Пастухи, цари и степи

      По мере продвижения отряда на северо—запад пейзажи окрест менялись, вероятно, под действием ветров из северных степей, которые задували поверх холмов и через перевал Седло. Теперь у подножий холмов росли хвойные боры, а густые травяные долины Спалаада сменялись сухими и жёсткими травами с зарослями колючих кустарников. Воздух стал суше, и даже разлитые в нём ароматы теперь были совсем другими, непривычными, и пахло горькими полевыми травами, какие росли в степях.       После объединения с купеческим караваном северян путешествие для всей компании коренным образом поменялось. Дорога теперь стала гораздо менее тревожной и гнетущей, чаще звучал смех; на каждом привале ребята плотно ели, и не абы что, а горячую вкусную пищу. Они все чувствовали себя в безопасности: никто в здравом уме не решился бы напасть на такой крупный отряд, где много вооруженных мужчин, тем более, что купцы запомнили недавний урок и стали более бдительны. На ночь теперь выставлялся дозор, а Дольф внимательно выслушал наставления Гюрза о том, как избежать встречи с людоедом, и что делать, если это все же случилось (хотя и далась эта лекция Дольфу нелегко, потому что изобиловала глупейшими шутками и рассуждениями на отвлечённые темы).       Дольф подарил Мнелопене одежду из Газафата, значительно более удобную в дороге, чем два её пастушеских платья: короткую тунику с суконным плащом и шаровары из хорошей прочной ткани       Тем же вечером Мнелопена поделилась с Дольфом своей историей: в скрытности с чужеземцами никакого смысла не было, да и северяне вызывали доверие своей простотой и открытостью, редкой в южных землях. — Сомневаюсь, что ваш баран погибнет от руки человека, если он в самом деле из Пелемарка. — Сразу же сказал Дольф, — Никто в здравом уме не станет его резать. Да за такую редчайшую породу любой богач, скажу я вам, в ваших краях отдаст приличную сумму; убить такого барана — это всё равно что случайно найти сапфир, а потом выбросить его в болото.       Эстарк вздохнул: — Пелемарк… Что ж за страна такая? Даже находясь на другом конце света, она умудряется провоцировать беды и раздор. — Мне больше интересно, почему всё, что происходит из Пелемарка, так ценится в остальном мире. — Проворчал его соратник Диммерик, третий и последний из каравана, который говорил на южных языках, — Кольчуги люсской работы стоят вдвое дороже рынка, с люсскими путешественниками всюду нянчатся и им угождают, и даже за какого—то люсского барана вон идёт какая вражда.       Мнелопена подумала, что её случай с Рюглем, на самом деле, не так уж необычен. Кража скота и последующие за этим споры, суды и месть были в Спалааде обыденностью: бо́льшая часть местного населения была пастухами и весь быт людей строился вокруг их стад и пастбищ. Она знавала две семьи, которые враждовали кровной враждой вот уже четвёртое колено из— за украденной некогда коровы. — Впервые мы продали ягнёнка от Рюгля лет шесть тому назад. — Вспоминала Мнелопена по дороге, — Нашими местами на восток в Хосул проезжала конница из Малаштода, а их командир пришёл в восторг, увидав стадо необычных четырёхрогих овечек у нас на лугу. Он спросил цену, а отец не растерялся и тут же дал по серебряному дитру за ягнёнка. — Это было небезопасно, конечно — люди Малаштода они ведь жестоки, как стервятники, — а их там был целый отряд отборных воинов против нас, горстки пастухов. Но! Командир немедля согласился, заплатил и забрал сразу аж четырёх овечек. — Дитр за овцу, ну и дела! — То то же. Но за самого́-то Рюгля многие и вовсе давали золото, сапфиры, шёлк, оружие, а один знатный человек из Самхетии даже предлагал породниться, выдав меня за своего сына. Всем им, конечно же, было отказано...       Заговорив о Пелемарке, северяне стали обсуждать какие-то свои им одним понятные темы, а потом и вовсе перешли на родной язык, так что Мнелопена оставила их и присоединилась к Олофирь, которая кухарила у медного котелка. Вообще, к этому моменту, надо сказать, сихорейская дворянка стала гораздо смиреннее: тяготы похода, пережитый ужас и доброта соратников лишили её прежней спеси. И, хотя походный быт ей давался всё также нелегко, но теперь она молча бралась и за готовку, и за грязную работу, если это от неё требовалось.       Впрочем, уже вскоре женщины из отряда северян сами взялись за готовку, и, движимые природной добротой и ещё не остывшей благодарностью за спасение, отправили и Мнелопену, и Олофирь гулять и бездельничать. Вторая сразу пошла к Мавлу, который ухаживал за лошадьми, а Мнелопена решила прогуляться по лагерю и окрестностями, погружённая в свои думы.       Гюрз сидел на циновке в стороне и перебирал добычу из логова людоедов. По всей видимости, он в уме оценивал имущество и считал потенциальный доход; осмотрев каждые бусы, браслет и золотую пряжку, он убирал их в один из кошелей. — На, держи. — Он сунул ей в руки небольшую шкатулку из красного дерева с инкрустациями слоновой костью и опалами, — Это тебе за глаза покроет утрату твоего барана, да и с голоду в ближайшие пару лет не помрёшь. — Спасибо, Гюрз. Очень красиво и очень дорого. Но есть то, что не оплатить ничем, никаким сокровищем и трофеем. Я не могу это так оставить. — Месть. — Он криво усмехнулся, — Это очень дурная советчица. Месть может гнать тебя на ножи, даже когда рассудок говорит отступить. И тогда ты начинаешь придумывать, почему отомстить непременно нужно. Накручивать себя злобой, как, знаешь, делают псы перед дракой. — Это другое, Гюрз. — Тихо сказала Мнелопена, — Это гораздо хуже, чем когда тебя ограбили или ранили мечом. Ты, разумеется, знаешь о мести, но ты мужчина, а значит, не всё. — Любая рана заживает, можешь мне поверить. — Только не такая. Ты получил много ран, но чтобы понять меня, нужно быть женщиной, — Мнелопена сжала шкатулку в руках и посмотрела вдаль на запад, — Они много у меня взяли, но пока ничем не отплатили. — Знакомые слова. Именно их я не раз говорил себе, идя за кем-то в погоню или карабкаясь по скалам посреди ночи в лагерь очередного вожака какой-то банды, которая чем-то досадила моей банде. Только знаешь, что было потом, когда я совершал месть? Я наживал себе троих врагов на место одного. И так год за годом: обида за обидой, кровь за кровью, камень за камнем. А ведь скольких бед я мог бы избежать, вовремя сказав себе "нет".       Мнелопена молча смотрела на Гюрза. Она была в смятении: отчасти потому, что задумалась над его словами, отчасти из-за внезапного подарка, отчасти от его непривычной кротости. Наконец, она смущённо поблагодарила и ушла. Олофирь издали видела их, но начала разговор позже, когда Мнелопена оставила Гюрза и стала помогать северянам с подготовкой ко сну: она раскладывала спальники, когда мужчины носили охапки хвороста и дров к кострам, а женщины мыли котлы. — Ты ведь думаешь о том же, что и я, верно? — Спросила Олофирь Мнелопену. — Думаю, и не знаю, как поступить правильно. — У тебя сейчас на руках такое имущество, которое равнозначно доходам с десяти лет торговли овцами, и уж точно покрывает утрату тобою Рюгля.       В нынешнем жизненном положении Мнелопены, очевидно, лучшим решением было выйти замуж. Даже в более спокойных землях одинокая девушка с трудом справлялась бы с содержанием поместья, что уж говорить о суровом Спалааде? Тут требовалась твёрдая мужская рука, которая поставит всё хозяйство на ноги, а сама Мнелопена смогла бы наконец расслабиться и побыть хозяйкой при надёжном муже. Но несколько последних лет её жизни будто выбыли       Мнелопена влюбилась однажды, но тот юноша был человеком знатным, воином— всадником, и на неё даже не смотрел. Может быть, он и проявил бы интерес к её телу, но наверняка уже к утру и думать бы забыл про Мнелопену, и эта ночь осталась лишь одной из многих в череде случайных забав. Поэтому Мнелопена просто укрыла эту любовь в себе, переплакала немало ночей, перетерпела муки безответного чувства и в итоге смирилась. — ...Впервые я потрогал сиськи в девять лет, а потрахался в четырнадцать. Ей, кстати, было около тридцати, — Прыснул Гюрз, как раз делящийся с Мавлом историями своих похождений.       Отец Мавла был человеком добрым, но совершенно неграмотным и невежественным. Он никогда не обижал сына, и даже ни разу не ударил его ремнём — так, мог посадить в амбаре зубрить азбуку за какие-то шалости, — но сам был безграмотным и большим разгильдяем. Заставляя Мавла учить счёт и чтение, сам он не владел ни тем, ни тем, не знал ничего о мире и об истории, и в свободное время только пел песни да бездельничал — хорошо хоть почти не пьянствовал. Впрочем, успехи сына в учении он тоже никогда не проверял.       Все знания и воспитание, которое получил Мавл, достались ему от его деда: сурового и неразговорчивого старика. Это был сильный, мудрый и кроткий человек, который всё повидал: голодное детство, войну, жестокий плен, тяжкий труд за гроши, однако выдержал все испытания, не ожесточился и не озлобился, а только стал мудрее и добрее. Он учил Мавла и вере в Бога, и наукам, утешал в минуты печали и давал толковый совет в сложных ситуациях. Это удивительное упрямство Мавла во всём, что было правильно, вероятно, и досталось ему от набожного и благочестивого деда.       Мнелопена не знала, что произошло между Мавлом и Гюрзом там, в холмах, но с тех пор их отношения как то едва уловимо поменялись. Они всё также высмеивали и упрекали друг— друга: Мавл читал нравоучительные проповеди, а Гюрз язвил и оскорблял, однако теперь между ними ощущалось что-то новое: доверие и взаимное уважение.       Мнелопена, когда выдалась возможность поговорить с Олофирь с глазу— на— глаз, сказала об этом наблюдении, и девушка согласилась. — А я тоже это заметила. Могу, конечно, только догадываться, но есть у меня ощущение, что та драка с людоедами их как то сплотила. Быть может, оставшись наедине, они о чём-то таком поговорили, что-то выяснили между собой. В конце— концов, Гюрз — это сила без доброты, а Мавл — доброта без силы. Вот это они оба теперь поняли и потому неосознанно один— к— другому тянутся.       И, будто в продолжение их разговора, девушки услышали жаркий спор, когда понесли готовый ужин к костру в стороне от купеческого лагеря. Они не застали начало этого разговора, но, скорее всего, он был продолжением именно того, о чем Мавл и Гюрз говорили меж собой ранее. — Нет дурных и хороших желаний. Как понять, где какое? — Жёстко сказал Гюрз, — Что лично тебе приятно и полезно — то и есть хорошо. — Эдак рассуждая, глубоко можно пасть, и ты тому — наглядный пример. Если нет мерила нашим желанием, то вороти что хочешь, хоть ближнего живьём режь. — Да ты сам смотри. В интересах рыси зарезать лань, в интересах лани — сбежать. Скажи мне, кто из них прав, а кто нет? Оба хотят и есть, и жить; только для рыси жизнь — это наесться мяса и напиться крови, а для лани — пожевать травы да укрыться от хищника. Никто из них не прав и не виноват, а победит только тот, кто сильнее и ловчее. — Ты описал мир зверей, но мы-то люди. — Один хрен. — Животное, как бы сказать, подчинено самым простейшим нуждам, которое вложил в него Бог Творец, а мы как люди вольны выбирать — но и держим ответ за свои поступки. Человек на то и человек, что может сказать своей похоти “нет”, а зверь только и остаётся, что немедля ей подчиниться. Олофирь слушала их спор, затаив дыхание, однако ее взгляд говорил о том, что она на стороне Мавла. — Ерунда это, рыжий. — Гюрз явно напрягся, — Радость в скотстве и только там, а всё прочее — выдумки евнухов и философов— девственников, чтобы оправдать свою немощь. Если не имеешь возможности ежедневно жрать как верблюд, драться как росомаха и трахаться, как осёл, то единственное, что остаётся — это пойти в лес и удавиться. Отсюда и праведность, и философия. Но Мавл не отступал, и Мнелопена в который раз восхитилась его смелостью, честностью и прямотой: он упрямо злил того, с кем и вежливо-то говорить решался не каждый. — Да? А по мне так то, что ты сказал — так мыслит пьяница, который, разучившись радоваться обычным здоровым вещам, считает вино единственным подлинным счастьем. Вот и пьёт, как одержимый, чтобы только не протрезветь. А для других на месте вина может быть женщина, или кровопролитие, или деньги, только вот конец всегда один — тоска, одиночество и лютая смерть. — И в чём же счастье? — В доброте, в прощении и заботе о других. — Хо— хо. Ну— ка, попробуй быть добрым хотя бы здесь, в Спалааде — посмотрим, в какой срок эта провинция тебя живьём съест. — А ты что, никогда не видел примеров настоящей доброты? — Мавл поднял ладонь, — Нет, сразу не отвечай, сперва подумай. Гюрз хотел было что-то сказать, но замолк. Он долго смотрел на Мавла, потом уставился в костёр, и плящущий рыжий свет от огня резко очертил все его шрамы, раны и порезы, придав его лицу что-то неестественное, демоническое. — Когда я был в Самхетии, то встретил там одного садовника, который выращивал инжир. Да что уж врать, встретил… Он сам нашёл меня, полумёртвого от раны, сидящего под сосной, и отвёл к себе и выходил. Сам он был очень стар, так что уже не справлялся с тяжёлым трудом, и тогда я за еду и кров стал помогать ему там и сям: расщепить клином бревно, перенести короба с плодами, натаскать воды. И скоро я приметил за ним одну странность: всякий раз, когда приходила пора снимать урожай, он никогда не обирал свои деревья полностью, а обходил сад как бы невнимательно, так, что часть плодов оставалось висеть на ветвях. — Гюрз разломил в руках сухой инжир и стал рассматривать рыжую мякоть со вкраплениями семян. Голос его странно изменился, и сейчас он говорил тихо, неуверенно, будто делился какой-то сокровенной тайной, — И я спросил у него — зачем ты это делаешь? Почему теряешь часть урожая? Работаешь так, будто тебе лень возиться со своим садом?       Все молчали и слушали, будто боялись спугнуть Гюрза в ту редкую минуту, когда он демонстрировал человечность. — А он ответил мне так: если нищий, голодный, вдова или беспризорник пойдут мимо моего сада, то смогут нарвать себе инжира и наесться. — Тут Гюрз закрыл глаза рукой, и, к великому своему изумлению, спутники поняли, что он плачет. В это сложно было поверить, но слёзы текли по его лицу, которое, казалось, давно уже от них отвыкло, и тело этого убийцы и насильника само дивилось тому, что всё ещё, оказывается, способно плакать. Все сидели и молчали, не зная, что делать; потом Мнелопена осторожно потрепала Гюрза по его жёстким волосам: — Ну, перестань, что ты... Видишь, какая история… Выглядело это так, будто она гладила злобного лесного волка, впервые попросившего человеческой ласки, и ещё не до конца верила, что не укусит.       Он успокоился также внезапно, как и ранее расчувствовался, и снова стал мрачен и язвителен. А Мнелопене, отходя ко сну, оставалось только гадать о том, меняется ли что-то в сердце Гюрза в отношении к ней, и самое главное - что происходит с ней самой, раз он стал занимать в её душе всё более важное место.