели птицы, где— то рядом журчал ручей, а над путниками раскинулись кроны раскидистых вязов, укрывшие их в тени. Мавл, однако, так нервничал, что безмятежность этого пейзажа показалось ему издёвкой. Наконец он не выдержал: — Если спаладянский мужчина сам никак не может убить людоеда, то взрослые мужчины берут его с собой на вылазку и специально ведут в те места, где людоед точно водится. Так сказать, лицом— к— лицу, чтоб уж наверняка.       Равнодушный Гюрз жевал халву с курагой и на него даже не смотрел. — И что? Водили тебя на такую охоту? — Нет. Глава сказал прочим парням взять меня с собой, но они его не послушали. Собираясь на вылазку, они смеялись и препирались: забирай его в свой отряд ты! Нет, сам забирай! Мне он не нужен! Ну и остался я ни у дел… Тут Мавл понял, что его голос поменялся от былой досады и обиды, и сам он сжал кулаки, а потому замолк и попытался взять себя в руки. — Сдалась тебе эта грёбаная охота на людоедов. Мало, что ли, веселухи в жизни? Это же всё равно, что самому захотеть сходить к зубодёру. — А иначе жизнь свою не построишь. В нашем краю про парней, которые долго не могут убить людоеда, с насмешкой говорят, что он "в девках ходит". — Придурки, вы все. — Зло сказал Гюрз и сплюнул, — Будь моя воля, я бы ходил "в девках" хоть до самой старости и в гробу бы видал всех этих огров и мантран. — Да я бы и рад. А как жить, как пожениться? Как сесть за одним столом со взрослыми мужчинами и стариками, если ты ещё себя не показал? — Срал я на них на всех, на мужчин и стариков в том числе. Целая шкура и зубы на месте — да это же половина счастья в жизни, а тут у вас, значит, гребаная традиция самому лезть на людоедов. Ну не дурь ли?       Мавл подумал, что Гюрз мерит любое жизненное обстоятельство своей меркой, забывая о том, что мало какие люди обладают таким же как у него драконьим характером, позволяющим ломать любые устои и порядки. Вместе с тем он ощутил нечто вроде облегчения и даже благодарности Гюрзу за то, что он отмёл все те обвинения, которые окружение Мавлу предъявляло ему уже многие годы, как какую— то чепуху. Ему даже пришло на ум, что, возможно, в том, как этот жестокий человек оценивал людей, было больше честности, нежели в “нормальном мире”: Гюрз был нелицеприятен, он грубил знатным и проводил время с жалкими, он отметал любые общепринятые мнения о правильном и неправильном, оценивая людей своей собственной мерой, и заслужить его уважение нельзя было исполнением формальностей — только конкретными поступками.       Тогда Мавл решил спросить прямо: — Ты что, совсем не боишься? Если уж мы начали говорить откровенно, то я завидую твоему спокойствию, и сейчас, и вообще. — Я уже говорил, рыжий: что храбрость, что страх — всё дурь. Ты либо умеешь драться, либо нет. — Математика? — Ха, точно! — В математике цифра, там всё точно известно. А в бою… Как карта ляжет, будь ты даже опытным воином. — Ну давай, похнычь ещё. Для общения с ним, безусловно, требовалась изрядная выдержка. Снова повисла тишина, и Мавл вздрогнул, когда в ветвях внезапно спорхнула большая птица. — Что делать будешь, когда всё кончится? — Спросил он, и тут же поправился, — Если всё кончится. Он не только хотел отвлечься от страха, но у него в самом деле вызывала вопросы вся эта история с тем, что Гюрз, этот изверг и убийца, в конце— концов будет просто отпущен на волю. Где, вероятнее всего, возьмётся за старое. — Я, может, на север поеду. — Кратко ответил тот, — Надоело мне тут. — Куда тебе? Там, как говорят, везде законы строгие, а народ куда как порядочнее нашего, так что разбойничать как тут у тебя не выйдет. Гюрз только задумчиво смотрел в горизонт. — Сам подумай — борделей там нет, за убийство казнят тебя самого; да даже за меньшее преступление, например, воровство или оскорбление, придётся нести ответ. Твой ли это мир? — Да ты чесслово прав, Рыжик. Об этом— то я как то и не подумал. — Ухмыльнулся Гюрз и почесал щетину, — Здесь— то, на юге, ноги раздвинут по щелчку пальцев, а там для этого, поди, сразу жениться надо. — Что, только этим всё и определяется? — Чуется мне, ты не успокоишься, пока я не превращусь в святошу. И что прикажешь делать? Поститься и жевать перловку с репой? Хоть рай, хоть ад — да ни за что. — Я не об этом. — А о чём? — Начни хотя бы с основы основ: не делай другому того, чего не желал бы себе. Значит, прежде чем сказать или сделать — поставь себя на место человека. — А если снять бабу в борделе? Никого ведь не обидел. — Ну, вот и подумай — хотел бы ты такой же участи для своей сестры или матери. Гюрз не ответил, только скривил губы и потёр травмированный глаз. — Грех всегда требует чужой крови, Гюрз. Всегда просит принести кого— то другого себе в жертву. Для воровства нужно чужое имущество, для блуда — чужое тело, для гордыни — чужое поклонение. Оттого грех суть всегда посягательство на чужое… Поэтому, становясь грешником, ты становишься всеобщим врагом. Мавл высказал ему свои самые сокровенные мысли, которые никогда никому прежде не говорил, до того они были для него святы. Впрочем, сложно было сказать, тронули ли они Гюрза, но, во всяком случае, он промолчал, и не стал ни спорить, ни высмеивать. — Ладно— ладно. — Наконец убийца встал, потянулся и покрутил плечами, — Если на сегодня проповедь окончена, извольте, мудрейший, поднять свои праведные булки и проследовать в логово людоедов.       Наверху раздавался шум и приглушённые голоса. Гюрз с Мавлом осторожно вскарабкались по пологому склону, и, спрятавшись за зарослями кизила, увидели перед собой поляну в ложбине меж двух крутых холмов. Там было пятеро людоедов. Они все собрались у большого костра из больших дубовых поленьев, сложенных колодцем, где в углях в глине запекалась туша дикой свиньи, а рядом на камнях бурлил и стучал медной крышкой большой котёл со стряпнёй. Главарём, очевидно, тут был громадный людоед племени кенаан: мощно сложенный примат с угольной кожей и чёрной гривой от затылка до спины. Он нацепил на свои волосатые лапы браслеты, кольца и бусы, отобранные у людей, а на шее у него висело ожерелье из человеческих ушей и больших пальцев. Рядом сидел ещё один кенаан, поменьше, с бородой клочками и горбатый. Кухарил у котла какой— то уродец с короткими ножками и нелепым длинным языком до живота. Мавл не мог опознать этот вид людоеда, но их разнообразие было так велико, что многие пока ещё не имели и названия. Четвертым людоедом был безобразный карлик, видимо, переселившийся с гор на западе, где обитали их племена — он носил уродливый доспех из кожаного панциря с медными бляхами и кольчужной сеткой и рогатый шлем. Как говорили, карлики были единственным видом людоедов, которые носили доспехи, да и в целом были поумнее прочих. На шлеме он зачем— то выцарапал собственное имя на фергале, местном человеческом языке: Уннуд. Он копался в большом сундуке, иногда выуживая из него разные вещи и раскладывая их на земле в несколько куч. Пятым был настоящий огр— гигант, и оставалось лишь гадать, как он сумел забрести так далеко на запад и что тут забыл. — Ну как? — Спросил Мавл тихо, хотя и сам тут же понял, насколько глупо звучит его вопрос. — Просто превосходно, сбываются все мои мечты. — Прошипел Гюрз, — С ног сбился — искал именно такую компанию.       Холм, что был справа, по всей видимости, и служил чудовищам жилищем: по нему поднималась выбитая в известняковой породе лестница, на склонах стояли какие— то примитивные навесы из палок и длинные колья с насаженными на них скелетами и головами, а наверху, почти что у самой вершины, была пещера, огороженная кривым частоколом из грубых брёвен.       Соратники съехали обратно по склону. Гюрз уселся на известняк, подумал, потом сказал: — Ты видел? В обход их поляны есть подъём к пещере, и, если будем идти тихонько, то, может, удастся миновать этих гадов без драки и аккуратно вывести пленных… А лучше ещё и вынести чего— то из награбленного добра. — Дозорных наверху не видать. Они, наверное, и не ждали, что кто— то может к ним заявиться сам. — Мавл пытался вести себя непринуждённо, но так нервничал, что теребил одежду и говорил сбивчиво, — То жирное существо с быка размером — это что, огр? — Собственной персоной. Вот тебе ещё одна веская причина, почему нам хорошо бы пойти в обход.       Мавл сейчас был готов принять любой план, который позволил бы ему избежать встречи с теми чудовищами, которых он там увидел, и без споров последовал за Гюрзом. Они действительно смогли взобраться наверх незамеченными: компания людоедов внизу была целиком поглощена делёжкой ужина, и у них уже завязывалась драка. Вся площадка у пещеры была усыпана костями, а к сухому погибшему ясеню было привязано несколько скелетов. Стоял ужасный смрад гнилого мяса, повсюду лежали обрывки ржавых железных цепей и конопляной верёвки, а в огромном пне для разделки мяса торчал жуткого вида топор в почерневшей крови. У входа висели целые гирлянды черепов людей и зверей, а стены были исписаны примитивными наскальными сюжетами охоты, сношений, насилия, руганью на первобытном языке людоедов и разной похабщиной. Не было никаких сомнений, что пленников, живыми или мёртвыми, людоеды прячут здесь. В ствол старого высохшего ясеня вонзилось с два десятка мечей — так людоеды коллекционировали их, собирая с тел павших воииов. Гюрз осмотрелся и обратился к Мавлу. — Точно не хочешь прихватить, что есть, и обратно? Мечи хорошие, продать можно дорого. — А как же ребята? — Ну, скажем, что они всё. — Вот ты подонок!       Гюрз глянул на него, явно всерьёз раздумывая над своим предложением, но потом всё же крадучись направился ко входу в людоедово логово, ступая удивительно тихо, хотя кости и всякий хлам мешались под ногами. — Сразу в пещеру не пойдём. — Прошептал Мавл, — Наверняка они есть и там... Если уже не приготовили на нас засаду. — Тише. — Давай знаешь, что сделаем… — Тишина, я сказал. Гюрз взял с земли ветку и постучал ею по стене пещеры, но ответом ему было молчание. — Гюрз, если бы там были люди, они бы наверняка уже дали знать, и… — Умолкни! — Рявкнул Гюрз.       В этот момент из тьмы пещеры со звериным рыком вылетел рослый людоед, похожий на бритую обезьяну со свиными бивнями; он сшиб Гюрза с ног, оба покатились вниз по склону по кустарникам и очутились аккурат на той самой поляне со всеми прочими. Весь план по незаметному спасению, таким образом, пошёл насмарку. Гюрз вскочил на ноги, ловкий, как рысь, шипя и сквернословя. Он выхватил из свиной туши большой разделочный нож, пнул обезьяну сапогом под колено и молниеносно ударил людоеда ножом в шею и три раза в грудь. Тот захрипел, схватился за горло, куда— то зашагал, а потом упал на землю и забился в судорогах, истекая кровью. На Гюрза тут же напрыгнул со спины языкастый повар, обхватил его своими короткими ножками и попытался выцарапать глаза, яростно вопя, но Гюрз швырнул его через плечо оземь, оглушив; потом взял за шкирку и бросил прямо в кипящий котёл, который накрыл сверху крышкой. — Ну! Давай остальные! — Заорал он прочим людоедам, широко расставив руки. Чудища явно опешили, внезапно встретив столь яростного врага и от такой демонстрации жестокости; они, переглядываясь, глухо рыча и бормоча какие— то проклятия на своём уродливом языке, окружили Гюрза, а потом накинулись всем скопом. Гюрз поджался, как хищник перед прыжком, а затем бросился навстречу самому крупному из кенаан, тому самому вожаку. Он увернулся от страшной тяжёлой дубины, поймал волосатую лапу, и, подпрыгнув, обхватил её своими ногами, да так и полетели оба на землю. Людоед ревел от боли и извивался, но Гюрз держал крепко; он поднапрягся и борцовским приёмом выломал врагу руку в локте. Оглушительный вой огласил все холмы, кажется, на несколько лиг вокруг. — Меч мне, живо! — Рявкнул Гюрз Мавлу, который, опешив от ужаса, просто стоял там, наверху, как дурак, и смотрел на бой. Не дождавшись меча, Гюрз снова поднялся и снова его сбили с ног, на этот раз карлик Ууд. Он сглупил: вместо того, чтобы сразу помочь соратникам и прибить Гюрза, он зачем— то стал искать своё оружие. Хотя теперь Уннуд и вооружился круглым кулаковым щитом и копьём (совершенно неудобным в таком бою), но в одиночку у него шансов не было. Короткая драка на земле — и Гюрз сумел достать свой кинжал и пырнул людоеда в живот. Тот, скуля, попытался уползти на четвереньках, но Гюрз взял его за волосы, задрал голову вверх и перерезал горло. Он снова приготовился к драке, теперь уже с двумя уцелевшими противниками: кенаан и огром, однако их рядом не было. Видя, что Гюрзу приходится туго, их наконец отвлёк на себя Мавл.       Оба чудища взобрались за ним по склону, распознав для себя добычу попроще, а Гюрза доверив Уннуду. Теперь Мавл бестолково махал своим коротким мечом, отчаянно вопя и пытаясь отогнать двух людоедов, а на глаза у него наворачивались слёзы паники и страха. Гюрз пинком подбросил копьё Уннуда с земли в воздух, поймал его за древко, перехватил поудобнее и метнул в кенаан, но с такого расстояния промахнулся. Тогда он стал карабкаться по склону на выручку товарищу.       Черномордый кенаан переглянулся с огром, а потом разбежался и прыгнул на Гюрза сверху—вниз, но налетел на его бронзовый клинок и свалился в песок с раной во всю грудь. Следом по склону кубарем скатился Мавл, который потерял равновесие на краю обрыва, когда попытался избежать хватки огра, а тот стоял наверху и ржал так, что брюхо тряслось.       Раненный Кенаан поднялся на ноги и схватил Гюрза за одежду, но тот ударил людоеда щитом по затылку и вонзил меч в шею. Огр свалился сверху и ударил Мавла дубиной, но тот отпрыгнул назад и упал на землю. Тут же Гюрз широким взмахом ударил огра и разрезал ему живот, но лезвия хватило только вспороть толстую шкуру, не нанеся раны. Огр схватил меч Гюрза лапой прямо за клинок, вырвал и бросил землю: его ладони были такими мозолистыми, как кора, что их было ничем не порезать. Тут же людоед поймал Гюрза за горло, прижал к скале и был уже готов придушить, но в этот момент подоспел Мавл. Он взялся за рукоять меча Гюрза обеими руками, закричал и с разбегу вонзил меч людоеду в спину, в поясницу. Конечно, эта нелепая атака и близко не стояла даже с рядом с самыми неуклюжими ударами Гюрза, но клинок утоп в плоти по самую рукоять. Огр заревел, закрутился замахал лапами, пытаясь достать меч Мавла, но на глазах слабел от тяжёлой раны. Вскоре он упал на колени, истекая кровью, а потом повалился лицом в землю и издох. — Дай мне меч!       Мавл очнулся, вырвал меч из туши огра и обеими руками бросил его Гюрзу, а тот поймал, мигом обернулся к людоеду и сел в боевую стойку. Будь кенаан поумнее, то, конечно же, сбежал бы, видя участь своих соратников, но сейчас он впал в боевую ярость и бросился в атаку.       Несмотря на свою злобу и звериную силу, он был обречён. Гюрз принял на щит два удара, потом с силой отбросил руку людоеда в сторону и треснул кромкой щита в грудь, да так, что весь дух выбил. Людоед пошатнулся и разинул пасть, пытаясь вздохнуть отбитыми лёгкими, но Гюрз в тот же миг вонзил ему меч снизу под рёбра, рассек внутренности и достав до самого сердца. Кровь хлынула ему на руки, и он зарычал от азарта и злости, а потом отпихнул от себя людоеда и тот скатился по склону в пыли.       Бой стих, и над косогором повисла тишина. Мавл молчал, не зная, что делать; у него колотилось сердце от восторга, потрясения и ужаса разом. Гюрз огляделся, потом подошёл к огру и повалял голову монстра ногой по земле, как мяч. — Тебе редкостно повезло, рыжий. Обычно огры могут выдержать с десяток таких ранений, а у тебя, ты глянь, помер сразу.       Он развернулся и пошёл на поляну. Тот громадный вожак со сломанной пополам рукой рычал и скулил, пуская слюни, но всё ещё жаждал мести и крови: он очнулся, встал на четвереньки и стал ползать и искать себе оружие. Гюрз подошёл и с размаху пнул его сапогом в лицо, лихо присвистнув; потом уселся сверху, прижал глотку коленом и с размаху вбил край щита прямо в пасть, вышибив все зубы и разломав челюсти. Затем он взял свой меч и зарезал им монстра. Всё было кончено.