‘наперегонки со льдом
25 мая 2025 г., 19:04
Ветер воет, выстанывая в пустоте погасающими криками о помощи: они звучат, как голоса тех, кто остался далеко позади. Под толщей снега.
Кого так и не настигло спасение.
которого нет.
— Спать нельзя ни за что, понял? Иди ко мне.
«Ко мне» — слишком гулко и тесно, чтобы захотеть остаться запечатанным в этих объятиях навсегда. К нему. Особенно, когда ладони смыкаются не в воображении, а наяву: хён обнимает своего младшего по-настоящему, отказываясь отдавать того на растерзание в лапы судьбы. От его рук не согреться, не нащупать ту малую горсть тепла, потому как «спасающий» сам нуждается во спасении.
Не почувствовать мягкость кожи, ведь она спрятана не от другого человека, а от смертоносных морозов — но младший точно может вспомнить, каково наощупь тепло, когда оно становится осязаемым. Он клубится, льнет ближе, как котёнок, не чувствуя сквозь толстые слоя одежды биения ни чужого, ни даже своего сердца — но точно зная, что то нескончаемо и бесповоротно стучит сильнее, когда находится ближе к другому.
Ближе к нему.
— Поговори со мной. Только если мы будем все время поддерживать диалог… Нам будет хотеться спать меньше, ведь так? — привычно мужественный и глубокий голос выдаёт сильную усталость: его тело борется, но тоже продолжает остывать.
— Так… — звучит истощенно от младшего, а к голове начинает постепенно подступать не только кровь из-за смененной позы, но и осознание: он только что чуть не заснул.
А сон — верный приговор для самого себя в новом мире. В принципе для любого, кто пока ещё остался живым на земле, где жизнь больше не поддерживается. А кто вообще на ней кроме них остался?
Если бы не старший, то не было бы уже и его…
Лучше бы умер сразу — одним из первых, а не последним. Тогда бы самым страшным была не участь гадать, кто из них продрогнет быстрее. Безоблачное небо над ними ныне похоже на издевательство. Там вообще кто-нибудь есть? А если вдруг кто найдется… Не хочется, чтобы над ним смеялись вот так, свысока и с иронией… Это он, находясь очень низко и безнадёжно, хочет взахлёб не реветь, а истерично хохотать над тем, что везение запрыгнуть в правильную шлюпку свелось к тому, что обо всём он теперь жалеет.
— Попробуем построить планы на Рождество? — всё продолжает попытки отвлечь хён, ласково поглаживая по голове. Как будто в теории всё вполне может обойтись, и где-то там существуют люди, которые прямо сейчас идут им на помощь. Вот, ещё осталось подождать совсем немного, и они вот-вот отпразднуют Рождество за тёплым обедом. — Что бы ты хотел?
А, хотя.
— Я?
Не обо всём.
— Мгм.
Он не жалеет, что попытался спастись, выбрав тем самым верную гибель — потому что встретил здесь, на финальном аккорде, звучащем от потухающей планеты, своего хёна. А может, если бы замёрз сразу, за всю свою жизнь так бы и не понял главного. И чего же он может хотеть теперь, уткнувшись щекой в его грудь и ощущая пальцы, спрятанные в перчатки, на своих напоминающих солому волосах? Хён по-прежнему видится ему частью воспоминаний, которые так же, возможно — лишь выдумка разума, который за что-то цепляется перед смертью. Возможно сейчас здесь, в ледяной пустыне, юноша остался наедине с собой.
Но, в таком случае — пусть он не узнает этого до самого конца.
Наверное, сейчас может думать только об одном: чтобы кто-нибудь был обречён точно так же, как он сам. Звёзды держатся на небе прочно, будто прилепленные — так и их тела, остывая, останутся намертво вросшими в ледяные покровы, пронизанные кристаллами. И это тоже теперь будут небом для кого-то другого, кто будет смотреть на них с далеких планет, как они сейчас смотрят на те точки на чёрном фоне. Потому что они тоже покажутся высоко. А может они будут для тех, других — не небесными, а морскими звездами? Мальчик с грустью улыбается: это потому, что все люди теперь на дне. Вот бы они с хёном не были морскими. Настоящие звёзды же прилеплены надежно, но. Вот бы, сами став свободными, они напомнили ему, что такое…
Полёт и надежда впридачу.
— Я хочу…
Триста третий день с тех пор, как земля начала остывать. Корни осветленных волос отросли ровно на пятнадцать сантиметров.
Им нужно, чтобы за ними пришли — чтобы другие выжившие вернулись на землю, искать оставшихся. Но, впрочем, даже толком неясно — есть ли выжившие вообще; может те люди, что покинули планету, не сумели прижиться на орбите. В снегах-то выживать больше года заблаговременно покажется чем-то из разряда невозможного, а потому никто из двоих, нашедших приют в друг друге на краю света, напоровшегося на свою пропасть и конец в начале третьего тысячелетия — не надеется на то, что люди когда-либо вернутся сюда снова. Хотя бы временно.
Хотя бы просто за ними.
— Я хочу увидеть…
Ах, какая жалость — все звёзды на сегодняшнем ночном небе держатся слишком прочно, будто прибиты гвоздями и не собираются падать. А разве человек может влиять на небо?
—…звездопад.
Но все-таки желания имеют право остаться просто мечтами — оттого и может загадать абсолютно любое.
— Звездопад? Это твоё желание?
— Да…
— Я обязательно тебе его покажу.
смертельно кристалльно чистые, ангельские, янтарные глаза…
Конец и начало жизни, рассвет и закат, дожди и засуха, цветение и увядание, жестокость и благосклонность, война, что нужна ради мира, и рабство, что нужно ради свободы. Чьё-то невежество ради власти и силы другого. Раскалённый океан лавы и целый ледяной шар в таком же ледяном космосе. Вселенная достигает своей гармонии, когда рождает их столь прекрасными и.
Оно не настигло никого.
***
«Вход в атмосферу. Готовьтесь к удару»
Предупреждение о скорой посадке, что окажется не из самых мягких и лёгких, всплывает на экране пилота. Мужчина в специальной чёрной термоформе, защищающей тело от резких падений температуры, проверяет, прочно ли сидит шлем, левой рукой, а правую возвращает на руль. По кабине вновь разносится звучащий из динамиков женский голос — не роботический.«До приземления меньше минуты»
Под их ногами — поверхность земли, что с каждым мгновением иллюзорно становится всё больше, по мере приближения. Вот-вот приземлятся — спустя почти год с тех пор, как навсегда оставили свои дома позади. Оба мужчины сглатывают ком в горле, переглянувшись и без лишних слов поняв, о чём думает любой из них. Планета, которую прежде величали зелёной… От неё отныне ничего не осталось — с этой высоты или ближе, с любого угла заметен только бесконечно белый цвет, в котором утонуло всё бывшее прежде родным. Планета оказалась для них чем-то гораздо большим, чем шар с территориями, разделенными на страны — всё это когда-то было человеческим домом, каждый её уголок. А теперь на целой орбите не осталось места, куда бы люди могли пойти. Отныне с погибелью всего живого ассоциируется никак не тьма и пустота, а зимняя струшка и её оттенки. Огромный зелёный шар, третий от Солнца — побелел. — Считаете, что здесь остались живые люди? — перебивая звучанием своего голоса повторяющееся пилакание аппарата, с сомнением интересуется младший коллега. — За это время… — а его старшему коллеге лучше и вовсе не думать об отсутствии шанса найти в этом морозильнике хоть одну живую душу. Иначе зачем они сюда прибыли? На самом деле и сам знает, что лишь для того, чтобы похоронить последнюю надежду, но: — Вместо того, чтобы задавать вопросы, лучше позаботтесь об аптечке. Она может нам пригодиться. — «Внимание!» — вновь доносится голос из двух раций одновременно. — «На этот раз — это наша последняя поисковая миссия. Помните главные правила и берегите своё тело. Спустившись, ни при каких обстоятельствах не тратьте время впустую, не тормозите и не задерживайтесь. Найдите выживших и срочно возвращайтесь назад. Так быстро, как только сможете.Если опоздаете хоть на немного — замёрзнете насмерть.
Небесное судно, что прежде кружилось где-то на орбите, постепенно набирает скорость, преодолев последнюю ступень атмосферы — с бешеной силой устремляется к снегам, которые укутали землю. Пилоты закрепляют последние из ремней, опускают рычаги, готовые покинуть кабину. — «Тридцать секунд до приземления, приём! Повторяю — ищем только выживших. Точки посадки визуально обозначены на земле», — диспетчер подразумевает отметки в виде красных квадратиков, нарисованных на экране; на это обозначение и держат путь пилоты. Им выступает крыша многоэтажки, которая когда-то использовалась для посадки вертолётов. — «Готовьтесь к удару! Готовьтесь к удару». Снег, разлетающийся на множество метров в стороны, напоминает летящий вверх, замёрзших водопад. Снежинки, что не так давно спускались вниз во время очередной вьюги, снова оказываются вознесены в небо — и точно так же падают обратно к земле после небольшой прогулки. Посадка действительно оказывается из жестких, однако один из свежих сугробов несколько спасает ситуацию, и совсем скоро пилоты, оставшиеся в сознании, добираются до поверхности. Где-то под шасси, в снегах скрывается разметка. Запасной люк на потолке самолёта, припорошенный навалившим от удара снегом, оказывается откинут, а из кабины наконец выбираются двое. — Вот дерьмо, — ругается младший пилот, проводя по корпусу самолёта ладонью, спрятанной в перчатке — и мелкие кристаллики льда, нарастающие за считанные секунды, не получается смахнуть до конца. Они блестят, как бриллианты, переливаясь вспышками, однако красота обещает быть не иначе, как смертельной. — Я знал, что времени мало, но не ожидал, что настолько. Это не обыкновенный лёд. — Поэтому давайте поторопимся, — подгоняет его старший, ощущая, как кружится голова. И тут же срывается с места. Но его останавливает голос напарника, который, осматриваясь, высматривает кое-что в совсем другом направлении: — Посмотрите, командир… Там… Там что-то есть. К счастью, на вечном белом отлично видны любые выделяющиеся по цвету фигуры. — Там люди! А дальше всё происходит как в замедленной съемке, больше напоминая фильм — так случаются наяву события, в возможность которых никто не верил. Не верили и они, что… — Здесь есть один живой! Мужчина! Пилот почти что падает на колени перед завидевшимся перед ним силуэтом, который действительно оказывается человеком. На камере с тепловым спектром на этой промёрзлой крыше он единственный выделяется красноватым оттенком. — Приём, — хватается за рацию пилот, успев проверить его дыхание, — здесь есть живой человек. Он дышит, мужчина до тридцати лет. «Приём», — отвечает женский голос. — «Здесь ещё кто-нибудь есть?» — Забирай его и поднимайся! — рявкает в сторону напарника, что пытается привести в чувства ещё дышащего брюнета, пока сам чувствует, как кристаллики пожирающего всё живое льда цепляются за его ботинки и начинают туда врастаться, поднимаясь по телу вверх. Опасно. А времени на таймере обоих всё меньше. — Но здесь есть ещё один человек, — шепчет младший пилот. — Больше никого, никого… — отвечает в рацию диспетчеру обратное, игнорируя напарника старший. — Немедленно оставь мёртвое тело, Нишимура! Оставь! Мы должны сразу возвращаться. В центре крыши многоэтажки лежит два тела, явно замерзших в попытке согреть друг друга — взрослый мужчина и тот, что помладше, гораздо меньше габаритами. Они застыли подле друг друга, крепко держась за руки. Вполне возможно, что не так давно вышли сюда, получив сигнал, который перед началом последней поисковой операции засевшие на орбите люди отправили из космоса на ледяную планету — ждали на поверхности, туда, куда кристаллы льда, поглотившие все нижние этажи, не успели добраться. Один из обнаруженных всё ещё немного румян, несмотря на бледность, с густыми чёрными волосами, на которых застыл рассыпавшийся снег, и кучей родинок на лице, часто дышит и хмурится, словно ещё не выпал из реальности насовсем, а только замер на смертельной грани засыпания. А вот второй выглядит совсем иначе, менее многообещающе… Может, не так уж и сильно пилоты опоздали? Надежда разрастается быстрее, чем что бы то ни было ещё. — Мужчина, придите в себя, — видя, как один из двух замёрзжих (единственный не насмерть) шевелится, хмуря густые чёрные брови при звучании чужих голосов, спасатель трясёт того за плечи, приподняв над окаменелой во льдах землёй. В итоге он заставляет того расцепить ладонь, которая сжимала вторую, уже находившуюся за гранью трупного окоченения. Хён младшего пилота прав в том, что второе тело стоит оставить, как бы бесчеловечно то ни было: сердце не бьется, он не шевелится и остыл, а в отличие от брюнета, что покрепче и намного живее цветом, весь вовсе фиолетового оттенка. Губы не отличить от полупрозрачного лица. Было бы неплохо привести в чувства ещё живого и заставить идти самостоятельно, но то кажется невозможным. — Мы заберём вас с собой. Эй, там!***
— Он ого-го какой! Слухи не врут. — А я лично его видела, так-то. Завидуешь? — И что, это правда? — Да! Красивый, словно сама зима. Медсестры переговариваются за комнатой, скрытой жалюзи. Некоторые, даже самые старшие и серьёзные, держащие папки с информацией разных пациентов — полностью теряют своё профессиональное лицо, когда, собравшись в минигруппку (как хулиганки-старшеклассницы в своё время собирались у школьных ворот, сталкерить местных парней) — пытаются что-то высмотреть внутри закрытого помещения. Периодически изгибаются, заставляя свои позвоночники приобретать самые невероятные формы — и всё в попытках хоть что-то разглядеть. Кто знает, может, под правильным углом расстояние от одной складки жалюзи увеличится, и они что-нибудь рассмотрят внутри самой палаты? — Тогда и неудивительно, что она его не тронула, — добавляет одна из коллег, поправляя очки. — Зима? Что значит не тронула? — Говорят, что этот человек пробыл на земле дольше кого-либо ещё после великого оледенения! — выставляет девушка палец вперёд, делясь информацией, которая, на деле, далека от секретной. Просто болтать налево и направо — совсем уж не входит в обязанности медсестер. Этого парня спасли единственным, причём во время последней миссии по поиску выживших на земле. Больше туда летать никто не будет — незачем спустя целый год тратить драгоценное топливо и немногочисленную технику. На такой температуре и ловить толком нечего, а последняя миссия шокировала тем, что её всё-таки решили одобрить. Видно, что всё же не зря: вот так приземлились и сразу обнаружили живого, чтобы потом в тот же миг улететь. Что это, если не сказочная удача? Парню несказанно повезло, а по прибытию на станцию, парящую на орбите, он вовсе прослыл легендой — ведь оказался последним выжившим. И правда — как в книге. А местные медсестры такое просто обожают. — Ва… Звучит, как крутая легенда из манхвы! — Но это правда. Все похожи на серых мышей: одеты одинаково, ходят в одной позе и даже реагируют на какие-то вещи, как будто в своё время их клонировали, а не спасли с замерзшей планеты. Тем не менее, даже подогнанными под стандарты, они выделяют несколько старших врачей, чью красоту не скрыть ни под халатом, ни под хмурыми тапками-лодочками, ни под перетягивающей сосуды на голове прической «конский хвост». — Мне кажется, что он самый красивый мужчина на нашей орбите. Однажды на орбите — больше никогда не на Земле. — Дурочка, — хохочет очередная, — в таком случае наша онни — самая счастливая, что ей достался такой пациент, — говорит она как раз об одной из известных своей очаровательной внешностью девушке. — А они подходят друг другу… Ах, хотела бы я тоже родиться красавицей и быть столь талантливым врачом, как она, чтобы мне в пациенты доставались такие красавчики! — Не сильно далеко ушли ваши амбиции, — слышится из-за толщи стекла приглушённое, но всё ещё достаточно громкое. — О боже, — дергается несколько девушек сразу, потому как по ту сторону прозрачного окна в стене стоит та самая, которой перемыли все кости на пару с новым пациентом. — Что это ещё за столпотворение? Чем вы тут занимаетесь? — выходя из палаты, хмурит брови высокая длинноволосая шатенка, та самая упомянутая выше «наша красавица онни», которая только что подняла жалюзи и рассекретила слетевшихся на сплетни, как на огонь мотыльков. — А ну кыш отсюда! Мешаете людям работать и вгоняете пациентов в стресс своим сталкингом. Мы здесь не на показе мод, чтобы все всех обсуждали, знаете ли. — Мы никого не обсуждали! — Честно-честно, — кивает в догонку одна из девушек, а сама успевает заглянуть за плечо разгневанной шатенки, в сторону палаты, и видит то самое… Челюсть картинно отвисает, а глаза загораются — последние толики здорового ума останавливают её перед тем, чтобы не вытянуть палец и не запищать, что в палате находится буквально самый красивый мужчина, которого она видела в своей жизни, и сплетни (о которых они знать не знают, разумеется) ни о чем не врали и не преувеличивали. Он ещё и очнулся спустя несколько дней бессознательности! Бледная кожа, цветом (пускай то и не здорово, а парень объективно в достаточно болезненном виде из-за обморожения) сливающаяся со стенами, россыпь родинок в самых случайных местах на лице (что опять-таки, чертовски завораживает), острый тонкий нос без неровностей, идеальный подбородок, широкие плечи, волосы темнее чёрного, длинные пальцы, которыми он их нервно поправляет, глядя в пустоту или как минимум не существующую в поле зрения медсестёр точку, как завороженный… Ах… Такой загадочный. Как же не на показе мод, когда тут такое чудо? Понятно, почему онни желает, чтобы это досталось только ей в любование. — Кыш, я сказала! Жалюзи вновь оказываются опущены, а медсестры обиженно бьют копытцами, глядя на закрытую на щелчок дверь. — Злюка. — И жадина. — Наверное онни дева по знаку зодиака, такая заносчивая и строгая… — Она родилась в сентябре, по-моему. — Интересно, а тот красавичк, наверное, зимой. Ему бы подошло. Девушка, расправившись с непоседливыми и назойливыми, как мухи, коллегами — стряхивает руки от невидимой пыли (ведь говорить с ними всё равно, что возится в сухой грязи), возвращаясь к пациенту. У его койки всё та же надпись, которую она выучила наизусть ещё до того, как пилот Нишимура на пару с пилотом Ли притащили его окоченевшее тело с земли последним. Поэтому сплетни о нём ничуть не врали, но тем не менее. Надпись над койкой: Пак Сонхун — 2202 год рождения (29 лет), восьмое декабря. — Вы их простите, — говорит она вдогонку, когда подходит, чтобы отрегулировать аппарат, которого мужчина на земле наверняка ни разу не видел; его придумали уже на орбите, как более эффективную замену для капельницы. «До конца ввода инъекции пятьдесят минут» — тараторит робот. На экране прибора высвечиваются надписи жёлтым почерком, оповещая о том, что мужчине ещё какое-то время придётся терпеливо просидеть на месте. Хотя по его виду и не скажешь, что ему есть, куда спешить: ничего здесь не знающий и мало понимающий, что происходит, с самого момента пробуждения он сидит на месте смирно, послушно выполняет поручения медсестер и… Просто пялится в стену. Однако с его попадания сюда прошло всего несколько дней, а с прихода в полное сознание и часа не стукнуло — названный Сонхуном по-прежнему продолжает периодически отключаться. — Вы постоянно теряете сознание, — оповещает девушка, — но это нормально. Ваш организм пережил сильный стресс на Земле, и ему ещё предстоит время, чтобы привыкнуть к давлению в космосе и нормальной температуре. Вы будете продолжать чувствовать слабость и внезапно проваливаться в сон, но это будет происходит всё реже, и вскоре вы ощутите себя, как дома. Как дома. Но возможно ли такое здесь? Некогда молчаливый, на контакт Пак начинает идти не постепенно, а неожиданно — причём прямо сейчас. На её бейджике написано лаконичное имя, на что ему и удаётся обратить внимание, выхватив глазами, когда она не успевает договорить, объяснив: они находятся на огромной космической станции, в которой приют нашли тысячи спасённых людей. Только вот они, в отличие от Сонхуна, не проходили ни через какие коммуны, а были забраны с земли сразу, и находятся здесь уже давно. — Чан Вонён, — читает вслух бледный, как труп, и еле держащийся в вертикальном положении, мужчина, из-за чего заставляет девушку вздрогнуть так, как будто она встретила давнего знакомого. Неужели он заговорил?.. На деле же ничего подобного — знать друг друга не знают, а реакция Вонён такая, как будто узнали друг друга друзья детства. — У вас хорошее зрение, — нервно смеётся она, смело подойдя ближе, чтобы поправить какие-то провода у его запястий. Сонхун молча наблюдает за действиями, заставив девушку напрячься и вести себя более неловко, чем она привыкла. А сбивает с ног окончательно вопросом: — Можно я поинтересуюсь у вас кое-чем важным? — молвит он прямо над ухом. Заставляя замереть. Она медленно поднимает голову в удивлении, в глубине души радуясь тому, что, постоянно кашляющий и подающий мало признаков, свойственных живому человеку, он наконец чем-то интересуется. Чуть не умерший от обморожения — правильно делает, что отогревается постепенно. — Да?.. — осторожно интересуется девушка. — Мне, к сожалению, не известно всего, но я постараюсь вам ответить. Но воодушевлённый блеск в её глазах встречает серьёзный взгляд чёрных очей, которому сейчас совсем не до флирта и лёгких шутливых бесед. — Где второй человек, который был со мной? — Что, простите? — Со мной был второй человек, — настойчивее повторяет Сонхун, резко переводя на неё напряженный взгляд, с напором которого любому было бы трудно справиться. Однако Вонён выдерживает, и, позволяя огонькам в глазах за мгновение погаснуть, черствеет. Она в миг переключается — отвечает чёткое, как по протоколу: — Там были только вы, — холодное, как сама зима. — Нет, — но Сонхун так легко в это не поверит. — Из живых, я имею в виду. — Вы же лжёте, — хмыкает он в надменности. С какой стати медсестра решила ему лгать? Разве это может принести ей хоть какую-то выгоду? Воспоминания Сонхуна смутные и протёртые, как надпись на конверсах со времён школьной скамьи, но отнюдь не отсутствующие. Словами о том, что на крыше был один, его не заткнешь. — Смерть второго молодого человека была констатирована нашими пилотами, можете быть уверены, — всё-таки признаётся девушка, но от этого её тон не становится эмоциональнее. Следует лишь твёрдое умозаключение: — Ошибки не было. О том, что никого кроме Пака и не думали спасать. Пускай брюнет держится, по мелочам легко прочитать истинное состояние — знаки повсюду. — Почему вы не привезли его с собой? — кулаки Сонхуна, к кистям над которым идёт тысячи маленьких проводков, перекачивающих жизненноважные препараты, сильно сжимаются, из-за чего набухают и истерзанные заливами веществ вены. — Хотя бы… — он скрипит зубами до мелкого хруста, крепко их закусывая, когда понимает, что не сможет продолжить без дрожи в голосе, сказав это: —…похоронить, как человека… Уже сейчас Пак знает, что не просто не поблагодарит этих людей за своё спасение, но ещё и никогда не простит. Потому что они забрали его одного. — Поймите, — явно раздражённая чужой реакцией, отвечает она так же резко, сама того от себя не ожидая, — на воздушном судне, которое вас перевозило, не так много мест. А на орбите вовсе не миллионы квадратных километров пространства для того, чтобы кого-то хоронить. Мы не могли поступить иначе, когда был отдан приказ забирать только живых. — В таком случае вы должны были забрать только его. Вонён почти что давится воздухом — на деле выходит такой же пассивно-агрессивный смешок и вскинутая бровь на закуску. Честно сказать, Сонхун шокирует такими вот претензиями, когда другие пилоты, которые как никогда важны в космосе, рисковали жизнью и немногочисленным оборудованием, чтобы его оттуда забрать: они могли больше вообще не предпринимать попыток, и ногой не ступать обратно вниз. Однако Паку улыбнулась сказочная удача, его спасли. И что теперь? После всего этого чуда и судьбы, что улыбнулась ему во все тридцать два или сколько у неё там зубов — он жалуется на то, что забрали не того? Совсем сдурел, что ли? Больше всего Вонён ненавидит неблагодарных и зазнавшихся, но отчего-то кажется, что в отношении этого холодного принца всё не так просто — мужчина имеет какие-то веские причины, чтобы считать, что оставшийся там, внизу, человек заслуживает жизни больше, чем он сам. Но какие? Или он просто сумасшедший? Вонён искренне хотелось бы узнать, чтобы перестать злиться на выжившего вот так сходу, потому как и осуждение без знания всей правды и предистории — не совсем гуманно. — Почему вы считаете, что забрать мёртвое тело в тепло было важнее, чем спасти ваше, ещё живое? — каким-то чудом разозлённой девушке удаётся сохранять субординацию и толику необходимой вежливости, когда она сталкивается с подобным нахальством. Однако, когда со всем смирился ещё там, внизу, о своём спасении Сонхун не просил. Он, совершенно не считая себя ни грубым, ни в чем-либо виноватым, медленно поднимает на неё глаза вновь, отвлекшись всего на пару секунд. И в них она, вопреки ожиданиям, не находит ни толики сомнения, а лишь полную уверенность в собственной правоте. Потому что… Сону… Сердце ещё не разорвалось до конца только потому, что не поверило в это ни на йоту — нет, он не мог умереть. Сону, который грустил и одновременно радовался о смерти всего живого, будучи самым гармоничным, добрым и нежным человеком из всех, кого Хун только знал… Он не заслуживает того, чтобы валяться в снегах — брошенный, всеми забытый, холодный и одинокий. Нет-нет-нет, просто не может быть такого, чтобы он остался там без Сонхуна. Пак сильно жмурится, смаргивая слёзы, не позволяя им подступить, хотя его глаза заметно краснеют, поблёскивая. Все эти дни, проведенные в полусознании, он точно так же не верил. Как не верит и в слова всех, кому задавал один и тот же вопрос: неужели я был единственным, когда вы меня нашли? Точно помнит, как обнимал его, как они разговаривали, чтобы не заснуть, постоянно проверяли друг друга, строили планы и давали обещания в надежде сохранить стимул к шаткой попытке выжить, тогда как на деле согласились остаться в снегах вдвоём, а дальше… Только бессмысленная темнота. Пришла вьюга и Пак помнит, как сознание покинуло его, когда тело не выдержало. Он заснул первым, дурак… За это остаётся лишь себя ненавидеть. Потому что остаётся только гадать… » — Я хочу умереть раньше всех своих любимый, раз уж никому из нас не суждено жить вечно. — Не переживай. Я сделаю всё, чтобы тебе не пришлось наблюдать за моей смертью» Боги. Сонхун сокрушается, закапывая лицо в собственные крупные, пересушенные на холоде ладони. Что произошло с Сону дальше, пока он не видел? Звал ли он его? Пытался ли привести в чувства? Или заснул следом сразу же? Сильно ли он плакал?.. Страшно воображать его страдания, панику и растерянность, которая наступила, когда он остался наедине с собой и не реагирующим ни на что телом хёна, даже на секунду. Сонхун вот-вот сойдёт с ума от всех этих додумок. — Сонхун-хён. — Мм? — В мире, получается, больше не существует ни собак, ни кошек? — Мм, — и на этот раз положительно. — Не говори так, убеди меня в обратном. Потому что это слишком грустно, чтобы быть правдой. Пусть Сонхуну тоже соврут о том, что случившееся не правда. Не может быть так… С Сону, который любил кошек и собак одинаково, с Сону, который не знал, как относиться к своей жизни ни до конца света, ни после, но продолжал её беречь, потому что та несмотря ни на что казалась даром Небес, который безумно легко потерять… С Сону, который подбирал по зданию золотые монетки, что после всемирного обморожения давно обесценились, Сону, который твердил о том, что Сонхуну не хватает здорового эгоизма, мол, пусть хён берёт пример с нарочисто зазнавшегося младшего-эгоиста, а сам лез на рожон. Веся меньше шестидесяти килограмм, костями бросался под чужие кулаки, не боясь повредить прелестное лицо, лишь бы не досталось хёну. С Сону, который предупреждал, что ему медведь на ухо наступил и от слуха только слово, а потом пел старшему в промерзшем холле с прорванным над головой потолком — самым милым и пронзающим струны души и сердце стрелами, голосом. С Сону, который писал и зачитывал вслух стихи, веря откровенной лжи Сонхуна о том, что в них, где не было ни одной римфующейся строчки, классные рифмы, потому что старшему он хотел верить. С Сону, чьи прикосновения единственными казались искренними и не были противны. С Сону, которого Пак постоянно просил погладить по лицу ещё, как умел только младший, потому что лишь обласканный его тоненькими пальчиками, Сонхун мог спокойно засыпать, даже зная, что рискует не проснуться. Пак закрывает глаза ладонями, пряча лицо в их холодной ширине. Зачем человеку нужно сердце, которое способно разорваться на жалкую стекольную пыль, которая впивается во внутренности (и её не способно извлечь) ещё при жизни? Всё это время глядя с Неба над ними смеялись не Боги, а люди с орбиты. — Как человек… — замечающая эту странную реакцию Вонён переходит на шёпот, рассматривая рассыпающегося на мелкие осколки пациента: тело здесь лечить придётся в последнюю очередь, когда непомерной для поднятия задачей окажется душа. —… Как человек, — повторяет она, — может значить столько, что перекрикивает ваше существо своим собственным? Все мы ручаемся сами за себя, понимаете? — ах, где-то эти слова Пак уже слышал. — В мире, нашедшем своё окончание, уж тем более. Вам нужно восстанавливаться, господин Сонхун. Примите неизбежное и придите в себя. Возьмите же себя в руки наконец, — повторяет девушка более рьяно. Однако Сонхун не может. Самое главное — Сонхун не может вспомнить ни того, что было «до», ни того, что случилось «после». Кем он был прежде, кем он стал позже, чем жил, какое место в обществе занимал, как попал туда, где встретил новое, и как покинул старое — всё будто стёрли подчистую, как ладонью смывают наведенные помадой надписи на стекле. И вся его не столь короткая жизнь словно началась не с нуля, когда младенцем впервые закричал, появившись на свет, а уже с более серьёзного возраста. Когда он впервые открыл глаза и увидел нечто по-настоящему священное. Ким Сону. Настоящая жизнь взяла своё начало с того самого момента, когда он впервые стал свидетелем того, как хрупкий мальчишка, который мог бы улететь от одного удара, смело, не «не задумываясь» о последствиях, а «зная о них от начала и до конца, но всё равно, именно вопреки всему» отважно закрыл его своим телом, стоя перед целой группой достаточно крупных мужчин.тогда. триста дней назад.
Причина изгнания — кража. Теперь на лбу Сонхуна она окажется невидимым клеймом, после которого ни один человек не отнесётся к нему нормально и без подозрения. И, возможно, даже заслуженно (если он действительно что-то своровал), однако не до такой же степени, чтобы отправлять на верную смерть… С тех пор, как Земля замерзла, прошло не так много времени, однако выжить снаружи без специального снаряжения уже было невозможно. А молодого мужчину выставили в одной тканевой рубахе, что была велика по размеру и свисала даже с его широких плечей, и в ночных штанах. На босую ногу. Коммуна, собранная из выживших. Ограниченное количество нагревающих помещение баллонов, и хотя бы попытка воровства стоила жесточайшего из наказаний. После тотального обморожения Земли, из-за которого погибло почти всё неподготовленное население — воровство стало наихудшим из преступлений. А потому за него выставляли наружу — на улицу, где двадцать четыре на семь валил снег, а температура с каждым днём падала всё ниже. Ветер воет из всех щелей, пока босые, окровавленные пятки, множество раз протоптавшиеся по стеклу (которое осталось от разбитого каркаса украденного баллона) ранее, стоят на белом снегу — окрашивая тот в соответственный цвет. Снег валит на полную силу, пока тот, кого вытолкнули по факту за борт — просто стоит, не двигаясь, словно принявший свою участь. Как будто только и ждёт, что дверь за ним вот-вот закроется навсегда, перекрыв путь обратно в тепло; и он в конце концов закончит в роли одного из замёрзших на улице, пройдя километр-два в бессмысленных скитаниях и таком же поиске укрытия там, где его уже не сыщешь. Глупо пытаться что-то сделать, когда контролирующих порядок (своего рода местных полицейских, пусть происходящее и является самосудом) — семеро, а он один. Так оно и есть, но только не для мальчишки, который появляется из ниоткуда и, перепрыгивая порог после того, как буквально проползает сквозь щели между мужчинами, замирает босиком на снегу — перед Сонхуном. Он не кричит и не пинается, но угрожающе размахивает руками, стоя перед вытолкнутым на снег спиной. — Кто дал вам право выбрасывать человека на улицу?! И удивленный Пак даже не успевает разглядеть его лица — видит только затылок. — Зачем нам нужен отброс? Не он первый, не он последний. Ты что, сам желаешь к нему присоединиться? — Вы не можете так поступить с ним! — Опиши хотя бы одну причину, — почти что рычит мужчина в центре. — Кормить лишний рот, который потребляет больше запасов, чем ему дозволено! Всё это время Сонхун неотрывно смотрит на белесую, как снег, макушку сверху вниз — парень значительно уступает в росте и как-то странно отзывается осознание о том, что это он защищает Пака со своими-то габаритами, а не наоборот. Откуда в этом стройном тельце, столь же сильно дрожащем на морозе, столько смелости? Она приходит не от отсутствия страха, вполне. Просто она такой силы, что способна этот страх перебарывать. — Он полезен! — вопит блондин. — Он очень полезен в лаборатории! Вы не можете выставить его наружу, этот человек нужен нам для разработки новых обогревателей… — А ты кто такой? — Я? — возмущенно дергает головой блондин, скалясь. — Да как вы можете не знать меня?! — и всё звучит так быстро, что Сонхун сам не успевает понять, что за чертовщина здесь происходит. — Я Ким Сону! И у вас будут огромные проблемы, если воспротиветесь моим словам!***
Воспоминания Пак Сонхуна такие дырявые — половина потерта до потерянных реплик, а в большей части кадров видны лишь глаза.
Но, пожалуй, это главное из того, что можно было запомнить.
— Запомни, Сонхун-хён, — с расстановкой протягивает недавно забравший старшего с холода Сону, внимательно и без страха глядя этому луковому горю в глаза, — ты должен быть у себя на первом месте. Всегда. Никакой жертвы ради других. Люди этого не ценят, понятно тебе? Это, наверное, главное, что Ким хотел донести и будет пытаться выдалбливать в чужую голову до конца. Однако у брюнета, рассматривающего комнату, в которой мальчишка живет один — достаточно своих мыслей. Первое, что интересует Сонхуна — откуда этот парень знает его имя? Второе — на кой черт притащил в свою комнату? Ах, точно, не менее важное — спас-то зачем, ныне читая странные лекции?.. — О чём это ты? Пак водит глазами туда сюда, как последний болванчик, пока парень, которого тот встретил впервые в жизни буквально с десяток минут назад пытается что-то ему доказать. В комнате этого блондина чистота такая, что невольно начинаешь чувствовать себя самой грязной частью интерьера. Парень очевидно любит минимализм, нарушаемый хаотично расставленными растениями (это единственное, чего здесь много). Глядя на то, сколько в его комнате бесполезных фикусов, которые обречены на ещё более скоропостижную гибель, чем люди, до наступления вечной зимы он явно был Earth friendly, а зеленый — его любимый цвет. Раз притащил Сонхуна на место нового потенциального цветка, усадив на край кровати, паренек не против пополнения. На дворе белый апокалипсис, но прячась в относительно безопасном месте Ким зачем-то поливает своих зелёных друзей, нося воду набранной в ладошках, причём прямо перед Сонхуном, когда тот только оказывается вхож на его территорию. — Это же ты соврал ответственному про то, что украл газовый баллон? — однако совсем скоро становится ясно, что этому белобрысому не занимать наблюдательности: он та самая тёмная лошадка, которая остаётся незаметной, но смотрит в оба и знает о чужих секретах больше, чем те, кто их хранит. И на этот раз, устав церемониться, мальчишка спрашивает напрямую: — Зачем ты это сделал, придурок? Сонхун, кстати, раньше не замечал его в коридорах и на общих сборах. Как-то тот не бросался в глаза. Подумать только — как столь яркое и писклявое пятно могло остаться незамеченным? Наблюдая за тем, как Сону ходит по своей комнате туда-сюда, явно в поисках чего-то, Пак наконец соглашается заговорить по-другому. Что-то внутри подсказывает, что врать дальше бессмысленно, и он наконец выдыхает, будто сбрасывает с плеч огромный балласт — как минимум одну ложь, которая делала из него человека хуже, чем он является на самом деле. Только вот вопреки тому, чтобы произнести «как славно, что ты не поверил», язык зачем-то поворачивается в сторону: — Это правда был я, — поворачивается к нему Хун, — я и есть вор баллона. Что ж, врать он не умеет. — Тогда на кой черт он тебе сдался, ответишь? В коммуну ведется жесткий подсчет ресурсов, ибо запасы не бесконечны. На каждого человека выдают по-одному баллону, а Сонхун, имея собственный нерастраченный, зачем-то стащил второй? — На всякий случай прихватил. — На всякий?! Блондин хмурится, будто уже готов распустить руки — как же можно продолжать гнуть свою линию, когда уже допёр до того, что тебя раскусили?! То-то же и оно. Мальчишка понимает, что кадр напротив него берёт вину на себя, чтобы защитить кого-то гораздо слабее. Только вот из-за этого его же самого чуть не выставили на улицу. От самосуда в этой коммуне ни у кого нет иммунитета. — Я знаю, что не ты, — поэтому и хочется прочистить ему мозги. Эти жертвы «во имя» того не стоят; оттуда и незваная лекция про необходимость эгоизма, в условиях апокалипсиса заботы о себе в первую очередь. — Можешь врать кому угодно, но только не мне. Потому что подставу я просекаю сразу и начинаю только сильнее злиться. Ладно? — Ладно, — пожимает плечами Сонхун, ловко переводя тему: — Так кто ты, всё-таки? И почему те мужчины к тебе прислушались? «Я Ким Сону!» — звучало настолько величаво, будто представился сам сын президента, о котором должны знать все. Вот те мужчины и растерялись. — На самом деле, — поджимает губы Сону, — я никто. Неожиданно. — В каком плане?.. — Я тоже соврал. Но, в отличие от некоторых, звучал достаточно убедительно, чтобы они поверили без дальнейших уточнений. Говорят, что порой перед такими самоуверенными шестёрками достаточно назвать любое имя, но звуча серьёзно, — кивая собственным словам, — им не к месту и не ко времени проверять что-либо, так что высока вероятность того, что поверят на слово. Вот и поверили мне… Психология, — пожимает плечами парень, после чего наконец-то находит то, что искал. — А это… Умно, — точно так же реагирует Пак, сам не понимая, что начинает умиляться этой уверенной непосредственности. А ведь подобная ложь тоже могла многого стоить, если бы они его рассекретили. — Но ты вроде как сказал, что я полезен в лаборатории… Почему? — От балды вылетело, — и спустя пару попыток сморгнуть сухость с глаз, блондин произносит: — Если так подумать, все, кто трудятся в закрытой лаборатории — надежда на выживание коммуны. Вот я и выбрал самый выигрышный вариант, чтобы они тебя точно отпустили. Учёных, всё-таки, ценят больше всего. — Значит, ты сам не работаешь ни в какой лаборатории? — Тоже верно, — кивает Ким. — Но это не мои проблемы больше. Ах да, и ещё. Хватит заговаривать мне зубы, отвлекая личными вопросами, хён. Я и так знаю всю правду о тебе. Лучше бы ты вывалил её прежде, чем рот открою я. — Ладно, — дважды. — И? — Это был не я. — Да знаю я! — чуть громче обычного вскрикивает блондин; чаша терпения оказывается меньшей вместительности, чем казалось поначалу. — Знаю, что это был Чонвон. С какого перепугу ты решил ему помочь? Впервые на невозмутимом лице Пака появляется ещё какое-то выражение — левая бровь поднимается первой, а за ней отправляется и вторая. — Ты знаком с Чонвоном? — Я здесь задаю вопросы. — Значит всё видел? Как я говорил с ним в столовой, у своей комнаты, и как пошёл за баллоном тоже? Планировка кражи была довольно продуманной и заняла немало времени. Не то чтобы Сонхун сильно пытался скрываться, когда договаривался о помощи своему знакомому, но вряд ли бы любой другой посторонний человек, которому плевать на этих двоих, мог бы что-то заподозрить просто при взгляде со стороны. — А то. Я вездесущий, — но Ким не отрицает. — Следил за мной? Но зачем? Следить за непримечательным Пак Сонхуном… — Не тебе сейчас разбрасываться обвинениями. Я следил не за тобой, оно само так получилось. — Зачем ты спрашиваешь, если и так знаешь? Мне показалось, что Чонвону достанется больше, если его найдут. Потому, что тот мальчишка уже и так стоял на учёте глав коммуны, и при любом следующем неверном шаге оказался бы выставлен за дверь. Досье Сонхуна же было чисто как нынешние виды за окном — абсолютный белый. Просто так вышло, что за первый же краденный баллон его были готовы закопать. — В смысле меньше достанется? Тебя буквально выставили за борт! — это Сону и подмечает. — Немного, мм… Не рассчитал меру наказания. — Боже… — блондин прикладывает руку к лицу, хмурясь: уму непостижимо, как можно было идти на такой риск фактически ради малознакомого человека. — На самом деле я не стремился помогать Чонвону, — признаётся Пак, зачарованно глядя в пол, — но они перепутали меня с ним, и я просто молчал до последнего, потому что не хотел перекидывать стрелки. Сону делает вид, что верит в этот несвязный бред. В словах Сонхуна многое не сходится, и он даже не пытается это поправить, продолжая закапывать себя сам. Но баллон он и правда не воровал — всего лишь защищает Ян Чонвона, истинного воришку, до последнего. И зачем, спрашивается? — А откуда ты знаешь моё имя? — Я знакомый Пак Чонсона. Раньше мы жили в одной коробке. Друг из той компашки, значит. — Ты был его соседом? — Ага. Тогда он должен знать, ради чего Чонвон начал воровать. Пак не в курсе, какую жизнь Вон вёл до попадания в коммуну, но, кажется, не был знаком с правилами общака: он из тех, кого от рождения берегли и лелеяли богатенькие родители. Не больше восемнадцати, он не успел даже закончить выпускной класс; готовился к поступлению за границу всю сознательную жизнь, чтобы в итоге застрять здесь — где никто кроме него самого не придет на помощь. Родители были теми, кто закинул его в коммуну одним из последних, пытаясь спасти. Кажется, тогда, когда мать затолкнула его в эвакуационный автобус, в котором уже не осталось мест, они с солдатом и познакомились. Дядя с автоматом, регулировавший порядок в условиях невероятной паники, почему-то вызвал чувство доверия, а не страх — даже когда пару раз выстрелил в небо над толпой, давая понять, что набиваться дальше в автобус не получится. Пак Чонсон, тогда еще солдат на службе, что помогал перевозить людей в сохранении порядка, буквально держал школьника за шкирку, чтобы тот не выпал из автобуса — людей было столько, что двери не смогли закрыть. Наверное, именно тогда Чонвон и проникся: как цыпленок, которого, оторвав от рук матери, тут же передали следующим. Цепляться кроме как за солдата, с которым волей не волей разговорился, пытаясь успокоиться, было больше не за что. «— Я сяду в автобус, только если туда же сядут мои родители! — Они сядут на следующий, в этом нет мест. — Я точно увижу их снова?… — Увидишь сразу же, как приедешь в коммуну. — А если вы врете?.. — Тогда мне придется о тебе заботиться, а я этого, как ты понимаешь, делать не намерен». Конечно же, тогда он соврал, чтобы успокоить Вона, вот и пришлось взять его под своё крыло — всем вокруг они сказали о том, что двоюродные братья. Семья, как никак, а раз уж им повезло попасть в коммуну вместе, их не стали разлучать. Почему-то с тех самых пор, как впервые услышал эту легенду, Сонхун в нее не поверил: Вон смотрел на солдата слишком уж влюбленно, как для старшего брата. И совсем скоро мальчишка сам признался в том, что хочет спасти Чонсона-хёна не оттого, что чувствует себя его должником. «Я украду ещё один баллон, потому что он — единственный, ради кого я вижу смысл в продолжении существования» Оградить сына от конца света в высотке готовым к гибели матери и отцу, конечно, удалось, вот только до прихода сюда Яну негде было учиться методам выживания. Вот сейчас, когда подкосилось здоровое единственного его защитника, и крутится как уж на сковородке. Больным всегда нужно больше баллонов, чтобы отогреться — вот Вон и решился подкинуть его своему солдатику. — Вот оно что…Но я, почему-то, никогда не видел тебя. — По сторонам смотреть чаще надо, — фыркает Сону. Ладно Чонвон — понятна, как он подружился с Чонсоном, но. Неясно, как сложились столь близкие отношения у солдата на службе и какого-то хлюпкого паренька, но Сонхун не удивлен, что они стали соседями: за недостатком комнат во времена, когда коммуна было под завяз забита эвакуированными горожанами — всех селили куда попало, лишь бы влезли. Сейчас же Ким остался жить один — Пак Чонсона поместили в закрытую зону, до которой не добрались бы другие люди. Проще говоря, на карантин. Пока Пак старательно анализирует всю известную ему информацию, Сону лениво разматывает бинт, чтобы позволить Сонхуну ухватиться за один кончик, а самому держаться за второй, пока помогает тому перематывать травмированные стопы. Этот человек бежал, порезавшись осколками той самой штуковины, которую не украл, а переполучил от настоящего вора, с целью прикрыть того в последний момент ценой собственной шкуры. — Гложило чувство вины? Думал, что подведешь его, придя без баллона, раз пообещал? — Наверное. Не понимаю я, почему так. — Ты знал, что он украл баллон из-за Чонсона? — Знал. — Понятно. Глупая затея, потому что Чонсон уже почти замерз, и баллон ему не поможет. Да хоть триста баллонов — все равно себе зубы сотрет, пока будет стучать ими от холода. — Сону, так? — быстро переводит тему Пак. — Да. И меня не интересует, что ты не хочешь об этом говорить. Чонсон умрёт. — Я в курсе. — Тогда зачем? — Просто хотел помочь Чонвону продлить время с ним хотя бы на немного. — Зачем же так тянуть резину? — хмурится Ким, временами отвлекаясь от перевязки. Подобная жертвенность с обеих сторон его разве что возмущает. — Не переживай, Чонвон тоже его скоро догонит. Они же близко общаются. Ближе, чем тебе кажется. — Хочешь сказать, что отрицательные кристаллы льда способны передаваться от человека к человеку? Проблема Земли не только в том, что сезоны сократились до одного и наступила вечная зима — а в особенных кристаллах, которые появились из ниоткуда. Никто не знает истинных причин, люди только переговариваются о том, что это, мол, ошибка каких-то учёных, которые работали с обыкновенными кристаллами льда, известными как «положительные». Положительные кристаллы были способны таять при воздействии более высоких температур, и с их помощью было невозможно достичь поставленной перед человечеством цели. Люди желали научиться замораживать себеподобных, сохраняя им жизнь, чтобы позже размораживать. А сделать это при обыкновенной заморозке было бы невозможно. Ученые начали исследовать способы, придумали новый, решив, что им нужно добиться отрицательности ледяных кристалликов, которые смогли бы сжиться с людскими тканями, не повреждая их, и таким образом пришли к созданию монстра — добились той самой цели, при которой кристаллы прекратили таять от тепла и повреждать ткани. Они должны были плавиться под специальным веществом, но разработка того не увенчалась успехом, а чаша весов к тому моменту уже накренилась не в самую экологичную из сторон. Учёные не учли одного — не тая, кристаллы не стояли на месте, а продолжали неконтролируемо расти. Так они постепенно заполнили всю поверхность Земли, разрастаясь, как новый вид зимних сорняков, вот только смертоносных — планета медленно ушла во льда. Те, кто пережил первую волну, а это основная часть населения, не повезло: при прямом контакте льдов-мутантов с кожей они мгновенно превращались в каменные глыбы. Прямо как из легенд про соляные столбы, в которые Боги оборачивали зазнавшихся грешников. Льдам можно было противостоять физически, закрываясь от них стенами из специального материала и высотой этажей, поэтому коммуна стала укрытием для тех, кому повезло до неё добраться. Однако это не было счастливым финалом. Зараза стала вести себя, как отдельный, живой организм-паразит, поселяясь в телах ещё живых людей и животных: попадала внутрь через дыхательные пути. Медленно, но верно, «споры льдов, похожие на ядовитые грибки» развивались изнутри, не убивая их носителей сразу, но постепенно захватывая тела и даже разум людей. В конечных стадиях кристаллы добирались до сердца — убивали своих жертв ещё тёплыми, потому как температура тел была не способна их растопить, а в самом конце перекидывались и наружу, начиная цвести на коже. Этот разумный лёд ничто не могло остановить, а что самое пугающее — его главная особенность. Подобно некоторым хищникам, которые впрыскивают свои жертвами яд, лёд с отрицательным показателем затуманивал разум ещё живым людям. Он пьянил, стоило только занять большую часть тела и добраться до мозга — вызывал галлюцинации. Как правило, приятные, и именно из-за них люди не могли сопротивляться, пытаясь согреться. Жажда тепла подавлялась за счёт комфорта в холоде, и именно по этой причине большинство умирали прямо в своих кроватях, засыпая, как им казалось, мирно. Они видели приятные сны, полные счастливых событий. И больше не желая просыпаться, сами не понимали, как позволяли иммунитету терять хватку, прекращая бороться — в тот-то момент кристаллы выходили наружу, захватывая не только всё тело, но и то, что было вокруг. Именно по этой причине в коммуне многие боялись проваливаться в сон. От трупов, погибших при подобной напасти, нужно было немедленно избавляться, пока кристаллы, захватившие внутренности несчастных, не успевали перекинуться на целые этажи. Болезнь соответсвенно называли «кристаллической», и её было невозможно выявить на ранних этапах, так как ещё не развитой она чаще напоминала простуду, коей от холода тут страдал каждый второй. Однако кашель у больных становился сильнее нормального, они начинали бредить, и их, как правило, помещали в отдельные помещения ради карантина: узнать, перепутали болезнь с менее пагубным гриппом, или же это действительно она. Каждый первый не заразился этим только потому, что некоторые имели особенный иммунитет, и, даже будучи инфицированными — держались дольше. Их организмы сдерживали кристаллы внутри, сильно отстрачивая летальный исход, и, не поддаваясь галлюцинациям, боролись. Последние оставшиеся в коммуне учёные, которых спасали первыми, вывозя из замерзающих городов, работали над созданием антител, которые можно было бы пересадить к обычным людям. Верили, что однажды научатся противостоять этому. — Ещё как передаются. Иначе бы Чонсон не лежал в закрытом карцере, куда никого, кроме хитро сделанного Яна, не пускают. Чонсону не повезло. И Чонвон тоже, скорее всего, заражен. — А ты много знаешь о горе других. Хотя говоришь, что должен быть у себя на первом месте, — резко переключает тему Хун, потому как не желает усложнять. Наконец-то они заканчивают с одной из ног, — что человек по здоровому должен быть эгоистом. Мысль о том, что о других не стоит заботиться понапрасну, звучала из твоих уст, как жизненное кредо. Пак смотрит на него сверху вниз, следя за движениями. — Верно, — не поднимает взгляда Сону, упрямо продолжая противоречить собственным словам. — Оно и есть. — Но почему тогда ты сам так собой рисковал? — впервые открыто, а не из неловкости, улыбается ему Сонхун, как будто подлавливает на какой-то из слабостей, что Ким старательно скрывал. — Защищая меня. Сону вот-вот сгорит от возмущения, но скорее потому, что понятия не имеет, как на это ответить старшему. — Или это было не бескорыстно?***
станция на орбите Земли, больничный сектор.
Сотни проводков, иголок и пакетов, в которых многообещающе булькает жидкость, поступающая прямо в вену. Датчики и непонятные цифры со статистикой, меняющейся ото дня к ночи на аппарате. — Зачем все эти капельницы и иньекции? — интересуется Сонхун сухо и холодно. И надрывно кашляет через раз. — Вы, скорее всего, инфицированы кристаллической болезнью. — И вы меня не боитесь? — О, мы тоже все инфицированы, — улыбается Вонён, как будто была готова к этому вопросу. — Однако на орбите давно разработали искусственный иммунитет, который поможет людям сосуществовать с заразой. Прямо сейчас мы снабжаем вас таковым. От холода вы всё равно сможете умереть при печальном развитии событий, но вот находясь в тепле будете в порядке — после ряда инъекций наличие кристаллов в организме будет вам нипочем.***
двести десять дней назад, коммуна.
— Я больше не могу, не могу! — взахлёб ревет мальчишка, прижав опухшее от рыданий лицо к коленям Сону, что успокаивающе гладит его по голове. — Пусть он заберёт меня с собой наконец! — Что случилось? — шевеля одними губами интересуется Сонхун, найдя двоих в довольно сокрушенном виде. Чонвон воровал баллоны, потому как надеялся, что повышенный обогрев, которого лишали инфицированных, поможет Чонсону, но. Был баллон, заполучить который стоило таких рисков и усилий, или не было его — внутреннее оледенение отступило только на пару часов, а Пак Чонсон… Всё-таки умер разъедененным с Ян Чонвоном — ах, если бы от той самой кристаллической болезни. — Он погиб от жестокости трусливых людей! — выкрикивает Чонвон, но Сону крепко прижимает его к себе, чтобы тот затих. Глава коммуны принял решение навсегда перекрыть самый низкий из доступных в здании этажей, уступив его кристаллам — вот так одним махом, даже не дав шанса отделить подозреваемых в болезни от по-настоящему больных, угробил порядка пяти десятков человек. Ночью без разбора каждому ввели смертельную дозу препарата, и. Всё. — Лучше ни о чем не спрашивай, хён. Наверное, ему надо побыть в тишине и принять случившееся… — Я хочу, чтобы меня выбросили за борт вслед за ним! — захлёбывается слезами Чонвон. Чонсон был вменяем до конца — до их самой последней встречи, у него не было галлюцинаций и он не бредил, его разум не захватили кристаллы, но главе коммуны, по всей видимости, на это было наплевать, потому как на том же этаже точно присутствовали заражение с более серьезной стадией. Кто-то увидел на лестнице расцветший столб кристалла и забил тревогу, после чего решение избавиться от всех, кто находился на том этаже, было принято с рекордной скоростью. Они никого не пощадили, никого не спасли. Это нечестно! — Я должен был остаться вместе с ним, чтобы меня тоже там убили! — доносится лишь приглушенное, тонущее в ткани кимовой одежды, пока Вон утыкается в неё лицом. — Не переживай, — Сону гладит по блестящим каштановым волосам и успокаивающе постукивает по плечу, сидя на изголовье кровати, пока Ян валяется на полу, по-прежнему цепляясь за Кима. — Осталось немного. Мы все скоро умрём, Чонвон-а. Потерпи. Сонхун сидит на табуретке напротив кушетки, Чонвон же — на полу, на коленях, в ногах Кима. И он ещё не скоро придёт в себя, ведь главный смысл в его жизни потерян. Признаться честно, как был уверен Хун: ему было не понять Чонвона, ведь до сих пор он думал, что в его жизни не было человека, который значил бы для него столько же, сколько Чонсон для Яна. Не для кого было бы носить баллоны, рискуя собственной свободой, но однажды при виде этих двоих Пак настолько проникся, что сам решил влезть и помочь Чонвону, прикрыв его. Отчасти ему самому хотелось прочувствовать, каково это — возносить кого-то выше собственной безопасности. Но и не хотелось верить, что подобный смысл жизни однажды всё-таки можно потерять — вот так вот, вместе с чьей-то смертью. Со смертью кого-то, кто тебе ближе кровного родственника… Для него же самого не было человека, достойного таких же жертв. Вот только теперь, глядя на полуравнодушное лицо Ким Сону — Сонхун сомневается. — Почему он сделал это?! — бьётся в истерике Чонвон, захлёбываясь. — Почему?! Что, если Чонсон не был болен?! Что, если всё было не так, как они решили?! Умерли невинные люди… Умер мой человек! Умер ли зря? Сонхун провожает взгляд Сону глазами, вспоминая, как тот говорил: «Чонсон точно заражён, Вон просто не хочет верить». Но говорить это наивному Яну, которого горе убьёт скорее кристаллов льда, наверное, всё же, не стоит. — Глава хотел как лучше… — Он убийца! — Пришлось пожертвовать сотней, чтобы спасти тысячу. — Но среди сотни были здоровые! Сону смотрит на Сонхуна, пока проговаривает это, потому что чонвоновского лица всё равно не видит, пока тот его, заплаконное, прячет в чужих коленях. Плечи дрожат, вместе с ними дрожит и Ким, и кровать, на которой они сидят, словно где-то под землёй проезжает поезд, хотя поезда уже давно не ездят. А у Хуна что-то ёкает в сердце, потому что Ким говорит об абсолютно очевидных и неотвратимых вещах, которые Сонхун и сам прекрасно понимает и принимает, но. Сону точно прав, молвя, что всем им осталось недолго и каждый из присутствующих тоже вскоре присоединится к Чонсону, но, глядя на егоБез зазрения совести…
Уби-ва-ет.
Сонхун не хочет, чтобы так было. Сонхун смотрит на Сону и не прекращает замечать его прозрачность, красоту и сияние, которое не способно погасить ничего, пока тот гладит плачущего на коленях Чонвона; и сам ощущает странное успокоение при виде чужой трагедии, которое здесь ни к месту, ведь происходящее как лишний повод для переживаний — это только начало. Сонхун понимает. Сонхун хочет быть с Сону, но не желает себе и ему подобного конца в забвении. В этой ситуации, казалось бы, невозможно подобрать подходящих слов для успокоения. Но у Сону как-то получается. — Когда ты убиваешь плохих бактерий, Чонвон-а, ты убиваешь ещё и хороших, — он подразумевает решение главы перекрыть весь этаж с теми, кого подозревали в прогрессии кристаллической болезни. — Так работают антибиотики. А ещё — жизнь.***
Их не связывает ничего, и в то же время связывает слишком много. — Сердце болит. — И у меня тоже. И непонятно, как они понимают, о чём ведётся речь, не договаривая важное, но друг с другом всё равно соглашаются. В самые первые дни оледенения температура упала до минус тридцати, что в мае уже считалось бедствием для южной части корейского полуострова. И с каждый днём стремительно падала — без перерывов снижалась на полтора градусов в любое новое утро. На вид не так уж и много, однако к концу недели, в купе эти градусы уже давали разительную разницу. Спустя порядка недели от минус тридцати спустились до минус сорока. И так далее… С тех пор прошло уже полгода, кристаллические породы поднимались вверх по корпусу, полностью захватив собой город, но, поскольку здание не открывали, выбрасывая людей (трупы) за борт только с высоких этажей — зараза не пробиралась внутрь жилых помещений. Безопасным решением действительно был только один вариант — держаться как можно выше, потому что захват территорий занимал у ледяных паразитов значительное время — дольше, чем для банального обморожения, от которого тоже было довольно легко умереть. Им было проще распространяться в ширину. Но и подъем выше был лишь вопросом времени. — Чонвон сильно любил Чонсона, да? — Думаю, это было понятно уже по баллону, потому что до тебя он украл ещё один. — Что, серьёзно? — Да. Иначе зачем бы он просил идти на это кого-то вместо себя? Боялся, что ужесточат наказание, если узнают о двух кражах сразу, поэтому решил разделить ношу. С тобой, а ты согласился, навиный. — И его можно понять… — Не думаю, хён. И ты думай меньше. Каждый сам за себя. — И ты тоже? — принаклоняет голову Пак. — И я, конечно, тоже. Мысли делают людей грустными, ведут только к тоске в рефлексии, кем бы думающий ни был, так что, если хочешь быть счастливым, прислушайся к моему совету. Иначе всё равно уткнешься в стену апатии. А то и глядишь — с ума сойдешь. — У нас тут мораторий на мысли? — Ну тебя! Люди постепенно пропадали от зимней напасти — в коммуне, которой однажды удалось чудом сохранить кучу живых, оставалось всё меньше живого населения. — Но, если так подумать… Разве не грустно, что мы, возможно, последние люди на земле — и после нас уже не будет других? Никакого продолжения. Сону хмыкает, поджимая ноги поближе к себе и обнимая колени — голова автоматически опускает весь вес на руки. — А разве не грустнее было бы жить в мире, в котором после твоей смерти ничего бы не изменилось? Пришли бы и жили другие люди. А тебя… Не было бы. Сонхун замолкает — не знает, что сказать. — Да и на твоем месте я бы меньше думал о смерти, — почти не выражает никаких эмоций Ким, говоря с пугающим спокойствием, пока смотрит даже не в стену напротив, а сквозь нее; сам толком не понимает, как так вышло, что Сонхун заходит к нему чуть ли не каждый день, причем просто чтобы поговорить, — пока мы живы, лучше больше озадачиваться именно жизнью. Смерть же и все, что будет после — уже не наша ответственность. Пытается ли он казаться черствым намеренно, или действительно таким является? Сонхун не сказал бы, что знает. Но Сонхун и не говорил, что не хочет узнать. — Интересно, как бы выглядели похороны последнего человека на земле. — Некому было бы их устроить, — пожимает плечами Сону. — Но и некому было бы по нему грустить. Разве это не к лучшему? Сильнее всего кристаллы развивались в среде, когда организм был наиболее уязвим — во время сна. А потому жители старались спать поочереди или предаваться отдыху как можно меньше. Риск оставался всегда, и… Многие по-настоящему засыпали, не просыпаясь на следующий день. — Интересно, как всё это началось… — вздыхает Хун, опирая подбородок на стоящую на собственной колене руку, пока сидит в полусогнутой позе, ближе к Сону и… Открытому огню. Повторяет его позу, но по-прежнему не может скопировать мышление: Сонхун думает по-простому, а Ким Сону всему вопреки. И всё же, несмотря ни на что, жителям коммуны в коем-то веке повезло больше, чем кому бы то ни было ещё. Даже если их гибель была всего лишь отстрочена, а не отменена… Это была именно счастливой случайностью — проще думать позитивно, а то и так свихнуться в подобных условиях задача проще некуда. Как минимум у этих двоих появилась возможность хотя бы познакомиться друг с другом. Иначе с кем бы ещё вели такие абсурдные, но в то же время захватывающие диалоги? — Или, может, с кого это началось… — рассуждает Пак вслух, а Сону вряд ли особо заинтересован этой темой. Какая вообще разница? — Это как смотреть фильмы про зомби и гадать, с кого начался зомби-апокалипсис, но в сюжете никогда не зайдет речи об этом. Сону и Сонхун ведь тоже попали сюда по случайности. Во время массовой эвакуации люди запрыгивали в любые автобусы, которые только видели — туда, где были места, и туда, где их не было. Так получилось, что почти каждый держал путь в разные пункты назначения, и люди, которые выбирали их наугад, понятия не имели, куда приедут — лишь бы спастись. Однако Сону, как и Сонхуну, посчастливилось попасть в коммуну с учёными, потому как поблизости была лаборатория. И почему-то именно эта коммуна, собранная в многоэтажке спального района, продержалась дольше всех. — Хён. — А? — Какой смысл гадать о том, чего нам и так не дано знать? Лишь бородить просторы неизвестности, мучая разум… Я же об этом тебе и говорил. Просто думай меньше. Во время эвакуации никто не обозначал, с чего именно всё началось. Их только в срочном порядке довезли до пригорода столицы, где находилось здание, которое с самого начала оснастили более мощным утеплением. Большая же часть автобусов, разъехавшихся в иных направлениях… Их судьба неизвестна, поскольку все сигналы, которые отправляли жители выжившего поселения, куда собрали всех покинувших город из нескольких автобусов (в основном элиту из богатых районов: выборка просто совпадение или нет, неясно) — не получили ни одного ответа. Отвечать, скорее всего, было уже просто некому. Место, в котором остались последние выжившие, назвали тем самым скромным словом «коммуна», хотя сама коммуна представляла из себя двадцатиодноэтажную гигантскую постройку с новейшими аппаратами для защиты от кристаллов, снабженную новой вентиляцией, запасами с едой, консервами, садом с овощными и фруктовыми теплицами на нескольких этажах, кучей баллонов для обогрева; последние довольно быстро заканчиваются, но всё же. Своего рода ковчег, но в спасении не от обычной воды — от замерзшей. За исключением тех, что используют для изгнания, почти все окна и выходные двери в коммуне замурованы, дабы не просачивался холод — воздух поступает и, прогреваясь, крутится по зданию, выходя только из огромной дыры на последнем этаже; причём никто не знает, как она там появилась. Но поскольку кристаллы так высоко ещё не добрались и доберутся не скоро, никакой опасности дыра в потолке на двадцать первом этаже не представляет — напротив, там сейчас самая теплая температура из возможных, пускай туда никто не суётся ради собственной безопасности. В настоящем холод идёт не от ветров, а от Земли. — И все-таки, даже в фильмах про зомби, где никогда не называют правильного ответа, персонажи делают множество предположений о том, как именно мог наступить апокалипсис. Ну а как ты думаешь, всё-таки, Сону-я? Только идиоты типа этих двоих ходят на «тайные» встречи и разводят костёр. Сону пинает палкой один из угольков, который нашёл на складе со всякой всячиной (там был набор с мангалом), чувствуя в кармане бугорок от зажигалки, и на вопрос Сонхуна просто пожимает плечами. — Не знаю. Зато это место они привыкли называть «своим». Снег валит из дыры в потолке, сгорая в огне, очень даже романтично. Скоро из-за проблем с обогревом, жителям с нижних этажей, возможно, придётся переселяться повыше — всё равно квартиры уже не забиты так сильно. Большинство жильцов умерло.
