Жатва

Достоевский этого не заслуживает. Слишком большая честь для этого полудохлика. Да по нему же видно, что он вот-вот рухнет в обморок от перенапряжения, со злостью думает Дазай, докуривая сигарету. Он наблюдает за процессией с крыши резиденции. На самом деле, оттуда нельзя было в деталях рассмотреть Достоевского, чтобы судить о его состоянии, но Дазай знал Избранного всю свою сознательную жизнь, и будучи его компаньоном всегда находился непосредственно рядом или досягаемо близко, как сейчас. Он знал, что анемичный Достоевский сегодня, как это часто бывало, отказался нормально позавтракать, и теперь он бледнел, у него кружилась голова и дрожали тонкие пальцы, сжимающие ослепительно сияющий на солнце крест, высотой с два его локтя. Крест этот — неотъемлемый атрибут Избранного на подобных шествиях. Сегодня праздновали наступление весны. Достоевского нарядили в белоснежные одежды, окаймленные золотой вышивкой. Поверх тонкой льняной альбы — приятная, мягкая на ощупь моцетта, отделанная мехом горностая. Тоже очень мягким. Дазай знал потому, что лично одевал Достоевского, ведь только компаньону (телохранителю, няньке, приставленному сверху персональному надсмотрщику — кем он был на самом деле) разрешено иметь доступ к телу Избранного. В фединых волосах сияла тиара. Но когда Дазай надевал ее ему на голову, осторожно заправив непослушную прядку за ухо, то не драгоценные камни, инкрустированные в серебряный металл привлекали к себе его внимание. Далеко не они. То были два других фиалковых кристалла, с непонятным выражением смотревшие прямо на Дазая из-под иссиня-черной челки. Невыносимо. Достоевский этого не заслуживает. Стоило начать с другого, наверное, — ввести в курс дела, рассказать, как несколько поколений назад цивилизованный мир содрогнулся от объявших планету катастроф Судного дня. Так, вскоре после разрушительных событий прозвали те несколько недель, ознаменовавших конец света: Судный день. После него мир уже не был прежним. Человечество утопало в крови: соседи, вооружившись в том числе тем, что ранее запрещалось разными рода конвенциями, шли друг на друга, было применено ядерное оружие, но настоящая, как оказалось позже, угроза пришла с иной стороны. То были ангелы, но карающие, то были боги, но наказывающие людей за грехи, повсеместную бездуховность и всеобщее моральное падение. Незадолго до Судного дня эсперов — тех из людей, кто обладал так называемой «чувствительностью к сверхъестественной энергии», охватил религиозных экстаз, и переполненные им эсперы присоединились к сошедшим на смертную землю богам и назвались жнецами. В конечном итоге, выжившие обосновались на наиболее свободных от радиации территориях, таких крупных конгломератах человечества вроде Новой Колумбии в Штатах или японской Йокогамы, основанной беженцами на востоке Евразии; конгломераты эти находились под властью руководивших террором жнецов. Жнецы контролировали в том числе и других эсперов: способных детей выявляли ещё при рождении и забирали из родных семей в Кластер, представляющий собой сеть лагерей как с типичными элементами инфраструктуры, вроде школ и больниц, так и с современными лабораториями, испытательным полигоном и обязательно находящимся на территории храмом. Кластер разделялся на сектора: сектор N (-naturalis) предназначался для эсперов, манипулирующих материей, сектор M (-metaphysica) — для тех, чьи силы выходили за ее рамки; искусственно созданные эсперы торчали, само собой, в районе сектора E (-experimentum), однако даже среди «чувствительных» находились те, кто особенно выделялся своими способностями, и для таких редких, уникальных, феноменальных эсперов был предназначен отдельный сегмент Кластера — сектор A (-apparens). Дазай был знаком с людьми из всех существующих секторов — будучи ещё пятнадцатилетним подростком, то есть пять лет назад, он познакомился с парнишкой из experimentum по имени Чуя Накахара, состоявшем сейчас в разведкорпусе и рассказывающем занимательные истории с очередных вылазок. В конце концов, какой бы безопасной и обустроенной не казалась жизнь в городе, за чертой Йокогамы простирался заруиненный мир, к которому по канону постапокалиптического жанра прилагались смертельные вспышки гамма-излучения и шастающие вооруженные мутанты. Однажды, когда Дазай как раз тусовался на границе с разведкорпусом (у него, как у компаньона Избранного были свои привилегии), группа таких мутантов преодолела барьер и вторглась на территорию города; их, конечно, немедленно уничтожили на месте, но один из радиоактивных успел задеть Дазая, из-за чего его отправили в госпиталь для очистки. Там Осаму познакомился с Йосано, девицей из сектора N, которая не только вылечила его, но и лишила девственности под покровом ядерной ночи. Нет, конечно, было неправильно так говорить, времена подобных ночей прошли много лет назад, но ночное небо с тех пор было всегда печально беззвездным. Дазай смутно помнил, как непослушными пальцами зашнуровывал штаны после секса, стараясь не смотреть в сторону девушки, что в свою очередь не отрывала от него глаз. Ни грамма не стесняясь, Йосано нагой полулежала на футоне, из окна комнаты на ее тело лился тусклый фонарный свет, мокрые от пота волосы липли к лицу, на шее слева краснел оставленный Дазаем засос. Девушка молча курила сигарету, но когда Дазай застегнул последнюю пуговицу на помятой рубашке, мягко сказала, перед этим слегка закусив в усмешке губу: — Что же ты не сказал, что уже занят, Дазай-сан? — О чем ты? Кем занят? — недоуменно спросил Дазай, оборачиваясь. — Занят другой женщиной, конечно. Пусть ты и сказал, что это был твой первый раз, но я не дура и могу отличить неловкость от неопытности и от смятения мужчины, который в постели с одной, сердцем находится с другой. На секунду дыхание сбилось, и Дазай почувствовал тонкую колющую боль в районе сердца.Тогда это было откровением, что причина непонятных, беспокойно перемешанных чувств в груди слева и за солнечным сплетением возможно скрывалась в… Нет-нет-нет, это не могло быть правдой. А липкое ощущение изнутри, будто от того, что совершил грех, что изменил близкому человеку, объясняется тем, что он сейчас вдали от того, кого вынужден охранять двадцать четыре на семь и делает то, что никогда не будет доступно Достоевскому. Ведь Избранному не положено подвергаться искушениям плоти. Ему нужно только молиться о наших душах, позволяя ласкать себя только цветочным ваннам, которые слуги каждый день готовят для него, пальцы избранного, как и он сам, разумеется, тоже наделены божественным благословением, поэтому, конечно, они не должны касаться члена с какими-то низменными побуждениями — такие пальчики только для страниц религиозных книг и струн томной виолончели! Достоевскому судьбой суждено было прожить девственником до двадцати лет, ну а после, когда его кикнут из собственного тела в процессе ритуала, целибатные правила не будут иметь значения. Так что в этой жизни войти в Федора мог только бог. Иронично! — Я не занят другой женщиной, — тихо пробормотал Дазай. Это была правда. Было много знакомых — выходцев из сектора M, которые после окончания Академии направлялись работать в различные госструктуры, и это было неудивительно, уж очень любопытными способностями они обладали. С Одасаку, например, Дазай познакомился в баре, сразу найдя общий язык с взрослым мужчиной. Тот умел предвидеть будущее, пусть и «заглядывать крайне недалеко», как он сам выражался. С момента знакомства эсперы стали, можно сказать без преувеличения, собутыльниками — чем дольше Дазай жил в этом мире, тем больше хотел уйти из него, но получалось пока только улизнуть в бар, где он каждый пятый день недели почти до отключки напивался с местными, пока знающий меру Одасаку не связывался со своим приятелем, эспером со странной способностью, который одним касанием уничтожал лишний этанол в крови Осаму, и тот с чистой головой не возвращался обратно в резиденцию. К слову, алкоголь тоже считался грехом, и блаженный Феденька ни разу в жизни не пробовал даже каплю вина, но он знал о пристрастиях компаньона и всегда после таких дазаевских выходок смотрел с презрением или говорил что-то своим блядским ртом, приводя обычно спокойного Дазая в бешенство. Дазай не то, чтобы искренне ненавидел Достоевского (нет, он ненавидел его, определенно ненавидел), просто с тех пор, как жнецы связали их вместе, многое — все! — в жизни Осаму изменилось в худшую сторону. Они с Федором были из одного сектора — A,— предназначенного для уникальных эсперов, и именно отсюда избирался сосуд для следующего воплощения бессмертного бога. В данный момент бог занимал тело бывшего избранного Мори Огая. Смотря на Мори-сана, Дазай находил это воплощение величественным и честно не представлял, как жнецы будут по струнке ходить перед Достоевским. Хотя, вероятно, после ритуала инициации облик Федора изменится и с его лица исчезнет этот декадентский налет болезненности, а кость станет сталью, а мышцы медью, когда по жилам затечёт не смертная, а божественная кровь? Интересно, что все эсперы, за исключением сосуда (хотя жнецы запрещали так неполиткорректно называть Избранного), могли использовать силу с рождения. У сосуда с рождения была только метка — черный крест на шее, подобный татуировке. Во время инициации главный жнец перерезал горло ровнехонько по горизонтальной линии этого креста, а после того, как бог вселялся в тело, рана моментально заживала, и метка исчезала, чтобы появиться потом у какого-нибудь новорожденного из сектора A. Такие дела. Хотя силы, конечно, у Избранных были — они же эсперы всё-таки, но пробуждались они крайне поздно, за три дня до того, как стукнет двадцать, то есть за три дня до ритуала инициации. Были условия — чтобы вселение прошло успешно, важно было, чтобы сосуд как можно меньше был поврежден «человеческим, слишком человеческим», то есть необходимо было сократить, насколько это возможно, даже общение с другими людьми. Поэтому младенца поначалу содержали в стерильной камере лаборатории, а в сознательном возрасте выделяли резиденцию, где кроме его и слуг на постоянной основе мог находиться только его компаньон. Кстати, о компаньонах — для Достоевского им стал Дазай, к величайшему огорчению последнего. Компаньон обязан был почти всегда находиться рядом, следить за безопасностью и досугом Избранного, он являлся проводником между Федором и жнецами, по приказу которых следил за соблюдением ежедневных процедур и обрядов. На самом деле, было утомительно и совсем не прикалывало десять лет наблюдать за скорбным профилем Достоевского, сосредоточенно шепчащего свои молитвы перед алтарем. На самом деле, это был сюр, потому что тот молился существу, зная, что оно займет однажды его тело, зная, что ему суждено отдать жизнь этому существу, этому мёртвому богу, не желающему смириться со своей смертью. Сколько таких сосудов закончило в юные двадцать перед бессмертным сиянием гниющего божественного разума? И что самое неприятное, Достоевский не заслуживал этой роли.Он родился уже больным, но будучи хилым младенцем, вопреки всему был одарен божественным прикосновением, его любили жнецы за то, каким искренне набожным, образцово-показательным Избранным он был; казалось, он смирился с судьбой и с лёгкостью в сердце нес свой крест. Но это было не так, в этом мире нет никого кто был бы для Достоевского ближе чем Дазай, а Осаму знал, что Федор был не тем, за кого себя выдавал. Никто из жнецов, возможно, даже сам бог на земле в обличии Мори-сана не догадывался о том, какие мрачные мысли плодились в прелестной головке умницы-Феди. Самое худшее, однако, то, из-за чего Дазай злился, испытывая чувство, смутно напоминающую ненависть, было то, что Достоевский не хотел умирать. Он до смешного сильно хотел жить. Просто нелепо. Если бы не метка, он бы ещё ребенком загнулся от какой-нибудь простуды, таким он, на взгляд Дазая, был слабым, болезненным, немощным просто ублюдком, отобравшим чужое предназначение. На его месте должен был быть Дазай — Осаму всегда чувствовал это. И он не верил в эту религиозную чушь евангелистов, даже когда бог ходил по этой земле — только вопреки. И он был готов — желал каждой своей клеткой — принести объективную пользу, принести себя в жертву ради человечества, дать жителям Йокогамы, одному из крупных конгломератов разбросанной цивилизации, жаждущего ими Господа. Дазай гордился тем, что родился эспером, особенно, в секторе для уникальных, он знал, что нет подобной ему способности ни в этом городе, ни, вероятно, на всей остальной планете, но все равно находил ее несколько ущербной.«Неполноценный человек прямо-таки. Антиэспер», — бросил как-то Достоевский, что отражало истину. Но шутка ли — Дазай не стал Избранным, хотя даже Чуя как-то заметил, что Осаму был бы подходящим воплощением, но нет, его назначили компаньоном. Вечным (до ритуала, естественно) спутником сосуда, единственным из людей, с которым Избранному допускалось лично общаться. У компаньона было много функций, но главной было не дать сосуду сойти с ума. А в одиночестве запросто слететь с катушек, хорошо, что жнецы сами это понимали. Однако, хотя Дазай несколько легкомысленно относился к смерти, он терпеть не мог боли. Он ненавидел тот момент, что послушание Избранного контролировалось путем наказания его компаньона. Вначале, когда Федора выпустили из стен лаборатории в настоящий мир, очень, однако, ограниченный: стенами просторного особняка, его собственной резиденцией — он оступился и нарушил правило, но… Избранный неприкосновенный. Поэтому в тот раз наказание за его вину понес Дазай: он до сих пор отчётливо помнил, как жнецы завели его в практически пустое помещение, где кроме двух икон на стенах и алтаря посередине, были только скорбно горящие свечи. Помнил, как плётка со свистом обрушивалась на голую спину, оставляя после удара свои метки, до безбожественной крови, до злых слез. Только если у избранных был аккуратный крест на нежной шее, то их товарищи носили шрамы под одеждой в виде перекреста рваных линий от ударов плети. Когда позже Дазай ввалился в покои Достоевского, сидящего на кровати — конечно, он спал не на футоне, как все, а на кровати — сидящего, скрестив ноги и читающего Новейший Завет, то выпалил, наивно думая, что они уже друзья: — Не делай так больше! Боже, ты же знаешь правила! Нам запрещено покидать резиденцию, зачем ты это сделал? — Дазай не понимал. — Разве тебе здесь недостаточно? По сравнению с прошлым местом жительства, где Дазай делил одну комнату на четверых, и по сравнению со скучно-стерильно-мертво-белой лабораторией, где жил взаперти до этого Федя, резиденция была настоящим отдельным «сектором», тут была даже огромная поистине библиотека! Почему, ну почему, он пытался сбежать, едва освоившись? — «Нам? — мягко спросил Федор. Он смотрел на собеседника слишком серьезными для десятилетнего ребенка глазами, — «...запрещено покидать»? Разве не ты встречался сегодня с жнецами в Кластере? Это был как удар под дых. Но Дазай не согнулся, а наоборот, выпрямился, не обращая внимания на боль в раненой спине. Стиснув зубы, процедил: —Да, встречался. И мне сделали больно, по твоей вине, кстати! Поэтому, пожалуйста, не делай так больше, все равно отсюда выхода нет, — Дазай облизнул пересохшие губы и добавил, как бы прибавляя своим словам вес, — только в городе безопасно, если ты сбежишь, то умрёшь.Убьют мутанты. Достоевский мало что ещё знал о реальном мире, он не знал, что представляют собой так называемые мутанты, и слова Дазая должны были подействовать, но Федор только хмыкнул. Он не знал о мутантах, но знал, как сделать больно без плётки в руках. — Забавно, что ты можешь уйти отсюда, чтобы, например, увидеться с жнецами, а мне запрещено покидать эту клетку, — сказал он. — Думаешь, я не догадался, зачем тебя пристроили ко мне, а? Я всегда был один, а ты здесь нужен, чтобы, как мышь, сливать обо мне моим тюремщикам. Дазай уронил челюсть, вытаращившись на «друга». Он не мог поверить, что слышит такое от белого и пушистого Феди (таким, по крайней мере, было первое впечатление об этом замкнутом мальчике). — Ты ведь сам рассказал им про меня, я прав, да? Что задержал меня при попытке сбежать? Но дяди в сутанах не похвалили даже, а отхлестали, мило, — Федя захлопнул книгу , бесполезно лежащую на коленях и отчеканил.— Ты ошибся, знаешь? — В том, что принял тебя не за того, кто ты есть? Ты только притворяешься добрым! — Ты ошибся, полагая, что можешь держать меня на коротком поводке… «На коротком поводке»? Почему он так говорит, размышлял Дазай, в ступоре пялясь на спокойное лицо Феди. Дети так не говорят. Спина саднила, наверное, надо было попросить больше мази. —…ведь этот поводок повязан также и на тебе. Сболтнешь жнецам лишнего, попытаешься навредить мне — я потяну за него и выкину что-нибудь запретное, из-за чего накажут опять тебя. Поверь мне, ты этого не хочешь. Дазай этого не хотел. — Поэтому учти, что с этого момента мы связаны. Действуй, исходя только из этого знания… И, — Федор на миг замялся, дёргая себя за воротник рядом с меткой, как будто что-то душило его, — если ты будешь хорошим компаньоном, я стану для тебя примерным Избранным. Дазай был готов взорваться, все было неправильно, Достоевский был, наверное, ложным Избранным; может быть, небеса ошиблись, раздавая метку, потому что Избранный должен обязан быть чистым листом, невинным, светлым, а Достоевский был злом с картинно-красивым лицом. — Я понял, ладно! — Осаму развернулся на каблуках туфель и, тяжело дыша, направился к выходу (он не заметил, как в процессе разговора подобрался ближе к Федору), но дотронувшись до ручки, не выдержал и уронил: — Рад, что терпеть тебя всего десять лет, все равно ты скоро умрёшь. Ненавижу. Сказал это и ушел, не оглядываясь, чтобы увидеть реакцию.

***

Дазай докурил сигарету, стряхивая пепел на кровлю и туша окурок о парапет. Теплый весенний ветер трепал каштановые кудри, народ на шествии внизу радостно галдел, Достоевский, наверняка, счастлив впервые выйти в люди, хоть и сдерживается, чтобы не грохнуться в обморок в своих нелепых церемониальных одеяниях. Тут Дазай, конечно, нагло врал себе потому, что на Достоевском все смотрелось хотя бы симпатично, а сутана, нацепленная сегодня на нем, очень даже привлекательно облегала изгиб по-женской тонкой талии… «Тьфу-тьфу-тьфу, какой ужас, какие мысли только лезут в голову! Окстись, Осаму!». В общем, погода стояла самая, что ни на есть, весенняя, но почему-то на душе у Дазая было неспокойно и гадко, он бы не прочь был даже сигануть прямо сейчас с этой крыши и, ударившись об землю, мячиком отскочить обратно, не повредив себе ничего, а потом вновь повторить то же самое и прыгать так, пока всякая дурь вроде внезапных мыслей о чужих изгибах (бред!) не выветрится из головы. Может, стоит наведаться к Накахаре? Давно у него не был, думает Дазай, пристально глядя, как Достоевский с одухотворённым выражением лица произносит пафосную речь, подготовленную жнецами специально для этого дня. Первое явление Избранного народу! Спешите видеть! Ну прямо-таки Иисус во плоти. Дазай понимает, что следует экономить сигареты — все же дефицит табака, но не может остановиться и закуривает третью подряд, наблюдая. Федор продолжает разгонять, а когда заканчивает, эффектно поднимая в воздух тяжёлый крест, публика фанатично рукоплещет, исходя на слюну. В этот момент всеобщего единения, Достоевский, впервые в жизни оказавшийся так близко к обществу, поднимает голову и нечитаемо смотрит прямо на то место, на крыше, где несколько секунд назад стоял Дазай. Последний уже скрылся и, спускаясь вниз по винтовой лестнице, думал только об одном: Достоевскому девятнадцать, а это значит, что до ритуала остался всего один год.