Пастухи, цари и степи

— Пятерых! — Бормотал Мавл позади, — Господь Праведный, ты пятерых зарубил, в одиночку! — Да-да, только в щёчку меня не целуй. — Прохрипел Гюрз.       Он постоял, согнувшись пополам и опираясь ладонями о колени, а с его жёстких волос на песок капал пот. Потом он осмотрел свой меч, вытер его тряпицей и что— то тихо пробормотал себе под нос. Руки у него заметно дрожали. — Гюрз, клянусь, я всем расскажу о твоём подвиге! Такое не должно остаться забытым! Говорят, что всего один убитый людоед искупает человеку сразу сто грехов, и… — Лучше отыщи мне вина, горячей жрачки и тёлку! — Рявкнул тот, и Мавл замолчал, почувствовав раздражение соратника.       Стоило отдать ему должное, он ни капли не кичился и не гордился такой неслыханной доблестью, хотя многие мужчины на уши поднимали всю округу, забив одного— единственного людоеда. Однако, что изумляло Мавла ещё больше, так это его собственный подвиг: он убил людоеда, и не абы какого, а одного из сильнейших — огра. Это случилось. То, что многие годы камнем лежало на душе Мавла как долг и тягостное испытание, оказалось разрешено в один миг. Для спаладянского мужчины это было событие из тех, в которые сперва сложно даже поверить, настолько они хороши, как, например, согласие любимой девушки выйти замуж или найденный при пашне самоцвет. Это было таким переломом всего жизненного уклада, что в Спалааде и Магледах говорили, что мужчина рождается трижды: когда покидает утробу матери, когда познаёт женщину и когда убивает людоеда. И вот, Мавл стоял, потрясённый, и глупо улыбался; его трясло и от пережитого ужаса, и от восторга.       Его соратник, однако, явно был настроен куда как более прагматично. Ууд ещё не перестал дёргаться, а Гюрз уже повыдёргивал из его ушей золотые серьги и кольца из носа, а потом и у прочих людоедов. У одного из них перстень с топазом никак не слезал с толстого пальца, и Гюрз, не задумываясь, его отрубил. Мавлу было ничуть не жаль людоедов, но он с содроганием думал, что так же хладнокровно этот головорез обирал и человеческие тела. — Нужно найти Мархалада и Фослюра… Если они ещё живы. — Мавл содрогнулся от страшной догадки, глянув на тушу на костре. — Ну, так ищи. — Помочь мне не хочешь? — Да погоди ты, дай прийти в себя. У меня шила в жопе нет, в отличии от вас всех. Он побросал добычу в мешок из— под съестных припасов, уселся на камень, закрыл лицо руками и так и сидел, а Мавл послушно ждал в молчании, не решаясь потревожить своего сумасбродного соратника. Но спустя пять минут всё же заговорил, от пережитого потрясения будучи не в силах долго молчать: — Мой отец всегда говорил, что мужчина главный не просто так, а потому, что принимает на себя все удары жизни, как мы с тобой сейчас. Голод, тяжкий труд или налёт людоедов — всё должен встретить грудью мужчина, чтобы его женщина и дети могли спать спокойно. Я вот думаю, что мы… Гюрз так и сидел, сгорбившись. Он повертел в руках добытый браслет с искусным барельефом и глухо спросил: — Хочешь с ней переспать? — Я… Ну и вопросы у тебя… Знаешь что, Мнелопена... — Я, ме, бе. — Передразнил Гюрз и сплюнул, — Да или нет? — Похоть тут не причём! Тебе не понять, что… — Так я и думал. — Ухмыльнулся Гюрз. Хмурым он выглядел ужасно, но когда улыбался, то и вовсе походил на демона, — Ну, и в чём проблема? Ты вон людоеда убил, сейчас иди и похвастай. Можешь поверить на слово, баб это впечатляет так, что дальше и стараться не нужно — только расчехляй. — Но это сделал не я! Ты их всех убил, а я... — Хватит мяться, как девка. — Вдруг Гюрз вскочил и дал ему затрещину, так, что в ушах зазвенело, — Он был жив, а потом ты пронзил его мечом и он сдох. Это и называется убить. Математика! — Я не девка! — Да? Мужик, значит? Ты уже сколько вокруг нашей хозяюшки танцуешь, а воз и ныне там. — Я тебя предупреждаю, Гюрз. — Прорычал Мавл, — Если ты её хоть пальцем тронешь… — Я могу отыметь её этим же вечером, и что тогда? Вынесешь мне второе предупреждение? — Тут Гюрз ещё раз треснул Мавла ладонью по уху. — К концу путешествия, думаю, их будет уже с три десятка. Юноша сперва замер, оглушённый, а потом бросился на Гюрза с кулаками. Но, конечно же, ничего у него не получилось: Гюрз захватил его шею в сгиб локтя. Руки у него были такими жёсткими, будто вытесаны из дерева. — Святошей быть хорошо, но не нужно. Иначе и жизни не увидишь. — Прошипел он Мавлу в ухо, — Хочешь вкусно есть, крепко спать и за сиськи подержаться — изволь и нагрешить. Усёк? — И стать чудовищем вроде тебя!? — А иначе так и будешь пялиться на свою девку, пока какой— нибудь бойкий кабанчик её не приберёт к рукам. И он отпустил Мавла, пнув его под зад, и сказал: — Я так думаю, ты давно что— то хочешь мне сказать? — Да, хочу! — Так говори, делов— то. Мавл плохо себя контролировал, и всё внутри у него дышало яростью и горечью, которую он сам не мог объяснить до конца. Он ткнул в Гюрза пальцем и почти что прокричал: — Мне мучительно завидно, я завидую твоей силе, твоей наглости, да даже твоей порочности! Хотел бы я тоже переступить эту внутреннюю черту и взять эту жизнь за глотку, как это сделал ты. Но я не могу, потому что я слабак. — Тут он сник и покачал головой, — Это ты хотел услышать, да? Гюрз ничего не ответил, только посмотрел на Мавла, о чём— то раздумывая. Потом сказал: — Ха, да я тебя ещё научу драться. Ты в своём первом бою с людоедами не обгадился от страха и не сбежал, а это уже многого стоит. Все задатки бойца есть. — Научи, чтобы я мог набить тебе рожу. — Проворчал Мавл, потирая шею, — А пока, если обидишь Мнелопену, то… Пускай и не в честном бою, то ночью я точно зарежу. — Ну, коли так, то её дырки в безопасности. — Что же ты за мразь! Тут Гюрз ухмыльнулся и поднял с земли свой кривой нож. — Так уж и быть, скальп с огра сниму сам. Но это только в первый раз, потом сам, понял? — Скальп? — Растерянно переспросил Мавл. — А как ты собрался своим дома доказывать, что убил аж целого огра? Уж извини, солнце моё, но наслово тебе верится слабо.       Это было верно: в доказательство своего подвига нужно было принести и показать людям голову или скальп убитого чудища. Для сохранения её выдерживали в специальных бальзамах, а если их не было, то просто пропитывали смолой или солили. И уж тем более доказательств потребовали бы от тихони— Мавла, от которого никто не ждал, что он хоть когда— то победит пускай самого тощего трупоеда, не говоря уже об огре, для боя с которым подчас требовался десяток хороших солдат. Гюрз, вздыхая и ворча, закатал рукава и взялся за работу (и резал с большим знанием дела), а Мавл, стараясь не смотреть на это тошнотворное зрелище, отправился к пещере, перешагивая голые рёбра и черепа. — Фослюр! Мархалад! Ну, парни, откликнитесь! Однако ему никто не отвечал, и на Мавла накатывало отчаяние — неужели опоздали? Неужели ребят постигла страшная мучительная смерть? — Ха! — Крикнул позади Гюрз и помахал в воздухе огромным скальпом с головы и лица огра, как тряпкой, — Готово! У них наверняка тут припасена и соль для жрачки, так что сейчас всё сделаем.       Он стал осматривать поляну, разбрасывать добро людоедов и что-то бубнить себе под нос. Похоже, его и впрямь больше интересовала добыча, чем пленники. Но Мавл вдруг услышал и другой голос — он звучал приглушённо и доносился откуда-то справа. Юноша подбежал к краю холма, где был крутой обрыв, и обнаружил там грубую деревянную клетку из связанных пенькой толстых сучьев, которая была подвешена на канате за деревянный столб и болталась высоко над землёй. Вероятно, людоеды таким образом держали наиболее хлопотных пленников, тех, кто особенно ожесточённо сопротивлялся и пытался сбежать: даже если было разломать клетку, то беглеца ждало бы только падение на камни внизу. Оба были там, целы и невредимы. Вероятно, от съедения их спасло то, что у людоедов уже была добыча, та самая свинья, и пойманных людей они оставили “на потом”. — Парни! — Крикнул Мавл и рассмеялся от радости, — Едва вас нашёл! А ну, сидите-ка спокойно, не то оборвётесь. А лететь тут, знаете ли, долго. Он вспорол верёвки на крышке клетки, подал ребятам руку и помог им взобраться на твёрдую почву. Мархалад злился, бранился и проклинал людоедов, а Фослюр просто сидел на земле и молчал, белый как снег. Подошедший Гюрз осмотрел его и спросил: — Ты что, обоссался? — Гюрз, замолчи, пожалуйста. — Строго сказал Мавл, — Не говори ничего. Тот, как ни странно, пожал плечами и действительно замолк. Мавл подумал, что Гюрз в бою разрядил тот запас ярости и жажды крови, которые копились в нём многие месяцы, и поэтому какое— то время будет поспокойнее.       В глубине пещеры сидело сразу семнадцать человек. Все они были связаны верёвками и цепями, кто по одному, кто с другими пленниками, а кто-то и вовсе подвешен за ноги к потолку. Тут же лежали скелеты, кости и черепа тех бедолаг, кто попался и не сумел освободиться из плена, а в углу стояла ржавая железная клетка. — Это не людоеды, Дольф! — Раздался голос в темноте, — Это точно люди. — Похоже на то. — Отвечал один из мужчин. — А если вы сумели попасть в эту пещеру, не будучи людоедами, то вы либо их союзники, либо же их перебили… — Вы правы — людоеды мертвы. — Сказал Мавл, — И уж точно мы далеки от того, чтобы быть их пособниками. Когда его глаза привыкли к темноте, он смог наконец разглядеть пленников лучше, и сразу подумал, что ещё никогда не видел разом столько белокурых людей в одном месте. Очевидно, это были северяне из— за степи, редкие гости в Спалааде: обычно выходцы из тех земель посещали только крупные города, такие как Геноту, Плетоген и Орфиду. — Воистину все, кто не верит в чудеса Божьи, посрамлены в этот день! Мы уже и не надеялись на спасение, но по дивному совпадению мимо проходили вы. — Пленник взглянул на Гюрза. Догадавшись, что именно этому рубаке, а не худощавому и вежливому Мавлу, все они обязаны чудесным избавлением, он просил, — Как ваше имя, великий воин? Гюрз, нисколько не тронутой похвалой, скрестил руки на груди и скривился. Он мало что презирал или к чему испытывал отвращение, но слабые (по его мнению) мужчины были в этом списке. — Вас тут с десяток здоровых мужиков при оружии. Как вы умудрились— то не отбиться от стайки кенаан с парой карликов и дрищавым огром? — Гюрз, перестань. — Тихо сказал Мавл, — Мало кому дана такая ловкость и навык меча, как тебе. Куда вы шли, добрые господа? Он стал разрезать путы на пленниках. — На запад, славный юноша, домой — сбывать то, что купили в Сихорее. — И мы на запад! Как же вы угодили в плен? Мужчина вздохнул и стал растирать затёкшие руки. — Нас застали врасплох ночным налётом. Да, это позорное упущение, а главное, что оно поставило нас всех на грань смерти и стоило жизни четверым… — Так, может, вместе будет безопаснее? — Немедленно спросил Мавл. — Как бы ни пролегал дальше ваш путь, но дорога на запад тут всё равно у всех одна. — тогда до Гремаза нам точно вместе, — Охотно согласился северянин, — Там уж мы на северо— запад, пройдем прямо вдоль Ганимей с Божьей помощью. И вот что: коли идём вместе, о продовольствии, хорошей одёжке и хорошей постели не беспокойтесь, уж в этом мы вам не откажем.       Выяснилось, что это были купцы из северной страны Мавабрии, из тех храбрецов, которые решались ходить с севера на юг не морем, а прямо так сушей, по тракту через половину материка. Опасность таких путешествий с лихвой возмещалась их прибыльностью: то, что в северных государствах стоило недорого, на юге имело огромный спрос и подчас считалось предметом роскоши, и наоборот. Так, на юг они везли зубровый рог, серебро, пушнину соболя и лисиц, великаний волос и конопляные канаты, обратно на север — украшения, посуду, сложный инструмент, специи, благовония и шёлк. И если такое путешествие завершалось успешно, то ещё с год у себя дома купцы— караванщики могли жить припеваючи, столь хорошие прибыли они имели с торговли.       Они покинули пещеру и ликовали, глядя на тела убитых людоедов, а кто— то, проходя мимо, в них плевал. Мавл по очереди знакомился с каждым, хотя, как выяснилось, на фергалийском говорило только четверо из всего купеческого каравана, а лучше всех местным языком владел его глава, Дольф Пятиплат, тот самый, с которым они и говорили в пещере. Это был немолодой уже мужчина, но всё ещё очень сильный и крупный; он облысел, но носил пышную русую бороду с бакенбардами. В его движениях и выправке угадывалось воинское прошлое, а левая рука у него была заметно менее подвижна, чем правая, из— за травмы, полученной в бою в одном из путешествий.       Что до Гюрза, то он даже не подумал представиться и познакомиться, и почти сразу же ушёл, чтобы продолжить собирать добро из сокровищниц людоедов. Он пинком опрокинул тот ларь, в котором рылся карлик, и всё содержимое высыпалось на землю: монеты, украшения, кубки и бокалы из серебра, украшенные латунью и опалом рога для вина, жемчуг, янтарь, кольца с яхонтом. Гюрз не стал мелочиться и просто сгрёб всё в большой холщовый мешок, который без спросу взял у купцов, а что-то, наиболее ценное, распихал по карманам.       Мавла сперва мучала совесть и он не мог себя заставить взять ни единой монетки из складов людоедов: хотя это и не было грабежом и более того — даже заслуженной наградой, но ведь когда— то эти сокровища принадлежали людям. Да и держать в руках такое имущество Мавл не привык и сейчас ощущал себя едва ли не вором. Но, в конце— концов, он всё же решился забрать то, что осталось после Гюрза — хороший столовый нож из высокосортного серебра, рулон крашеного сукна да горсть монет разного происхождения и ценности.       Купцы тем временем не стали медлить: они собирали пожитки, торопясь поскорее покинуть это проклятое место. Людоеды, хотя и порвали и разбросали тюки и короба с их товаром, но попортить почти ничего не успели. На деле они вообще не нуждались ни в золоте, ни в украшениях, ни в одежде. Но им нравился грабёж людей сам по себе, и потому они в насмешку абы как вешали на свои уродливые тела золотые ожерелья и шёлковые платки.       Кто— то из купцов продолжал восхвалять доблесть Мавла и Гюрза, другие радостно болтали, третьи молились и благодарили Бога за спасение. Был среди них даже глемонский бард по имени Эстарк, который немедля взялся сочинять песню о двух отчаянных храбрецах, которые бросились на целую сотню людоедов и перебили их всех, снискав хвалу и благодарность жителей целого царства. Единственным из северян, кто не радовался, был Пенивек — воин откуда— то из лесистой земли Гудебунд, которая была так далеко на севере, что из товарищей Мнелопены о ней никто не слыхал. Он был опытным бойцом, лучшим в отряде, и как раз отвечал за охрану; он носил хорошую долгополую кольчугу, стальной мавабрийский шлем с наносником и щеками и меч с круглым щитом, но в том ночном налёте попался в плен вместе со всеми, не сумев дать людоедам отпор. Хотя сам Дольф уговаривал Пенивека не казниться, напоминая, сколько раз прежде он выручал всех, защищая от налётов разбойников и людоедов, но Пенивек всё равно оставался на себя весьма зол.       Обратно по тропе на равнину шла уже целая процессия, возглавлял которую донельзя довольный Мавл; пережитое теперь всё меньше его пугало и представало в уме, скорее, увлекательным приключением, а смертельная опасность пройденных испытаний только прибавила азарта. Он порозовел, держал грудь колесом, шаг его пружинил, а глаза сияли. Масла в огонь подливали и спасённые купцы, которые не стали вникать в подробности боя, и потому в их глазах воинский подвиг Мавла был ничем не меньше побед Гюрза.       Тот, однако, не участвовал во всеобщем веселье. После боя он стал сонным и медлительным, а его движения отяжелели, словно у хищника, упившегося крови после яростной охоты. Он вяло брёл позади, свесив плечи, ни с кем не говоря, и выглядел так, будто вот— вот упадёт и заснёт. Мнелопена тем временем сидела на дереве и всматривалась вдаль, в сторону холмов. Издали увидав процессию с живыми и здоровыми соратниками во главе, она спрыгнула на землю и побежала им навстречу, чуть не плача от радости. — Живы! Живы! — Едва не визжала она, крепко обнимая спасённых друзей, а по её щекам текли слёзы. — Все вернулись! — Я убил людоеда. — Проговорил Мавл, и его голос срывался от восторга и гордости, — Огра! Своими руками... — Что ты, Мавл! Правда? — Рыжий не врёт. — Подтвердил Гюрз, едва ворочая языком, — Заколол от спины до брюха, честь— по— чести. Держи, твоё. И бросил Мавлу в руки засоленный скальп огра в тряпице. — Мы все тому свидетели. — Сказал Дольф, — И все мы обязаны жизнью вашему храброму другу, юная госпожа. Обоим друзьям. — В наших опасных краях только и надо путешествовать с такими смельчаками. — С гордостью ответила Мнелопена, — И это, замечу, не первый раз, когда они выручают из беды тех, кто в этом нуждается!       Мавл поведал, что уже договорился с Дольфом о совместном путешествии, и Мнелопена без особых колебаний согласилась: Мавл теперь имел право решать и его слова имели вес. Кроме того, их новыми спутниками были не очередные прохиндеи и бандиты, а северяне, которые, как она сама вскоре убедилась, отличались такой прямотой и бесхитростностью, что человеку с юга порой могли и вовсе показаться наивными как дети. — Хотя мне и отчаянно хочется приврать о своих заслугах, но буду честен, — Сказал Мавл спутникам, когда они остались наедине, — Всю работу сделал Гюрз. Он один своими руками зарезал остальных пятерых людоедов; да и огра, если начистоту, я смог заколоть только потому, что тот отвлёкся на Гюрза. — Вот я так и знала, что ты что— то такое скажешь. Не надо. — Твёрдо ответила Олофирь, — Не принижай себя. Ты сделал это и сделал своими руками, и точка. Видя, что во взгляде Мавла ещё остаётся сомнение, девушка грустно улыбнулась и ткнула парня пальцем в грудь. — Как говорила моя тётка, хуже слишком наглого мужчины только слишком скромный. Ну кому какая разница, как ты убил людоеда? Да многие сразу бегут от них в страхе, даже не думая вступить в бой, большинству других не хватает силы, чтобы нанести им хотя бы рану, и лишь некоторые побеждают. И уж поверь, никому не интересно, как ты там людоеда ударил, вкривь, вкось или по голове. Усёк?       Пока Мнелопена и Олофирь радовались возвращению друзей и знакомились с купцами, Гюрз уселся поодаль ото всех на камень, пил вино прямо из бутыли и неподвижно смотрел куда— то в пустоту. Мнелопена не знала, что с ним творится, но подойти и заговорить не решалась. Это несколько омрачило её радость: она хотела поблагодарить Гюрза, расспросить его о том, как всё было и дать понять, что она рада, что и он тоже вернулся живым и невредимым. Это было правдой: Мнелопена сама удивилась, но она испытала большое облегчение, увидев, что среди возвращающихся есть и Гюрз. Но он, хоть и стал ближе, всё ещё страшил, и не было уверенности, что в ответ на ласковое слово не ответит злобой.       А вот Мавл и Олофирь тем временем беззастенчиво радовались друг— другу: они смеялись и шутливо препирались; Олофирь трогала бицепс Мавла и разыгрывала какую— то сценку, изображая, кажется, бой на мечах, а Мавл был так горд и доволен собой, что весь надулся и разрумянился. И в этот момент Мнелопена поняла, что Мавл к ней наконец остыл. Более того, холод и взаимное презрение между ним и Амафлиной сменялись робкой симпатией, а постоянные упрёки и перепалки теперь принимали у них игривый тон. С одной стороны, женский эгоизм Мнелопены испытал от этого болезненный укол, хотя она не имела на Мавла никаких планов что тогда, что сейчас; с другой — облегчение от того, что эта история наконец разрешилась. К чести Мавла, конец своей влюблённости он встретил с достоинством и уважением, не изрыгая яд и проклятия на бывшую возлюбленную в месть за муки безответного чувства.       Не меньше Мнелопена была удивлена, что Гюрз и Олофирь оставались друг— ко— другу равнодушны, и более того, недоверие между ними становилось все более острым. А ведь все участники похода уже давно решили, что, дескать, сихорейка и головорез — два сапога пара.       Заново упаковав поклажу, пообедав и отдохнув с час от пережитого, караван отправился в путь большой и шумной толпой. Теперь в отряде было почти тридцать человек, а при них ещё и большой воз и две двухколёсные телеги. У купцов с собой был запас всего необходимого: одежды, обуви, вдоволь съестных припасов, было несколько шатров для ночёвки.       Впервые за всё путешествие Мнелопена ощущала себя так спокойно.