наперегонки со льдом

орбита.

— Разве со мной не было никаких вещей? Сонхуна весьма раздражает тот факт, что он помнит многое, но при этом, казалось бы — всё кроме главного. Чувство того, что мозг закрыл на замок важные подробности, не покидает. Нет покоя даже во сне, и единственной надеждой становится смутное воспоминание о вещи, которая должна была остаться в кармане его одежды. Пак не помнит, что это могло быть, но. Кажется, если Сонхун сумеет получить своё обратно — доберёт частички недостающего пазла. — Нет. — По-моему, я был в куртке. — А, вы про одежду… — Не притворяйтесь идиоткой, — говорит Пак более грубо, начиная терять остатки терпения, а вместе с ним и воспитание. — Я проснулся уже в больничном халате. Всё остальное же должно где-то быть. Меня не могли привезти сюда, в чём мать родила. — Куртку пришлось сжечь, как и оставшиеся вещи, — вскидывает бровью Вонён. — А зачем она вам? Сонхуна вот-вот рванёт от злости. — Да видимо холодно просто. По привычке.

***

девяносто дней назад.

— Наверное, ты родился зимой, хён. — Почему ты так думаешь? — хочется воспринять, как оскорбление, ведь в настоящем у землян все проблемы именно из-за этого сезона. Однако Сону, вопреки ожидаемому, улыбается мило так, что щечки надуваются, и на них от этого появляется летний румянец. — Я выгляжу холодным?! — искренне переживает Пак. Всё это, склонное пошатнуть сонхуновское сердце — для того, чтобы ответить контрольным выстрелом: — Ну просто… Я подумал, что Бог собрал тепло всех сезонов в тебе одном, и поместил в самый холодный, чтобы люди грелись, зная о твоём существовании. — Где этому научился, — смеётся Хун, желая что-нибудь бросить в младшего. Но и это желание вызвано таким же иррациональным подходом психики, как желание укусить кого-то, кто вызывает в тебе… — Я думал, ты не из тех, кто проходит курсы для ловеласов. Тепло. — До тебя мне и правда далеко, хён. — Дурашка, — смеётся Пак и, не выдержав, — ну разве можно такое мне говорить? Протягивает ладонь. В нормальной жизни Ким Сону откусил бы по локоть руку тому, кто хоть на мгновение прикоснулся бы к его волосам. «Я покрасил волосы в первый день апокалипсиса, потому что давно этого хотел, но боялся их испортить. А в тот день я использовал банку окислителя, которую хранил дома. Она и была единственным, что я забрал с собой, когда поехал в эвакуацию. Мне хотелось хотя бы раз в жизни почувствовать, каково быть блондином — и смотри, моя мечта сбылась. Правда… Больше мне нечем осветляться, и остаётся только в ужасе ждать, пока корни отрастут» Причин трястись над волосами было много: от страха испортить укладку или повредить отваливающиеся после осветления пряди до возмущенности тем, что люди позволяют себе лишнего в его сторону, обманутые очаровательностью, и распускают руки, с какой-то стати решив, что такой милун, как он, не способен возмущаться. Сону бы обязательно возразил и начал вести себя агрессивно, потому как он далеко не столь прост, как выглядит. Его злило, когда люди заблуждались. Но вместе с поменявшимся внешним климатом меняется и внутренний человеческий — при Сонхуне он реагирует ещё более широкой улыбкой, которая вдруг спадает, когда на встречную разума, как олень в свете фар перед грузовиком — вылетает шальная мысль. Уголки кимовых губ медленно спускаются в расслаблении, лицо становится серьёзнее, а глаза замирают на лице Пака, когда то оказывается слишком близко. В какой момент они съехали от одной атмосферы в другую, как дети с горки? От той самой детской непосредственности остаются крупицы. И похоже действительно: ведь маленькие люди испытывают адреналин от перегрузок, когда столь резко слетают вниз по скользкой поверхности. Вот и давно взрослый Сону испытывает то же, когда его органы, катаясь внутри тела, ухают прямо вниз — в пятки, когда шутливость переходит к… Желанию сделать что-то странное. Когда хён смотрит вот так, и у самого появляется непонятный блеск на дне зрачков, разбавленный страхом. Пожалуй, только последнее становится замеченным в безмолвном предложении, которое передают друг другу глазами, на телепатическом уровне — знак преткновения стопорит, превращаясь в стену между двумя телами; других ограничителей вот никак нет. А им бы стоило возникнуть, пока не стало слишком поздно. Но Сону ничего не знает о бэкграунде Сонхуна, как старший о его: кем они были в прошлом, кого любили, по кому, в конце концов, могли скучать до сих пор. Как-то внезапно они начали видеться каждый день и проводить столь драгоценные часы, оставшиеся человечеству, друг с другом. Было ли этого мало, было ли этого много? Но никого на месте друг друга видеть и не хотелось. Эти вопросы как будто опускаются по умолчанию, толком не являясь секретами — о них просто не говорят и всё. Ведь теперь здесь, в коммуне, они все равны. Жалкие человечишки. О себе Ким знает точно — скучать не по кому, но что касается Пака… — Хён, если бы ты знал, что ты точно замёрзнешь, — говорит Сону почти в губы, когда между лицами сантиметры сокращаются сами по себе, будто по мановению волшебной палочки, а не потому, что они оба инстинктивно двигаются ближе друг к другу навстречу, сами того не замечая, — с кем бы ты хотел замёрзнуть, имея право выбора? Один? — Я не думаю, что в этот момент смог бы думать о чём-то ещё… — честно признаётся Сонхун. — Я бы просто не хотел замерзать. — Значит, один? — делает сопутствующий этой логике вывод Сону. — Понимаю. Всем хочется побыть с собой наедине на финальной главе жизни. Отдохнуть ото всех и всего или вспомнить главное из того, что случилось за жизнь… — Лучше бы ты спросил, кого бы я захотел согреть, точно зная, что мне суждено замерзнуть, — молвит Сонхун и, почему-то, сразу отстраняется, чтобы встать. Время уже позднее, и всем пора разбредаться по своим комнатам, чтобы застать момент перед полуночью, когда начнут перекличку и раздадут обогреватели. — Разве это не очевидно? — Сону бежит за ним вдогонку, не закончив разговор, пока Пак собирает с собой принадлежности и подбирает со спинки стула салатовое полотенце, которое одолжил ему Сону; только на сегодня и затем, чтобы Пак пришел снова завтра, дабы его вернуть — собственное ещё не высохло. — Что очевидного? — Не правильнее ли было бы ответить «самого себя», если у тебя остаётся совсем немного тепла? — снова взявшись за своё, недоумевает Ким, встав перед дверью, которую старший уже успел открыть, но почему-то не ступить за порог. Ким замирает тоже, жадно бегая глазами по хуновскому лицу и будучи в состоянии задерживать взгляд только на родинках. Точках, которые он ищет всю жизнь, чтобы хоть как-то собрать все события воедино, разделив их и не позволив быть кашей. — Ты должен отдавать другим, только если у самого в достатке… — почему-то обиженно молвит Сону, который точно уверен, что Сонхуна в своё время родители не доучили здоровому эгоизму. А им стоило бы, иначе в современных апокалипсических условиях Паку, что готов отдать последнюю крошку риса сидящему рядом, будет тяжело выжить. Сам-то Ким себя считает эгоистом, но из адекватных — жизненное необходимое сначала себе, а потом уже родным. Не идёт же речи о том, чтобы совсем от начала и до самого конца жадничать: дело лишь в правильном распределении ресурсов. Иначе кто их всех будет любить, если Кима не станет, если он собой пожертвует? Ради любимых надо жить, а не умирать, и это по-своему сложно. Но Сонхун, судя по его смирительному и всепринимающему взгляду, считает иначе. — …Или в избытке — греть кого-то, только если тебе жарко. Но не отдавать последние зарницы в чужой костёр тогда, когда сам замерзаешь… — Не знаю, Сону, — говорит Пак спокойно, повесив полотенце себе на шею, когда останавливается у порога, — возможно ты прав, но. Мне хочется считать по-другому. — В таком случае, — опускает веки Ким к полу, но не позволяет ресницам коснуться кожи под ними. — Я желаю тебе найти человека, который будет действительно достоин остатков твоего тепла. Каждое «пока», «спокойной ночи», «до следующего раза», «увидимся» — возможно крайний раз, когда они общаются. Многие люди не просыпаются на следующий день, поглощённые кристаллами, а может и идеей главы перекрыть этаж без предупреждения. А потому любое «здравствуй» и «прощай», имея высокую вероятность стать последними — очень здесь ценятся и чувствуются, как-то обязательное, что нельзя не сказать, расходясь пусть даже по разным комнатам, перед сном. Любая ночь похожа на борьбу, которую впадающий в сон, становясь уязвимым перед ледяной ночью, может просто проиграть. Поэтому и столь простой диалог на грани своего завершения звучит, как прощание. И именно сегодня Сону хочется проявить свой именитый эгоизм во всей красе — и никуда не отпускать Пака. — Почему ты считаешь, что я ещё его не нашёл? — Оу, — стопорно молвит Ким, чуть смущаясь, ведь он тоже не подумал, прежде чем говорить. Впрочем, было бы странно, если бы у такого, как Сонхун, никого не было. — В таком случае мысленно поздравлю этого человека. И тебя тоже. Передай ему, что я рад за него. Так и думал, что, даже если не в этой коммуне, где-то за её пределами у Сонхуна есть кто-то ещё. Гораздо важнее. И Сону готов сделать шаг назад не потому, что хорошо воспитан и не хочет мешать, просто… На кой чёрт становиться третьим колесом? Самолюбие не позволит пасть так низко, не будучи единственным. Всё остальное — на совесть Сонхуна. Как же всё-таки хорошо, что между ними ничего не случилось минуту назад — неприятное копошение в грудной клетке, как будто там завелись червяки, бежавшие от внешнего холода в место чуть более тёплое, чем о нём думал его владелец, поглощает Кима. Однако вместе с тем приходит облегчение: если бы мальчишка набрался смелости и потянулся к старшему первым, неправильно восприняв мгновения, в которые тот его лишь дразнил, за какие-то особые знаки — провалился бы от стыда на месте. — Как передать? — и зачем он это спрашивает? «В смысле как?» — делает глаза размером с копейки по пятьсот вон Сону, искренне начиная злиться на Пака за его бесконечные шуточки. — «Он издевается?!» — Как хочешь. — Ну смотри, — поправляет волосы Хун, пару раз сморгнув сомнения, — ты сам так сказал. Буду делать, как считаю нужным, слушаясь советов Ким Сону. — Что ты… Начинается с одного маленького шажка, продолжается двумя и даже тремя — и все назад. Сону ожидал, что Пак развернётся и уйдёт, однако теперь сам инстинктивно пятится, не в состоянии закрыть глаза от потрясения, когда Пак делает столько же вперёд, сократив жалкие десятки сантиметров между ними — переступает за порог. Будучи с младшим уже губами к губам. Именно те секунды, которые занимает преодоление порога, пролетают так же незаметно, как над самим порогом пролетают ноги Сону. Их первый поцелуй кажется невесомым, как те самые неспеша падающие с дыры в небе снежинки — робкий, осторожный, будто проверяющий на вкус. Одна секунда, и Пак убирает свои крупные ладони с щёк младшего, чтобы отстраниться и резко отодвинуть пятку назад. По велению той дверь за спиной щёлкает, дополнительно утянутая сквозняком, а молчаливо глядящие глаза в глаза друг другу юноши всё понимают и без слов. Полотенце тоже летит с шеи Пака к чёртовой матери, когда он осторожно подхватывает Сону на руки и, повернувшись, прижимает того к двери. Деревянная, но холодная — лопатки сильно выступают, царапаясь о покрытие, пока Ким прижимает тёплые ладони к остывшим сонхуновским щекам, и глядит тому прямо в глаза. Сонхун, вознеся его над собой, но устроившись между ног, ужасно смущает, когда глядит снизу вверх вот так, не отрываясь. И как ему хватает сил держать взрослого человека столь высоко? Сону не считает себя настолько уж худым. Сону не любит романтизировать и играть из себя расплавленного и мягкого, тогда как он стабильно холодный и стойкий в своих убеждениях. Даже если не с виду — внутри. — Ты даже не спросил, кто это, а уже расстроился… — но Сонхуну лишь бы дразнить, радуясь тому, как дрожат чужие ресницы. Сложно сохранять спокойствие, да, Сону-я? — По мне… — Сону дышит через раз, а кончики пальцев дрожат и немеют, прощупывая острые скулы нежными поглаживаниями, соединяя родинки-звездопады на его щеках в единые линии. — …Всё так хорошо видно?.. Ким никогда не называл свой возраст, но он не был намного младше старшего. Несмотря на миловидные черты всю жизнь подавал себя серьёзным, прагматичным и достаточно сухим человеком; таковым и являлся. INTP в результатах несерьёзных тестов с кучей вопросов: разум и логика выше чувств и романтичности, которая не отсутствовала, и пусть Сону всегда пытался вылепить из себя равнодушного взрослого, в любом возрасте с детским восторгом обожал звёздное небо. Любил его, сколько себя помнил, и такой вид был одним из немногих, которые могли как-то отозваться в сердце. Теперь оно перед ним собственной персоны. Неужели земля в свои последние лета, догорая во льдах, была столь благосклонна, раз послала ему живое, говорящее и глядящее на него с любовью небо — да ещё и в человеческом обличии?.. — М-м, — кивает старший, — я думал ты поймёшь, что я о тебе. — Я всё ещё ничего не понимаю, хён, — отрицательно крутит головой Ким, будучи в крепких руках старшего и не чувствуя пятками земли, однако за эти десятки секунд и после столь робкого, едва словленного как следует устами поцелуя, Сону становится достаточно жадным. — И ни во что не верю… Провоцирует. — Чего ты хочешь? — а Сонхун, всё понимая, с лёгкостью на это ведётся. Умелый манипулятор обнимает за талию ногами, чувствуя, что получит от старшего всё, что пожелает. Он ни от чего не откажется. Попросит ещё — много бескрайнего неба не бывает. На то оно и без краёв. — Чтобы ты мне доказал, Сонхун… Сону ощущает себя странно и ново — с мужчиной так не чувствовал себя никогда, да и в принципе не привык к уязвимости; а кто её не сторонится? Доверять — сильный риск. Сам силится казаться смелым и обвивающие чужой торс ноги напрягает только сильнее, будто знает, что делает. Но Сону не в курсе — всё в его груди разрывается трепетом, а снег становится ядерным пеплом, когда Сонхун смотрит вот так, самим своим видом показывая даже то, что пытается скрыть: в его груди сталкиваются материки и уходит под воду земля, потому и дышать невозможно. Из-за Сону. В планы Кима на пару лет жизни в условиях апокалипсиса не входило раскрываться перед человеком, которого он знает едва ли полгода. Но разве им есть, что терять теперь? — Помнишь, ты спрашивал, чего я хочу на день рождения? А я так и не ответил. Всё это остаётся на месте, пока оттенками лета на дне живота расцветают цветы, ужаливая шипами — сильное жжение, от приятного легко переходящее к дискомфорту, который срочно хочется утолить, но не самому. Тело реагирует, как должно, а мозг только и делает, что пытается нагнать его осознанием. Тщетно. — Да. — Я хочу лишь тебя, хён. Здоровый эгоизм так легко становится больным. Но разве можно что-то предъявлять сердцу, которое сводит любое пусть даже самое счастливое воспоминание к последней драме, где погибают все герои, а не только главные, и печальным перекруткам в её конце, там, где идут титры и имена актёров? У Сону вот со всей съемочной площадки собрались бы только два имени. Собственное и его. — Но только если это взаимно. А финал бы не изменился. Но с этими словами Ким, перепуганный откровенностью собственного признания, в страхе наблюдать за сонхуновской реакцией, какой бы она ни была, с размаху вцепляется в чужие плечи, крепко те обнимая. Удачно удаётся скрыть лицо и избежать зрительного контакта, пока ни то прижимается сам, ни то прижимает к себе Сонхуна, как спасательный круг; но спасается от любого, от чего убежать невозможно — и от себя, и от своих чувств, которые вылезают на всеобщее обозрение каждый раз, когда он видит старшего. «Любовь в реальном мире — это взаимоотдача. Когда ты отдаёшь от избытка, а не отрываешь от себя последний кусок. А мне отдавать нечего — даже на себя еле хватает» Сону всегда думал так и никак иначе. И может, именно оттого отпускать старые убеждения столь страшно. Первая реакция в момент, когда получаешь желаемое — оттолкнуть и убежать самому, вот только вместо того, чтобы сломаться о чужие рёбра, кости рук трещат в этим объятиях, а Сонхун, на удивление — крепко обнимает в ответ, проводя две успокаивающие линии по спине. И продолжает, водя ласково и размеренно так, что пытающийся контролировать всё Сону сбивается со счёта. Пускай сейчас испытывает желание сделать что-то резко и раскалённо — холодный ребёнок зимы отдаёт себе отчет в темпе и мере сближения. — Я хочу знать наверняка… Чтобы похоронить желание быть любимым не нужно дожидаться конца света. Может, это и не чувства вовсе, а вынужденность за неимением альтернатив? Прагматичная частичка Кима себя так успокаивает, пряча часть чего-то уязвимого. Говорит, что в Сонхуне нет ничего особенного, а человеческое тело просто тоскует по теплу — не только тому, что когда-то давали сезоны. Сону просто хочет кого-то, чтобы согреться, а Пак попался под руку — вот и всё. Никакой глубины. Они знакомы не так хорошо, чтобы можно было поверить во взаимные чувства. Но лгать самому себе сложно. Глупо называть это преувеличением или склонностью к созданию печальных финалов — Сону знает, что его не придуманный: уже сейчас он желает держать руку Сонхуна до скончания времён, зная, что это нечто из разряда невозможного. Так пусть хотя бы на короткое время они станут ближе, чем могли бы то позволить, зная, что распоряжаются куда более длинными отрезками времени. На деле их нет, а потому любые ошибки, которые время сотрёт вместе с ними — неважны. Их не «можно» совершать. Их нужно. Сонхун чувствует это полномерно, каждым сантиметром электризующегося в присутствии Сону тела. Прежде бывшие прохладными, оба согреваются, как от электрических батарей, и отныне дыхание обжигается не от холода — от жара. Сону крепко жмурится, не веря в то, что действительно сказал то, что сказал, и параллельно с этим перекручивает всё, о чём они говорили пару секунд назад. В это время Сонхун продолжает держать крепко, пока несёт в противоположность от двери направлении. «Лучше бы ты спросил, кого я захочу согреть, когда у меня останется совсем мало сил» — У тебя есть презервативы? — в последний миг вспоминает о базовом Сонхун. — Вовремя это ты, — нервно смеётся Ким, не понимая, как можно быть настолько прямолинейным, — нету. Если ты промедлишь ещё хотя бы минуту, Сонхун-хён, я убью тебя. — Ты уверен? — Более чем. Центральная лампочка в душевой давно перегорела, из-за чего оставшийся свет остаётся приглушённым — чёткость картинки окончательно размывается, когда прежде холодную кафельную комнату наполняет пар из-под кипятка. По-приятному горячая вода в огромном количестве хлынет из-под раскрученного минуту назад (на полную катушку) крана, согревая помещение и находящиеся внутри его стен тела. Возможно, Сонхуна бы за такое решение прокляла половина коммуны, которая на ближайшую неделю останется без тёплой воды, но. Сейчас для них, глупых (пожалуй этот вывод справедлив) и опьянённых чувствами, будущее неважно, даже если оно ближайшее и чужое. Главное, что теперь можно не бояться, что порог окоченения будет пересечён в тот самый момент, когда кожа оголится. Со спокойной на ближайшие минуты душой Сонхун при помощи Сону, который хватается за края одежды старшего, стягивает с себя массивный шерстяной свитер цветом в осень, несколько слоёв футболок под ним тоже. Волосы забавно путаются, прилипая к лицу из-за разогревающей влаги, а кровь покидает мозг до последнего, когда маленькие ладошки Сону касаются костлявой груди Пака, а глаза округляются, как только подступившая вода, которая начала заполнять квадрат душевой, касается их ног. Сонхун мог бы наблюдать за Сону, который в эти минуты отпускает всю присущую себе строгость и категоричность, отдаваясь воле момента — вечно. Ему так хорошо и тепло, как будто даже за бортом не может быть никакой вечной зимы. А Сонхуну чудесно наблюдать за чужой радостью и предвкушением. Наполовину оголенным хён никуда не спешит, будто ограничений для них не существует — продолжая ощущать, как пальчики цепляются за его голые плечи, не стремится раздевать Сону сразу. Электричество, что царит между ними, будто вот-вот породит за собой смертельный разряд. Может, в мире до заморозки ощущение каких-либо прикосновений давно потеряло свою интимность — люди прекратили ценить то, что при определённом старании могли получить в любой момент. В ледяной современности же даже любимые не имели возможности свободно прикасаться друг к другу, когда им захочется. Ощущение голой кожи было давно подменено вожением рук в перчатках по плечам, объятиями в толстых слоях накидок и одеял, а от понятия «касаний» оставалось только слово и смутная память о том, что когда-то по улице можно было ходить наполовину открытыми. Кожа к коже — лучше некуда. Поцелуи под стать температуре воды — отнюдь более раскалённые и обжигающие. Раздевать Сону медленно и наблюдать за его смущением, за тем, как-то гаснет и ему на смену приходит вожделение, когда Сонхун настойчиво сжимает губы — почти что невыносимо. Путать собственный стыд с чужим. Столь сокровенно постепенно открывать для себя новые, прежде невиданные контуры его тела — упругую вопреки всему морозу, с которой столкнулась, розоватую от распаренности кожу. Возвращаться к поцелуям, соскальзывать на щеки, усыпая те обожанием в виде касаний и видеть, как они разгоряченно краснеют. Приспускать вниз по скульптурным плечам с острыми ключицами накидку, на которую Сонхун не пожалел терпения потратить почти минуту (в этих рамках это заняло будто вечность), пока скрупулезно, будто в очередной, даже столь ответственный момент, дразня Сону, расстёгивал каждую пуговицу на ткани, боясь не совладать с собой и ненароком порвать. Целовать в те самые ключицы, которые за мгновения укрепились в позиции самых любимых в мире — слышать, как Ким закидывает голову, запуская свои маленькие пальчики в густые чёрные пряди, влажные от воды. Сону сходит с ума — Пак обжигает его сильнее воды. Он прикрывает глаза, больше не в состоянии дышать через нос — приходится глотать ускользающий кислород жадно, через рот. И оттого так просто из него, резко выдыхающего и втягивающего воздух вновь — на резком вдохе выходит хриплый стон. Сонхун оставляет аккуратные поцелуи у груди, но не успевает спуститься ниже. Одновременно жестоким кажется крайность, при которой младший стонет прямо в уста, когда Пак целует снова, не выдержав столь мало длившегося расстояния — и почти сразу помогает Сону осторожно спуститься на разогревшийся от хлещущий откуда-то сбоку воды кафель. Сону безопасно приземляется на пол, ведомый крепкой ладонью, что придерживает за затылок, и Пак, оставшись в одних чёрных штанах, нависает сверху. Собственные светлые пряди мокнут в горячей воде, пока её струи спадают на волосы Сонхуна, что закрывает собой от прямых попаданий душа на самого Кима. На удивление удобно и комфортно, но каждая секунда, при которой Сону столь сильно привязывается к нему и стремится воссоединиться физически — длится, как мучение, когда полметра между ними кажутся шириной в обхват целой земли. — Сону… Так хочется спросить это, но слова застревают в глотке костью. Сону не знает, что ему ещё надо, чтобы убедиться в этих чувствах, потому что он до жути жадный и мелочный человек, чьи чувства тяжело расшевелить и легко заставить замолчать. Точной инструкции по применению к нему просто не существует — в отношении к нему у людей играет чистая удача: отвернуть от себя при малейшей ошибке, проступке, ненамеренно грубом взгляде или слове. Или же приковать к себе без причины, просто по факту существования. Сонхуну до нынешнего момент несказанно везло. И почему-то даже делая откровенные глупости или обидно шутя (что вряд ли было с намерением обидеть) — мог сыскать у гордыни Сону прощения даже без слов извинений. У Пака был бесконечный иммунитет в глазах Кима, и он же был его слабостью. Но есть ли такой же иммунитет у Сону? Младший и сам не понимает, как во время этой заминки, что они оставляют освобожденной от долгих поцелуев — начинает себя съедать. Сону будет недостаточно слов, Сону будет недостаточно признаний, но… — Ты знаешь, Сону… — Что? — Ты самый красивый человек из всех, кого я встречал. — Сонхун, ты… Врёшь. — И даже из тех, кого никогда не, — глупая улыбка, при которой глаза сужаются почти до размера полумесяцев, и Ким не успевает даже придумать, чем может на это возразить, когда Пак опускает ладонь на его щёку, мягко по той проводя. — Я уверен. Он поглаживает большим пальцем, а всё внутри Кима, что было вопреки хоть отчасти, переворачивается тем самым двойным дном к верху. Ласка сбивает копья, вырывает оружие из рук тараканов в голове младшего, заставляя тех подняв белый флаг, покинуть борт и позволить Сону окончательно довериться человеку, похожему на его истинную мечту. Потому что сердце верит в то, что он говорит правду. Не оттого, что возлюбить в коммуне более некого. — Ты говоришь это потому, что я хочу это услышать? — Потому, что это то, о чём я думаю и хочу сказать. Запутанно, но Сону такой вариант принимает — притягивает Хуна за шею, чтобы поцеловать в сотый раз, но и того покажется мало. Его ладони оказываются невероятно крупными, когда двух их хватает, чтобы сомкнуться полукругом на талии и животе Сону. Почему-то это движение Хуна, устроившегося между ног, заставляя Сону инстинктивно расставить их пошире. Так получается открыть полный доступ к собственной шее — а затем задыхаться от поцелуев, при которых Сонхун не боится оставлять следы, потому как знает, что младший всё равно ловко скроет те за высоким воротом свитера. Цвета проваливаются в насыщенные, невинный розовый становится багровым, являя лопнувшие капилляры. Сонхун нагибается ниже, к уху младшего, и извиняется, поняв, что такие же грязные отпечатки, учитывая силу напора старшего и нежность кожи младшего — с легкостью останутся и на остальных участках. — Если мы продолжим, на талии появятся такие же, — шепчет обжигающе, но это предупреждение заставляет Сону взбудоражиться лишь сильнее. По коже идут мурашки, когда сверху своего тела он ощущает гораздо больший вес, чем свой собственный. Почему-то хочется, чтобы Сонхун давил сильнее, заявляя о своём присутсивии кожа к коже. — Перестань болтать, хён, — нервно сглатывает Ким, обвивающий шею старшего руками, — просто сделай это. Держи меня крепко, чтобы никуда не ушёл. Не отпускай меня, даже если будет видно, что мне больно, ладно? Я так хочу. Ты же обещал, что докажешь свои чувства. — Я не думал, что ты из таких, — сдавленно смеётся Сонхун, пока, спускавшийся к груди, замирает и утыкается меж кимвоскими ключицами. — Я такой дурак, всё-таки, — говорит брюнет едва ли слышно, будто сам себе, — что не понял тебя раньше и так долго чего-то ждал… Разумеется, что сам старший понятия не имел, как всё сложится — даже сегодняшний поцелуй был пиком смелости и отрешенности, ведь чувства Сону иногда проглядывали, но в то же время казались Сонхуну настоящим вопросом. Всё оказалось проще, счастливее — и оттого трагичнее и печальнее в конце. Действительно проще никого не любить, чтобы потом не было больно. Как бы банально ни звучало, это всего лишь базовая мера безопасности, которой оба сегодня пренебрегли, переступив за черту. Ничего уже не будет как прежде. Ладони скользят вниз по худым расставленным ногам, в конечном счете замирая на внутренней стороне бедра. Сону дрожит и спешит прикрыть лицо руками, борясь с безумным смущением. Он замедляется, пытаясь совладать с собой и не отползти от грани, за которую пытается переступить Сонхун. А затем тёплая вода решает всё за них, внезапно заканчиваясь. Сонхун успевает протянуть руку, чтобы выкрутить кран, из которого сочится мороз, и, оставшись в тишине, лишенной звука падающих капель — утыкается в плечо младшего носом, обнимая его, пока они ещё не встали с нагревшегося пола. — Всё в порядке? — на всякий случай уточняет старший, потому что наверняка не знает: вдруг Сону начал жалеть раньше, чем закончился кипяток? — Ты ещё спрашиваешь? — слабым, немного охрипшим голосом отвечает Ким, посмеиваясь в ключицу Паку. — Но что мы скажем ответственным… Про воду? — Кто сказал, что мы им скажем? — А ты… Можно попросить? — Всё, что угодно, моя душа, — впервые Сону слышит такое обращение от Сонхуна. И пусть он не может увидеть его лица, достаточно точно представляет лёгкий румянец. Сам едва дышит, пытаясь прийти в себя, но сердце всё ещё бешено колотится; и на этот раз Сону чувствует движение в чужой груди собственной, пока его обнимает. Замечательное ощущение, которое Ким бы ни на что не променял… Он бы был даже не против умереть прямо сейчас, потому как не считает, что есть где-то пик выше, чем после прикосновений старшего. Глупо и наивно прозвучит для его возраста, но Киму кажется, что он хотел бы быть с хёном всегда. И любить его вот так каждый день. — Не мог бы ты не уходить обратно в свою комнату?

***

тридцать дней назад.

Пока Сону рассказывает о своей жизни Сонхун активно следит за своей мимикой и боится лишний раз шелохнуться, чтобы его не спугнуть. Чем-либо парень, почему-то, делится неохотно. Но Сонхун ведёт блокнот просто затем, чтобы не забывать. Воспоминания о том, что он видел и знает, ему гораздо дороже счастливых галлюцинаций, которые могут прийти в будущем, от болезни. «Продаст душу за баночку с осветлителем, потому что не воспринимает себя ни с чем, кроме блонда»

«Гордится и иронизирует тем, что родился в середине лета»

«Развит не по годам, и, пожалуй, слишком много на себя берёт»

«Вредный, но преданный своим идеям, склонен идти до конца»

Сонхун бы помнил каждый пункт, даже если бы ударился головой и забыл собственное имя. «Сону считает себя центром Вселенной, но…

Не такой уж он и эгоист»

И, может, если бы у них в запасе было чуть больше времени — этот «сборник познаний о Ким Сону» продолжался бы вечно.

***

пятнадцать дней назад.

— Отпусти меня! Тело Сону, словно оно принадлежит какой-то безвольной тряпичной кукле, резко одёргивает в сторону, и он вынужденно разворачивается из-за силы, с которой его потянули на себя. Замерев в прострации, Ким понимает, насколько непривычно злое лицо у его хёна, и насколько чуждо — не нежно — а грубо он сжимает за запястье. Что ж, такое почти разбивает сердце, но и поведение Сонхуна обосновано. Вот так хватая за руки он делает Сону не больнее, чем осознание: Все нижние этажи заполонили кристаллы. За одну ночь. — Я должен найти хотя бы Чонвона! — Успокойся, — рявкает Пак, и, вместо кистей крепко перехватывая Сону по обе стороны плеч, с силой того встряхивает. — Все, кто был с десятого по девятнадцатый — мертвы. Этих людей больше нет. Приди в себя и пойми наконец, что идёшь на верную гибель! — Нет, — не веря в эти слова, отрицательно крутит головой Ким. — Я слабее тебя, — почему-то в этих слова нет ни капли грусти или страха, что вводит Пака лишь в ещё больший ступор: Сону говорит уверенно и морозно, как будто сам хотел, чтобы так было, — я не выживу, хён. — Поднимайся обратно на двадцать первый, Ким Сону, — и вот, почему старший более не желает церемониться: — Я не стану предупреждать дважды. Даже если ему придётся забить на здравый смысл и право выбора, что до недавних пор было доступно каждому человеку, даже если переступит за грань допустимого и ему придётся вырубить Кима, чтобы без проблем дотащить того на верхние этажи — плевать, так и сделает. Главное, чтобы не было поздно уйти вдвоём. А Сону на кой-то чёрт тянется к, быть может, ещё живым, но обречённым. Экстренная система здания срабатывает так, что блокирует целые этажи, когда до неё доходит сигнал о повышенных заморозках, буквально отслеживает сигнал о появлении новых кристаллов. И, раз там, где-то внизу, кто-то успел на неё нажать — вариантов возвращаться вниз нет. И Киму это прекрасно известно. — Отпусти… — звучит куда более жалобно, и складывается ощущение, что с ответной агрессии, продиктованной уверенностью в своих решениях, Сону скатится в молебную истерику, заплакав во всё горло. — Тебе нужны силы на самого себя. У тебя же самого их почти не осталось и… — Не останется смысла, если я оставлю тебя здесь, — рявкнув, пытается всмотреться в дно чужих глаз Сонхун, убеждая: — Понял? И оттого, что боится потерять Сону прямо здесь, его взгляд становится нечеловеческим. — Да почему я? — А ты видишь здесь кого-то другого? — и спустя пару секунд тишины, Сонхун говорит то, что окажется наполовину ложью: — Я не хочу оставаться один, слышишь! Ты единственный живой рядом со мной. А человеку нужен человек. Если не веришь, обратись к собственным установкам — люди должны вести себя, как эгоисты, чтобы выжить. Вот и я буду, Сону. А потому не позволю тебе пойти на верную смерть. Да, ты же этого от меня добиться хотел? Чтобы я изменил мнение? Думал только о себе? Я его изменил. Изменил ради тебя. И буду думать только о том, что один не выживу, а потому и тебе не дам умереть спокойно. Ничего личного, если тебя это смущало, а все мои поступки отныне — базовые инстинкты выживания. Изменил мнение? Стал эгоистом ради Сону? Что за чертов парадокс? — Ты просто… Я ненавижу тебя, Пак Сонхун! Сонхун соврал тогда. Безбожно соврал. Поначалу идеей схватиться за кого-то действительно были инстинкты выживания, ещё тогда, когда мальчик его спас, находясь за бортом. Он показал ему, что по одиночке гораздо сложнее, чем сообща — и они сдружились до такой степени, что поселились на одном этаже; проводили друг с другом каждый божий день. Буквально стали семьей — всё и впрямь началось со слабого эгоизма, тоски и одиночества, которые раньше не пугали Сонхуна, а потом вдруг начали. В тот самый момент, когда он был уверен, как никогда, что для борьбы за жизнь ему рядом никто из людей не нужен — рядом с ним, в мороз появился босоногий Сону. И так старший понял, что, не нуждаясь ни в ком на свете, нуждается именно в нём. Сейчас же перед глазами только аппарат, вводящий очередную инъекцию, до конца процедуры остаётся полчаса, а в палате полная пустота. Ну или так только кажется — полная наполовину, пустая наполовину, как стакан. Да какая разница. Сонхун скептически косится в сторону тёмного силуэта, совсем не узнавая в вошедшем пилота, вытащившего его из земных снегов. В тот день Сонхун так и не пришёл в полное сознание до попадания на орбиту, а сам спасатель на воздушном судне был одет в защитный термокостюм, полностью закрывавший тело и лицо. Сейчас же на нём халат посетителя, открытое лицо и растрепанные высветленные волосы; где они достают осветлители на этой чёртовой, потерянной в космосе орбите? Если бы Сону, готовый продать душу за свои оксиды, знал о том, что в космосе так можно — ему бы точно понравилось. На бейджике, что позволяет прочитать всё то же завидное зрение Сонхуна, виднеется «Нишимура Рики», однако не признавая в нём ни пилота, ни уже прежде встреченного мужчину, по имени Сонхун называть не стремится. — Простите, — зато пилот начинает обращение первым. — Я пришёл сюда не просто так. Пак медленно переводит на него зрачки, по большему счёту лишённые интереса. — Вы ведь искали свои вещи? — с неким сочувствием в голосе обращается, кажется, Рики. — Мне жаль, потому что их и правда сожгли. — Я не сомневался. — Я говорю это, потому что сам был ответственным, который отвечал за этот процесс и лично наблюдал за ним. Знаю, что не моё дело, но, по всей видимости, там было что-то важное, раз вы о них столь сильно переживаете… — он продолжает смотреть на пациента, не имеющего права покинуть палату, пускай Пак всем своим видом показывает, что пилоту лучше уйти. Но, даже если ему здесь не рады, мужчина просто не сможет промолчать: — Я не единожды слышал ваши разговоры с госпожой Вонён. Сонхун только и успевает, что удивленно поднять глаза, когда на их уровне оказывается рука Нишимуры, протягивающая какой-то свёрток бумажек; будто скомканную макулатуру из офисной мусорки. Неужто это… Значит, ещё на земле Сонхуну не показалось сквозь сон и мутнеющее сознание — окоченевший Сону, пользуясь остатками чувств в кончиках пальцев, что-то вложил в боковой карман куртки… Вот причина, по которой куртка была единственным, о чём Пак спросил у медсестры по имени Вонён. Единственным, о чем, как ему казалось, можно было думать, как о надежде что-то вспомнить. На самом деле и эту вещь Нишимура был обязан сжечь вместе с курткой — согласно протоколу. Однако пилот отличался крайним любопытством, вот сам по воле случая прочитал начало записки, — этого было достаточно, чтобы ощутить невероятной силы сочувствие. Не будет ложью и уточнение про то, что до сих пор вернувшийся на орбитальную станцию пилот-спасатель испытывал угрызения совести. Он знал, что ничего не способен изменить, да и те слова старшего пилота… » — Нишимура! Оставь тело, оставь! Мы не можем брать с собой мёртвых. Мы срочно должны возвращаться». Почему, видевшему, как два тела, живое из которых было только одно, держатся за руки, ему безумно не хотелось заставлять те разжиматься, не хотелось каким-либо образом отделять их друг от друга? Как будто даже оставить одного умирать вслед за вторым было менее жестоким и варварским, чем заставлять их существовать вдали друг от друга. Он почувствовал себя так, как будто его вынуждают нарушить волю самого Бога, а ведь каким-то образом все пути привели к тому, чтобы жизнь двоих молодых парней закончилась в объятиях снега и… Друг друга. А их вот так разлучили. Однако, не способный ослушаться приказа и привезший сюда Пак Сонхуна своими собственными руками — он сделал меньшее, что подсказывала ему интуиция во имя успокоения совести; потому и передал письмо в руки его законному владельцу. Сердце было так тяжело до этого момента… И продолжило бы становиться ещё свинцовее дальше. Так Рики, разделивший двух возлюбленных, замерзших во льдах, и посчитал нужным, что просто обязан хотя бы доставить письмо к адресату, вместо того, чтобы превратить в пепел. Его бы повели под трибунал, если бы узнали. Никто не имеет право нарушать регламент орбиты. Сонхун же под наблюдением пилота вырывает из рук того листок и, позабыв обо всём на свете, включая благодарность, принимается раскрывать сверток в ровную линию, попутно чуть не разрывая тот в клочья — но чудом умудряется сохранить самообладание, и, когда видит оглавляющую надпись самого настоящего… Рукописного письма, составленного крайне корявым, но столь узнаваемым почерком, сердце пропускает удар. «Сонхуну-хёну» «Я пишу это, лёжа у тебя под боком у костра. И уже сейчас я рассказываю себе, что не знаю, какая дорога ждёт нас дальше, хотя сам прекрасно могу её предсказать. Как и ты. Но если ты всё-таки получил это письмо, мне жаль, потому что я не планировал, что ты сможешь его прочитать. Это значит лишь то, что ты всё-таки остался один, а я замерз. Жутко грустно, но ничего страшного. В мире, наверное, много таких вещей, пускай о них будет некому вспомнить. Помню наш разговор о том, что грустнее: знать, что после твоей смерти люди продолжать жить как ни в чем ни бывало, или же напротив, никого не останется? Теперь я понимаю, что сам запутался. Я вложу это письмо тебе в карман, только если буду точно чувствовать, что замерзаю, а ты не в состоянии мне помочь. Не вини себя за то, что не можешь спасти всех обреченных, ладно? Но, хён, если вдруг ты его получишь, пока я в сознании — ни за что не читай, понятно тебе? Иначе я провалюсь на месте. И в моём провале будешь винить себя, понял? Ну вот. А теперь серьезно. Если ты читаешь это, мне правда жаль. Прежде, чем я начну свою исповедь, где наговорю много лишнего, сделай одно одолжение, хён. Вспомни последний счастливый момент, который мы с тобой разделили. Я хочу, чтобы перед тем, как узнать правду — ты думал обо мне положительно ещё немного, дольше хотя бы на пару минут, а не омрачал всё сразу». — Последний счастливый момент?.. — шевелит одними пересохшими губами Хун, чувствуя, как адреналин разливается по венам вместе с содержимым инъекций, а всё живое в нём расцветает при открывшихся перед глазами воспоминаниями. Лишь за тем, чтобы умереть. Он не знает, зачем в начале письма Сону ставит передним, пожалуй, одну из самых жестоких и болезненных просьб — вспомнить счастье, находясь от него максимально далеко, даже не на одной планете, но. Сонхун послушается. Это же его последнее желание.

***

четыре дня назад.

— Сонхун. — Мм? — звучит привычное мычание, которое от случая к случаю меняется только под давлением интонации. К этому моменту кристаллы поднялись вплоть до двадцатого этажа, но и туда они больше не суются — половина стен там уже заражена заразой. — Мне кажется, дальше будет становиться только холоднее. Не кажется — они же ныне кучкуются под самой крышей. На двадцать первом нет отопления, и совсем скоро конец доберётся и сюда, вытеснив два последних выживших тела на самую крышу. Сону чувствует, как старший, сидевший поодаль у того же костра, перекрывая своим телом сквозняк, пододвигается к нему ближе и бережно сжимает его ладони, с таким ощущением драгоценности, как будто те по-прежнему горячие. — Я бы хотел… — Ким запинается, не зная, как передать то, что он хочет сказать, по-нормальному. В гигантском помещении, что так-то находится на последнем этаже и служит чердаком, нет никакого освещения, кроме разведенного ими костра, а на улице сейчас ночь. — Побыть с тобой близко в последний раз. Даже если сейчас тоже поздно, из-за того, что холодно… Я пойму, если ты отка… — и слова толком в предложения не складываются, потому что Ким говорит уже достаточно откровенно, чтобы смутиться от их звучания. Однако его сомнения, вываливающиеся изо рта, затыкает мягкий поцелуй, и Сонхун отстраняется, только чтобы ответить не только действием, но и словами. — Не поздно, Сону, — говорит он шёпотом. — Я полагаю, что дальше, по мере поднятия кристаллических пород, нам придётся выйти на самый холод. Не знаю, что будет в конце, но… Сам Пак тоже осознаёт, что дальше у них вряд ли будет шанс на близость. Но, раз пока ещё живы — к чему терять драгоценное время? Сонхун, специально разогрев ладони над огнём, прикасается к Сону уже горячими. Они прилипают к холодному телу знакомой, выученной нежностью, и от таких прикосновений на разнице температур от маленького тела, к которому прижимается второе, почти что идёт пар. Пак не может раздеть Сону целиком и не желает делать этого, чтобы не подвергать его сильному обморожению. Последний этаж — над головами остаётся одна только крыша, и та самая дыра в потолке на месте, а ветер снаружи, пусть и не залетает сюда целиком — не шуточный. Комфортного, одним словом, мало, хотя ранее это место использовалась как некая точка пересечений — здесь происходило что-то вроде свиданий; Сону оговаривался, что это не они. Пускай костёр греет, этого достаточно только относительно, и только пока они хоть как-то закрыты одеждой. Сам Сонхун не избавляется от неё до конца, но, поскольку его тело само по себе живучее и гораздо лучше сохраняет тепло — тратит сохраненную температуру на ласки, чтобы немного оживить младшего. Всё кажется намного более медленным, чем они привыкли, но оттого не менее душевным. Сону отвечает на постепенно углубляющиеся, растягивающие время и пространство поцелуи — точно так же щупает тело, которое невозможно забыть, просовывая свои маленькие ладошки под чужой вязаный свитер, пока теплейшая из курток остаётся где-то позади. И расстроенно вздыхает, потому что к хёну безмерно хочется быть ближе — чувствовать его не только внутри, но и всем телом, снаружи. Момент плох только тем, что совсем скоро закончится. Хотелось, чтобы было, как раньше, когда они грелись в воде, занимаясь эти прямо под горячим душем и на время забыли о существовании холода; повторная попытка тогда увенчалась успехом. Чтобы было коже к коже, и ни миллиметром дальше. Чтобы Сону не мог отделить себя от старшего, не зная, где заканчивается он сам, а где начинается Сонхун. Хочется единого целого, но что есть. Однако сам Сонхун, жаждущий того же, а ещё больше — счастья в глазах Кима, не считает, что у них совсем нет вариантов. — Я знаю, как можно это решить, — молвит он уверенно и, сильно растягивая свитер, выворачивает края. — Попробуем?.. — Делай, как знаешь, хён. Сону послушно раздевается до гола, и по привычке Сонхун помогает выпутаться из узкого горла обтягивающего свитера. Ким, ни о чем не думая, без промедления залезает под сонхуновский, когда тот приглашает внутрь, выворачивая одежду за края. Там, не имея возможности остыть, а лишь сильнее нагреваясь — тела ощущают друг друга сполна. Наконец-то. Под свитером торс Сону встречает такой же оголённый — немного подсевшие из-за истощения, но всё ещё две крепкие полосы; он нащупывает очертания низа живота и по пути вверх, не успев просунуть голову из растянутого Паком воротника, даже успевает оставить на груди хёна пару поцелуев. Сетка из рёбер остреет с каждым днём недоедания. Сону заливисто смеётся, когда наконец оказывается на поверхности, пролезший через треснутый растяжением под сонхуновскими пальцами воротник. И оказывается с ним лицом к лицу. С улыбкой, чувствуя искреннее счастье в последние дни жизни, пока сталкивается с Паком носами, потому что поза вопреки всему оказывается довольно неудобной — впритык. Получается только ближе, но не дальше. Впрочем, всё, как хотел. Сонхун настоящий волшебник, когда вопрос заходит об исполнении желаний. Исполнил два сразу — и своё, и кимово. Преодолевая смех и лёгкую неловкость в новизне, оба ощущают эту странную наполненность брюшной полости бабочками, чьи сутки жизни (они ведь так коротко существуют) только начались, а не подошли к концу. И будто снова становясь подростками, Сонхун и Сону испытывают такую странную радость, как будто знать не знают, или же просто по детской глупости решили обоюдно забыть о приближающемся к ним печальном исходе. Сонхун целует, куда дотягивается, дабы ненароком не оставить Сону за пределами своего огромного свитера — крепко его держит, почти что обматывая лишней тканью, прижимая к собственному нагревающемуся телу покрепче. — Тебе тепло? — Тепло, хён. Очень, — Сону крепко целует на этот раз первым, чувствуя, как руки хёна без ограничений блуждают по его совсем исхудавшему тельцу, как волнительно, но в то же время трепетно пересчитывают косточки на рёбрах, сильно натягивая ткань свитера, внутри которого находятся двое, чтобы просто оттопырить локоть. Бабочки обретают ещё более крупные крылья, чтобы взлететь вместе с ними обоими — и прямо к той самой дыре в потолке. Когда температура была повыше, Сону в тайне от ответственных перетаскивал сюда свои горшки с цветами, чтобы утреннее солнце, что проникало сюда через дыру в крыше на протяжении лишь нескольких часов в сутки, позволяло фикусам хоть немного подрастать. Так-то вход на эту территорию был воспрещён другим жителям коммуны, но не Сону — он был первым, кто забил себе это место, а затем случайно привёл туда Сонхуна; потому как старший долго следил за ним после первой встречи. Неудивительно, что теперь, когда никого кроме них не осталось живыми в коммуне, это место полноценно осталось только для них двоих. Изобретательность и готовность Пака на всё ради Сону бьёт младшего под дых и заставляет лишний раз упасть в старшего по уши. Сону стонет очень откровенно и липко, желанно, без зазрений совести растекаясь под настолько же сильно возбужденным Сонхуном сладкой патокой — больше не боясь, что их кто-то застукает; замечать их больше некому, как и разносить ненужные слухи. Ему совсем не холодно — идеальнее температуры, чем в объятиях хёна, никак не придумаешь. А о том, что придётся выходить на холодную наружу, можно подумать потом. Сонхун, что и так находился меж раздвинутых ног, делает всё наощупь. Входит неспеша. И двигается так же осторожно, медленно. Не отрывая глаз от карих Сону… Борясь с желанием сорваться, которое разрывает надвое каждый раз, когда он слышит голос и видит милое личико таким. Поддающимся. А эти выгибающиеся в неровные линии брови… Наблюдать за тем, как он ластится и прогибает поясницу, чтобы даже в столь неудобной позе подаваться бёдрами навстречу старшему. В обоих телах мало сил, но по-прежнему океан из желания и притяжения. Соски трутся друг о друга во время несильного, но очень тесного движения тел, отчего коленки Кима начинают трястись. Сону в ответ на эту же реакцию обнимает крепче, чтобы не поспешить с окончанием — прижимая к себе, ненадолго застывая, пока наслаждается любимым ощущением Сонхуна внутри. Особенно близко во время заминки утыкается в его шею, вдыхая любимейший аромат. Внутренностями ощущает, как в нём всё пульсирует, и лучше этого чувства будто и нет вовсе; Сону едва умудряется дышать, цепляясь за по-прежнему густые, пусть и довольно холодные волосы Хуна, мычит тому в ухо. Это похоже на идущие вперед секунды, таймер, который напоминает, что даже пока остановились, связанные прочно друг с другом, они — само время продолжает течь вперед, как и прежде. Как и всегда — нет ничего лучше наполненности хёном. И чувствами, которые, по мнению Кима, не имеют права существовать; отказаться от них всё равно не сможет. Сону, честно, так бы и умер в этот момент, без зазрения совести и толики стыда на случай, если бы их нашли вот так, друг в друге и закутанными в один несчастный свитер, со штанами, стянутыми лишь наполовину. Но никогда ещё Ким, несмотря на всю несуразность ситуации, не чувствовал себя столь счастливым. Настолько, что совсем не против умереть.

***

Сонхун кусает губы в кровь, превращает их чуть ли не в фарш, но вспоминает от начала и до конца момент, когда они были счастливыми далеко не в первый, однако в последний раз. Слёзы сдерживает до последнего, больше всего на свете боясь, что из-за человеческих эмоций не сумеет разобрать написанного: от слёз ведь всё плывёт перед глазами. Он этого не допустит, и как бы больно ни было — дочитает до самой последней точки. Чтобы Сону точно был уверен, что ни одно слово не прошло мимо его хёна. «Я проявил эту смелость тогда, когда выбежал за борт вслед за тобой, чтобы защитить, не зная тебя — не ради человечества или тебя одного. Как можно проникнуться к тому, кого толком не знаешь? Здесь я, Сонхун, врать не буду, как бы ни хотел сказать что-то доброе. Тебе я помог ради того, чтобы мне самому хоть немного полегчало. Поэтому я не лгал ни секунды, говоря о себе плохо. Зря ты не соглашался, потому что с самого начала не знал всей картины полностью и причин, по который я остаюсь сволочью, даже помогая другим. Меня гложило чувство вины, Сонхун-хён. Это из-за меня земля замёрзла. Это я был тем разработчиком, который работал над кристаллами льда, и под руками которого всё пошло к чёрту: ещё в середине процесса я оценивал риски негативное развития кристаллических пород, и они были не нулевыми, однако я всё равно продолжил гнуть свою линию, и. Всё привело к настоящему. Да, в моей команде были другие люди, но главой, на котором лежала ответственность… Теперь ты знаешь, кто был. Так уж вышло, что, пока часть моих коллег погибли, а часть покончили с собой от чувства вины, я попал в эвакуацию, потому что понял, что конец наступит — причём гораздо раньше всех остальных. Обезопасил себя, в то время как оставшиеся учёные боролись до конца и погибли от поражения кристаллическим вирусом первыми. Я обещал себе, что обязательно выживу несмотря на груз, который остался на моей совести — планировал добивать дни в коммуне до самого конца и не горевать, а потом… Потом время шло, а я видел, как абсолютно всё, что происходит — из-за меня. Так и в тот вечер, когда тебя чуть не выгнали. Я не хотел, чтобы на мороз, существующий по моей вине, выставляли ни в чем не повинного человека, и, если бы смог заставить себя пройти мимо — прошёл бы. А вот не получилось. Любую несправедливость, происходящую в новом мире, который я создал фактически своими руками, воспринималась мной, как моя ответственность. Прости, что ни о чем тебе не рассказал раньше, и что так и не сделаю этого лично, глядя в глаза. Помимо сволочи я — ещё и последний трус. Ты мне не верил, но знаешь, я вправду эгоист, самый, что ни на есть, настоящий. Теперь ты, наверное, понимаешь, почему тогда, за бортом, все семеро мужчин поверили мне и впустили нас обратно, когда я угрожающе назвал своё имя. На самом деле весь подвох был не в моей актерской игре, а в том, что я говорил о себе так, как привык. Моё имя даже некоторое время было на слуху и явно показалось им знакомым, но они вряд ли знали, чем я закончил. Поэтому да. С самого начала… Я не такой невинный, каким казался перед тобой, Сонхун. Но рядом с тобой я не притворялся, а правда чувствовал себя таким. Мне было хорошо. Это не отменяет того факта, что я враг умерших землян номер один. А ты тоже землянин. И я землянин. Поэтому представляешь, как трудно уживаться с самим собой? Я никому этого не рассказывал, боясь, что меня выставят, а потому ты первый и последний. Перед тобой же и готов извиниться миллион раз. Прости, что подвел, хён. Если я вдруг умру раньше тебя, оставив в скуке и одиночестве — мне очень жаль, правда. Потому что даже несмотря на всё то, что я наделал и на участь, что должен был заслужить… Я всё ещё жалею себя, не считая, что заслуживаю смерти. Я повторю ещё раз: я не считаю, что смерти вообще заслуживает кто-либо, а не только я. По-прежнему виню, но не ненавижу себя даже после того, что случилось, хотя было бы правильно обратное — разве ненавистью к себе и попытками себя затоптать я смог бы спасти хотя бы на одну жизнь больше? Всё, что я мог — наблюдать за непоправимым, и помимо себя жалеть ещё и людей, которые со всем этим столкнулись. Потому что мне правда было. Ха-ха, ещё раз скажу, но да — именно жаль. Я не отказывал себе в попытках облегчить свою и их душу. Наверное, было неправильно так гнаться за облегчением, но мне было тяжело тоже, и я делал, как чувствовал. Я не пытаюсь сопротивляться своей судьбе и считаю достаточно ироничным то, что продержался так долго — дольше кого-либо из нашей антиснежной коммуны. Но я по-прежнему жадный достаточно, чтобы хотеть быть с тобой до конца. Я хочу, чтобы у меня было хоть немного времени для того, чтобы увидеть тебя и… Обещанный тобой звездопад. Не переживай, если не сможешь сдержать слово — мне достаточно знать о твоих чувствах и о том, что ты мне его однажды дал. Порой само обещание стоит дороже, чем его выполнение, и так было в нашем случае. Я никогда не говорил этого много или в открытую, и даже если бы вернулся в прошлое, зная о будущем, я бы, наверное, не смог. Ведь в прошлом всё тоже было достаточно предсказуемо, чтобы исправить свой подход. Ах, о чём это я и почему так много слов? Неужели оттягиваю момент перед непоправимым, когда мне станет стыдно это писать? Я обещаю быть более открытым с тобой, сколько смогу, хён. Так вот, да… Я очень люблю тебя, Сонхун-хён. Сильнее всего на свете. До его скончания и после тоже буду. Боже, какой стыд… Я и правда это написал. Я правда признался, ох… Хотя это и так было очевидно, мне это далось очень нелегко, ладно? Надеюсь, если кто-нибудь обнаружит это, они скинут это на детский почерк и подумают, что малолетний ребёнок пишет письмо старшему брату.

Подпись: от Ким Сону.

Когда Вонён на полной скорости влетает в помещение, Нишимура уже остаётся в палате «для специальных пациентов» совершенно один. Где-то на заднем фоне по полу растекается лужа, накрапывающая с оборванных проводов с инъекцией, а таблица, что отображала состояние тела пациента, мигает и пиликает в экстренном режиме. А от самого Сонхуна ни следа — лишь капельки крови, что остались на полу от вытянутых рывком игол. — Нишимура, — клацая каблуками, девушка специально идёт медленно, внушая тем самым страх тому единственному присутствующему в помещении пилоту. Ей хотелось бы знать, где находится сбежавший пациент, но, учитывая, что с орбиты всё равно далеко не уйти: — Я спрошу только одно. — Что? — ровно интересуется пилот, который даже не пытался уйти из палаты, в которой предоставил Пак Сонхуну вещь, которую точно было нельзя. — Где он? — рявкает Вонён, чувствуя, как у неё срывает тормоза. Абсолютно всё выходит из-под контроля. — А откуда мне знать, до каких широт простираются возможности сумасшедших? — задумчиво молвит Нишимура, глядя в потолок, и медленно, размашисто шагает от одного угла комнаты в другой. — Сумасшедших? — девушка застывает, а пилот в конце концов отворачивается от неё. — Даже здоровые люди могут сойти с ума от любви к другим. Понимаете? И слишком быстро становится понятно, о чём идёт речь — Нишимура ведь видел второе тело лежащим на той крыше. Это он оставил его на месте, забрав только Сонхуна: Вонён прекрасно помнит диалог, который был у оператора с воздушным судном, полетевшим на землю в последний раз. Тогда пилот сделал всё правильно, в соответствии с протоколом, но в последствии отчего-то пожалел. Дурак, лучше бы дальше просто поедал себя живьём, а не переходил к действия. — Главное, — говорит она в спину мужчине, — чтобы вы понимали, что ваше преступление зафиксировали камеры: как вы заходите в палату и говорите с пациентом, с которым контакт воспрещён, и даёте ему нечто запрещённое. Вы нарушили протокол, господин Нишимура. А за нарушение полагается, как вы сами знаете, смертная казнь. Здесь, в купе выживших, за жизни не цепляются, а получают её, как должное. Всё, что вам было нужно, это соблюдать элементарные правила — протокол буквально самое важное. Порой Нишимуре кажется, что жизнь в погибающей земной коммуне и то была бы сноснее, чем на орбите с подобными этой женщине людьми. —…И зная это, вы всё равно… — она долго выдыхает, сдерживая подступающий к краснеющему горлу пыл, и там же он пока что застывает комом, потому как девушка продолжает говорить спокойно, вопреки приближающемуся срыву: — Скажите, в чём была причина подобной жертвы? Вы хотя бы знали этого человека, раз пошли на подобное? Как бы она того ни хотела, сама не желает идти под трибунал орбиты, а потому ей не останется ничего, кроме как сдать Нишимуру властям первее — всё равно они сами доберутся до материала с камер, когда будут просматривать записи. Здесь нечем помочь, а пилот знал, на что шёл, когда приходил сюда. И всё-таки… Зачем? — Почему вы такая любопытная, госпожа Вонён? — говорит пилот всё тем же спокойным тоном, потому что да — сказанные ею угрозы ему не в новинку. Он обо всём прекрасно знал. — Это, конечно, неплохо, но всё же… — За нарушение протокола полагается казнь, — повторяет она снова. — Вы же не думали, что станете исключением? Не сожгли вещи целиком, хотя было велено. Своим необдуманным поступком вы не просто подвергли всю станцию угрозе распространения той заразы… — Вы так сомневаетесь в силе своих инъекций? — перебивает её пилот. —… Но ещё и склонили пациента к необдуманным действиям, вплоть до побега! — повышает девушка голос, стоя на своём и заканчивая предложение до конца даже несмотря на то, что её перебили. Она безумно зла. — Может быть, вы знали кого-то из тех людей лично?! Пак Сонхуна и человека, что лежал с ним на крыше? Иначе я не могу это объяснить. Однако пилот оборачивается в сторону девушки и грустно улыбается, складывая глаза полумесяцами. — Раз вам так интересно… Я не знал его совершенно. Но догадаться о том, что происходило в их последние минуты жизни, несложно. Мне показалось, что людям, которые готовы на жертву ради других людей — никак нельзя перекрывать дорогу. Нишимура был всего лишь потрясен историей чужой любви — и знания, которое он получил через то письмо, было достаточно, чтобы утолить любопытство до конца жизни как минимум. В отличие от Вонён, которой всегда будет мало ответов на вопросы. Пока нарушившего протокол арестовывают за её спиной, (с перспективой на казнь, которую невозможно отменить ничем и никак), старающаяся держать свои эмоции в узде, девушка размашистыми шагами направляется в сторону места, где, если сложить два плюс два, по логике можно обнаружить сбежавшего. Нет других путей и идей, которые могли вывести его вон из комфортной палаты. Прятаться здесь негде, но кто сказал, что Пак Сонхун собирается делать именно это? По пути ей встречается охранник, лежащий без сознания, и опустошенные магазины — скорее всего здесь не так давно стреляли. Сигнализация срабатывает запоздало, не успев заблокировать двери — Вонён успевает влететь в помещение, только когда охрана из другого корпуса бьёт тревогу, опуская ворота. Пролезает через оставшуюся мелкой щель, пока входы и выходы вовсе не блокируются до конца, оставляя её в самом крайнем корпусе орбиты, как в ловушке. Так она и оказывается с ныне преступником в одном замкнутом помещении. За бортом — лишь космос. — Стойте! — кричит она, когда, сделав пару шагов в сторону панели, видит, как на стоянке закрываются двери мини-самолёта, который прежде использовался не для посадок, а только для обзора земли с высоты. Так и думала, что Пак попытается сбежать. Если этот идиот… Прямо сейчас собирается покинуть орбиту и на этой рухляди поехать в направлении Земли, чтобы снова туда спуститься, то он не просто сумасшедший отверженный любовник, но ещё и самоубийца. Сонхун медленно оборачивается к ней, успевший переодеться в теплую одежду, которую украл со склада. Долго они его, конечно, искали. Удивительно, что девушка вообще успела сюда добежать, пускай и одна. Подоспевшая же слишком поздно охрана угрожающе долбится в двери, требуя те открыть, однако данное действие невозможно ни изнутри, ни снаружи, как минимум ближайшие полчаса: сигнализация, даже несмотря на то, что её отозвали, не прекратит сдерживать выросшую между подмогой и беззащитной медсестрой, оставшейся один на один с Сонхуном, стену. У него нет задачи ей вредить и, казалось бы, у девушки есть время, а вместе с тем и шанс разжалить его, привести в чувств путём переговоров, в которых она не так уж плоха. Проблема только в том, что новоиспеченный беглец, возомнив себя пилотом, в праве катапультироваться — охранные блоки не распространяются на закрытие крайних к космосу дверей. Громкоговорители, что были развешаны по всем помещениям, начинают срочное вещание, не боясь того, что подобными возгласами поднимут всеобщую панику. Звук разносится волнами: — Эй, там! Срочно вылезайте! Немедленно выйдите наружу! Однако, никак на это не реагируя, Сонхун только прикрывает рот рукавом и сильно кашляет, проверяя работоспособность панелей так, словно уже когда-то летал на подобном. Ему хоть бы хны от всех этих предупреждений. Вонён же подлетает совсем близко к низенькому самолёту на два пилота, почти спотыкаясь по пути, а её грубый хвост от подобных движений рассыпается, когда резинка вдруг рвётся, позволяя длинным вьющимся волосам рассыпаться по плечам. Так ещё красивее — и чего ей не хватает в жизни, раз она столь консервативная и закрытая? Наверное, того самого, ради чего Сонхун готов вернуться на верную гибель — назад на замерзшую планету. — Послушайте! Так нельзя! — медсестре удаётся успокоиться, и она подбирает слова, не стремясь вступать в прямой конфликт, и все её аргументы действительно кажутся убедительными. Девушка, всё же, врач, и она не врёт как минимум о том, что: — Вы ещё даже не выздоровели до конца! Кристаллы не были выведены из тела полностью. А инъекция… Вы должны были получить полную, но и этого не дождались. Вы срочно должны вернуться, иначе есть риск умереть скорее, чем вы доберетесь до земли! Мы все инфицированы, вы об этом и так знаете! Сквозь сильный нарастающий кашель, Сонхун как будто пропускает всю сказанную ей правду сквозь пустоту — цифры на панели загрузки продолжают сменяться, показывая переменчивые результаты, но хотя бы нескольких показателей выше минимума хватает, чтобы он был готов к полёту: — Почему вы привезли сюда только меня? — и, если уж что-то у неё спрашивать, его интересует только это. — Сколько же можно повторять… — шепчет Вонён, утыкаясь ладонями в защитное стекло перед самолётом, а затем рвано выдыхает, чтобы сказать громче: — Мы лично проверили смерть того мальчика! Пожалуйста… — переходит она на тактику прошения, — Остановитесь. Этот самолёт не выдержит подобной посадки, да и вовсе не сумеет пройти через атмосферу земли, не загоревшись. Вас привезли на другой модели, а эта используется для полёта над землей и её кругового осмотра, но никак не посадки. Послушайте же… — Я тоже участвовал в сборе этого самолёта, — вдруг выдаёт Сонхун, а глаза Вонён округляются. Лётчик?.. Разработчик?.. Сборщик двигателя?.. Значит, он всё-таки вспомнил, и теперь понимает, кого искали пилоты, когда спускались на землю в последний раз. Конечно, они бы не рисковали столь сильно, пытаясь спасти обычного рядового корейца. А вот профессионального, обученного лётчика, инженера, да и в целом того, кто здорово пригодится на орбите… Но и это уже, впрочем, неважно. — Поэтому я точно знаю, что всё он достаточно выдержит, — хмыкает Сонхун, приземляя руку на штурвал, словно приветствует самолёт после долгой разлуки. — Нет! — никак не сдаётся девушка. — Если вы сейчас попадёте на Землю, то замёрзнете насмерть! Это самоубийство! — Я обязательно должен туда попасть. — Это ведь из-за него, да? — её вопрос бьёт под дых, и на секунду стопорит Сонхуна. Любая даже самая отвлечения фраза, включающая местоимение «он» в конечном счёте сведётся к Сону — других людей он просто не видит. Не видит и не помнит. Пак впервые поворачивает голову в сторону Вонён, чтобы взглянуть на её тщетные попытки, стоя за стеклом, отговорить будущего самоубийство от катапультации. — Я выживу. — Вы считаете, что жертвуете собой ради великого, — стоит она на своём, видя, что слова начинают отзываться, — но вы ещё слишком молоды для того, чтобы понять, как устроен мир. — А вы достаточно? — У каждого свой темп осознания, — выпрямляйте девушка, начав демонстрировать куда большую степень спокойствия, чем несколько секунд назад, потому что ей наконец удалось зацепиться за внимание Пака, привлекая его главным упоминанием в жизни. — Мой, скорее всего, оказался быстрее вашего. — И что же вам рассказало это осознание? — Ради любимых надо жить, а не умирать, - уверенно молвит она. — Я понимаю вас, потому что тоже когда-то оставила своего любимого на земле, чтобы служить орбите верой и правдой, не отнимая у человечества шанс. Я продолжала просыпаться изо дня в день с мыслью о том, что он гордился бы мной. Поэтому, — вздыхает девушка, — я зашла так далеко, вдохновлённая, а не сломленная памятью. Там бы, внизу, лёжа двумя трупами вместе с ним, в морозе, я бы уже ничего не смогла сделать ради Земли, — казалось бы, её глаза даже начинают поблёскивать в искренности. Конечно же, она не врёт ни о чём. Вонён считает, что выбор, который приняла она, единственный правильный, а потому хочет подсказать его и Сонхуну, который оказывается в ситуации, что очень напоминает ей собственную. — Вы сейчас пытаетесь прилететь к мёртвому человеку, непонятно ради чего. И это не единственное, что я хочу вам сказать… Подобное безрассудство вы принимаете за любовь к нему. Не имея излишеств, откусываете от себя последний кусок, чтобы отдать его тому, кто того даже не просит. Но ваш возлюбленный бы этому не обрадовался — мёртвым не нужны жертвы. Им нужно, — её голос дрожит, — ваше счастье. Вам следует тратить силы на своё восстановление, на свою жизнь, а не гробить её ради того, чью уже никак не спасти… Что ж, безупречно правильные слова. Это так напоминает о всех тех днях, в течении которых Сону рассказывал ему про здоровый эгоизм. Только вот… Убедить так и не получилось. У сбежавшего пациента свои взгляды на жизнь. Пак Сонхун считает, что настоящая любовь может сопровождаться лишь словом «жертвенная». Сону же, ради которого он готов на любую жертву, придерживается иного мнения. И, возможно, он бы не поступил так же, как поступает сейчас его хён. Хотя чёрт его знает — это сейчас абсолютно не важные подробности, уточнения о которых ничего не изменят. Пак нажимает на рычаг, нагибая тот до половины, чтобы подготовиться к запуску. — Знаете, госпожа Вонён, — вздыхает он, видя, как девушка столбенеет, вжавшись в стекло вспотевшими ладонями. — Я живу по другому принципу. Коли собираетесь любить — делайте это от всего сердца, а не лишь от его части. Что, не можете? В том-то и дело, что не во всех сердцах достаточно силы и воли для такого. Люди странные, особенно современные. Не знаю, когда это с ними произошло, но правила перестали работать после апокалипсиса. До него же все делали необходимое вполовину, а потом страдали, что все хорошо, но «как будто чего-то не хватает». Потому что их любимые были готовы не на всё ради них. А я так не хочу. Конец света, знаете ли, многому учит. Ценностям и другому… Мы с вами просто очень разные, потому что вы сбежали от обморожения в его начале, а мы с ним столкнулись. И научились в этом жить. Но даже ваши люди ответят на один и тот же вопрос по-разному, если попробуйте у них поинтересоваться, — вспоминает Сонхун пилота, отдавшему его письмо, как и то, что не успел его поблагодарить. Мысленно благодарит сейчас. — …Но и они скажут, - настаивает Вонён, - что любить — это не «отдавать себя без остатка, отрывая последний кусок», а делиться тем, что и так в избытке. Разве мог быть у Сонхуна хоть какой-то избыток в такой ситуации? Никак нет — едва на себя хватало. Однако ради Сону было не жаль отдать последнее. — Так в чем тогда смысл? — Останови… Резкое смещение рычага — происходит катапультация. «— Если бы ты знал, что точно замерзнешь, ты бы…» В тот день Сонхун промолчал, так внятно и не ответив. Но ответит сейчас. — Я не хочу замерзать, а у порога подобной гибели отдал бы последние искорки догорающего костра тебе. Потому что… Грея кого-то, по-настоящему замерзнуть самому невозможно. Рядом с правильным человеком я распалился бы, даже если бы на моём месте были одни тлеющие угли. И правильного я нашёл там, где не искал. «Я должен показать тебе звездопад» — последнее, о чем думает Сонхун, мысленно прокручивая в голове мольбы о том, чтобы Сону дождался.

»…доберусь к твоему сердцу быстрее, чем лёд. Даже если для тебя я буду везде… Ты увидишь меня настоящего, а не просто галлюцинации»

«Я иду к тебе» «Прошу, протяни ещё совсем чуть-чуть… Дождись, пока я к тебе приду» «Я обязательно сдержу обещание»

***

— Вставай, нельзя спать! — звучит приглушенно, как будто не по-настоящему, и почти сразу гаснет, как на мгновение пробежавшая мимо вспышка. Всё это младшему кажется. А на самом-то деле… Рядом нет людей, он остался последним человеком на планете, а все из любимых его покинули, сами того не желая; оттого все ещё трагичнее. Обоюдное желание не отпускать сжатых ладоней закончилось тем, что сломали друг другу пальцы, а вместе так и не смогли остаться. Мир был жесток даже в последние моменты своего существования. Снежинки сыплются огромными хлопьями, достигая крыш многоэтажек гораздо раньше покрытой кристаллическими породами земли. Сквозящий ветер, лета больше нет. Сонхуна больше нет. — Вставай! Ах, нет, вот же он. Зря испугался раньше времени. — Хён, мне очень холодно и… У меня нет сил, — зачем-то продолжает шевелить остывшими губами Сону, даже несмотря на то, что знает — хёна рядом нет, а галлюцинации приходят к нему на грани оледенения, перед самой смертью. — Спать нельзя ни за что, понял? Иди ко мне. Но почему же он кажется настолько реальным? «Ко мне» — слишком гулко и тесно, чтобы захотеть остаться запечатанным в этих объятиях навсегда. К нему. Ближе к нему. — Поговори со мной. Только если мы будем все время поддерживать диалог… Нам будет хотеться спать меньше, ведь так? — привычно мужественный и глубокий голос выдаёт сильную усталость: его тело борется, но тоже продолжает остывать. — Так… — Попробуем построить планы на Рождество? Что бы ты хотел? — Я? — Мгм. — Я хочу… Я хочу увидеть звездопад. — Звездопад? — Да… — Я обязательно тебе его покажу. Сону на секунду открывает глаза, переборов страх взглянуть на мир — и мир показывает ему худшее. Хёна и правда нет рядом. Никакого нет. Он всё-таки был выдумкой. Как и надежда, которой нет. Сону остался последним человеком на превратившейся в сплошной снег, отныне вечно белой земле — глаза щиплет и колит, из-за того, как проступившие слёзы мгновенно превращаются в ледяную корку. Кристаллы льда заволакивают те места, где не успевает добежать до финишной черты проложившая дорожку по щеке слеза. Он всё придумал, обреченный досчитывать последние секунды своей жизни наедине со стылым морозным воздухом. Это так действуют… Те самые галлюцинации. Однако, поднимая склеившиеся от инея ресницы, наполовину замерзший, сквозь ускользающее сознание видит, как огромный светящийся хвост, будто принадлежащий летящей комете — пролегает сквозь хмурое ночное небо. Самая яркая из всех падающих звёзд, которые он только мог представить, становится реальностью, которую Ким Сону видит в небе собственными глазами. Так красиво… В восхищении при наблюдении за сбывшейся мечтой, Ким все силится не уследить за разинувшимся ртом: но тому не удается раскрыться до конца — останавливает ощущение чужих губ на своих. Причина, по которой Сону не может двинуться столько времени, оказывается, заключается вовсе не в обнявших его льдах. А в сделавшем то же самое Сонхуне. И в груди так сильно болит только потому, что Сону, было уже, поверил в то, что желание всей его жизни не сбудется. Что истинная мечта, вновь увидеть перед собой настоящего хёна — останется только мечтой, но. Вдруг исполнились сразу две. — Почему ты вернулся, хён? — шепчет Сону посиневшими губами, глядя на самое любимое в мире лицо и желая, что не может его приласкать от бессилия, пришедшего с обморожением. — Чтобы исполнить твое желание. — Но ты должен был выжить… — А я выжил. Просто решил сделать это там же, где ты. — Звёзды падают…. — Сону бросает в настоящий бред от такой радости. — Они так на нас похожи. А я не хочу, чтобы мы были падающими… Я хочу, чтобы мы летели высоко, в ночном небе. — Тогда мы будем летающими. Хорошо? — ласково гладит по щеке Пак. — Ты же прочитал письмо? — Конечно, от начала и до конца, не пропустив ни строки. — Ты теперь знаешь все мои секреты, — вздыхает Ким. — Так… Нечестно. — Прости, — улыбается ему старший, зная, что больше никогда не отпустит. Но Сону не один, у кого было много секретов. В смутных воспоминаниях он не мог вспомнить, почему это скрывал, но вряд ли Ким знал подробности о прошлой жизни хёна. В то время, как Сону был учёным, из-за которого замёрзла земля, Сонхун был пилотом и разработчиком, который создал первый корабль, на котором спаслись люди, покинувшие землю из-за катастрофы, созданной его возлюбленным. Они оба олицетворяли судьбоносные перевороты в судьбе человечества, и оба нашли свою «станцию прощание» в друг друге. Сону обреченным, а Сонхун тем, кому не нужна жизнь без обреченного. Так уж… Получилось, что без него смысла не было. Сону ведь говорил, что Сонхун волшебник и способен исполнять желания, прежде. И вот, в эту ночь он снова сделал то, что так хорошо умеет — как и раньше, исполнил желание сразу двоих. Своё и Сону. Небо разрывается тысячами маленьких вспышек, сияющих ещё ярче при пересечении атмосферы, стремительно летящих на землю, к которому прибито тело одиноко лежащего мальчика. Бог это, действительно звездопад, или же… — Ах, как тепло. Наверное, это потому, что ты меня обнимаешь, хён. ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ «Внимание, внимание, экстренная ситуация». Растрепанная Вонён, оставшаяся стоять в пустом помещении в ожидании, когда охранный механизм отключится и выпустит её на волю — резко оборачивается к монитору, подключённому к покинувшему орбиту самолёту; он вопит сиреной, и подсвечивает надпись красным. При виде этого из её рук выпадает рация, из которой по-прежнему доносится голос стоящих за стеной солдат, пытающийся пробраться на помощь медсестре, ещё не зная, что ей так и не удалось отговорить Пак Сонхуна. Он улетел на Землю на когда-то давно собранном собственноручно самолёте. И он прекрасно знал о его свойствах… «Борт СЛ-0210, отбывший пятнадцать минут назад — потерпел мгновенное крушение в попытке преодолеть атмосферу земли. Расколот на мелкие части» «Внимание. Повторяю» «Борт…» … — Спасибо, что сдержал обещание, Сонхун-хён.