Жатва

— О-са-му, — по слогам, с придыханием, растягивает его имя Чуя, водя губами по скрытой бинтами шее. Несмотря на невысокий рост и жилистое телосложение, Накахара строил из себя невесть какого альфа-самца, прижимая Дазая к стене своей тесной комнаты. Было забавно, что некоторые коллеги из разведкорпуса всерьез считали, что между Дазаем и Чуей есть что-то. Что-то — они ошибались — романтическое. Да, раз в месяц они стабильно пересекались на границе, чтобы вместе выпить и расслабиться. Да, бывало, что посиделки заканчивались сминанием простыни на узкой военной койке, но не более. Никаких цветов, характерных для нелепых влюбленышей, маленьких (и крупных тоже, в принципе) приятных презентов, никаких прогулок за руки по пограничной зоне безлунными ночами. И не то, чтобы Накахара был против, на самом деле, но Дазай, хотя и считался любителем иронично кокетничать и смущать окружающих повадками казановы, обычно мрачнел, стоило Чуе заикнуься о том, чтобы перевести их отношения на уровень выше и перестать скрывать хотя бы от друзей. «Не время», — неопределенно отвечал Дазай, пожимая плечами. Чуя всегда бесился от этих увиливаний, потому что эта прожнецовая скумбрия явно ему врала и дело было точно не в несвоевременности! Казалось, что Осаму сам не до конца понимал и принимал происходящее между ними и, оттягивая момент, просто бежал от самого себя. И пусть внешне Чуя давал понять, что потенциальный разрыв никак особо не повлияет на него — «Личное не публичное, а что не публичное, того, считай, и не было, Дазай-кун.Я так вижу» — в глубине души он не хотел и даже боялся этого. Мысли об этом часто незванными гостями посещали рыжеволосую голову, и их число только увеличилось за последнее время, когда визиты компаньона Избранного стали особенно редки, а сам Осаму был слишком задумчив. И мысли эти пробуждали неприятные воспоминания о событиях, произошедших несколько лет назад в Кластере, отголосками уносили к болезненному разрыву с Агнцами. Ребята, которых он ошибочно принимал за единомышленников, предали его, и напрягало, напрягало, что Чуя может вновь ощутить на себе опустощаюшее чувство потери. «Жаль, что этот придурок такой очаровательный, очень жаль, что он знает об этом и очень-очень прискорбно, что он смог привязать меня к себе, черт патлатый!» — раздражённо думал Накахара. На самом деле, он был удивлен, когда все только начиналось. Ещё в Кластере Чуя признался себе, что его не привлекают женщины, а вот обтянутые брюками рельефные задницы однокурсников и накачанные мышцы торса с капельками пота после изнурительной тренировки на полигоне — даже вполне. Однако, с Дазаем все было не так: Чуя не раз видел, как тот без зазрения совести подкатывает к разведчицам и ни разу не замечал подобного в сторону накахариных сослуживцев. Он даже знал, что тот переспал с их медсестрой Йосано, поэтому Чуя удивился, когда подвыпивший (не в стельку, как обычно, даже!) Осаму сам предложил перепихнуться «без обязательств». И получалось, что в этих неформальных отношениях Чуя искал возможности оттянуться от рабочей рутины на залупе Йокогамы и расслабиться с непостижимым красавчиком, приходящим из большого мира, а Осаму…Знал ли сам Осаму, что искал здесь, был тот ещё вопрос. Сейчас Чуя прижимал Дазая к стене, жалея, что не может использовать свою силу на нем — это бы разнообразило их секс. Спору нет, у его друга полезная способность, но в такие моменты она просто дурацкая! Чуя прикусил бинт на тонкой шее, а затем, пробираясь по ней неторопливыми поцелуями, добрался до оголенной кожи под подбородком. Дазай рвано выдохнул и, зажмурившись, запрокинул голову. — Вот же блин, — прохрипел он и, все ещё не размыкая глаз, попытался осторожно высвободить руку из чужой хватки — Чуя позволил, отпустив кисть и оперевшись освободившейся ладонью рядом о стену. Казалось, Дазаю было тяжело дышать, когда в тесноте прижатых друг к другу тел он прикоснулся согнутой в локте рукой к груди Чуи, легко заскользил по голому торсу вверх, задевая края распахнутой рубашки, скользил по шее, челюсти, пока не рука не остановилась, расслабленно приложившись к щеке. Чуя смотрел на Дазая, чувствуя как падает, падает, падает — ведь Осаму такой хорошенький, дивный юноша, и Чую вело от ощущения его стройного тела под собой, вело от того, как мягкие каштановые локоны колышутся около острых скул, вело от того, какими тёплыми казались его глаза в тусклом свете лампы и...В страстном порыве, руководимый только сиюсекундным желанием, Накахара приподнимается на носках и тянется губами к губам Дазая, но...промахивается, мажет по аккуратному углу челюсти. Чужая рука исчезает с его щеки, теперь упирается в грудь, отвергая. —Да блять,— ругается Чуя, вспыльчиво отстраняясь («неприятно, очень»). Руки Дазая безвольно падают, а на его лице в короткий миг проскальзывают выражения невнятного разочарования и отпечатки какой-то внутренней борьбы, но быстро исчезают, оставив после расслабленный вид. — Как же бесишь! — добавляет Накахара и понимает, что вспыхнувшая внутри обида сочится из тона, чувствует, как что-то скребется в груди от того, с какими оттенками смиренности в янтарных глазах смотрит Дазай, как-то по-мученически даже. Чуя умен, но, наверное, в таких ситуациях было бы безболезненней для себя быть глупым, ибо блаженны ментально нищие, а Чуя все это время напрасно пытался не замечать «слона» в комнате. Но сколько можно делать вид, что все в порядке, когда партнёр отказывает в банальных поцелуях! «Йосано была права», — с грустью думает Чуя, — «Как и всегда.Черт!». — Прости, — тихо сказал Дазай, роняя бесполезное слово в неловкую тишину. Чуя отошёл от него, застёгивая рубашку. Закончив, наклонился за упавшей резинкой и завязал взлохмаченные волосы в низкий медный хвост. Не поворачиваясь, бросил: — Ну и зачем ты пришел сегодня, если не в настроении? Придурок. Осаму громко цокнул, приводя себя в порядок. — Я хотел просто выпить, похотливая ты собака… —Эй! —…а ты набросился на меня, пытаясь вытворять всякое! Побойся бога, Чуя-кун! Похоть — грех, так покайся же! Чуя закатил глаза; боже, иногда он был просто невыносим (то есть, за гранью приемлемо невыносимого), особенно, когда выкидывал подобные словечки, понабравшись от своего Избранного, конечно же. Кстати — А как твой хозяин относится к твоим вылазкам? Ставлю голову Маруси, что он шокирован таким, а если он такой полудохлик, как ты говоришь, то чудо просто, что с тобой он дожил до двадцати. Ну почти. Хотя…не факт… — Эй, во-первых, не смей ставить голову Маруси, — Марусей звали мышь, домашнее животное Достоевского, — «А во-вторых, он не полудохлик, просто хрупкий слишком»,— подумал Дазай, но не произнес и пожалел вообще, что подумал так. —… а во-вторых, он мне не хозяин, ясно? Глупости говоришь, как и всегда, Чуя. Накахара внезапно остро стрельнул взглядом в Дазая. «Не хозяин» — сам-то веришь в это, интересно? Но оставляет реплики Осаму без замечания, опускаясь на циновку и принимаясь разливать саке по рюмкам. Надо выпить. Срочно. Тут раздался посторонний звук с другой стороны комнатки: то был писк маленькой белой мыши, только проснувшейся и теперь беспокойно наворачиваюшей круги по клетке. Чуя даже ухом не повел, продолжая заниматься своим делом, а вот Дазай отлип, наконец, от стены и направился к источнику шума. Остановившись рядом, с любопытством заглянул внутрь. Заметив напротив себя знакомое лицо, Маруся замерла, приподнимаясь на лапках и забавно шевеля усиками. — Жестокий ты человек, — вынес вердикт Дазай, открывая дверцу клетки и осторожно вытаскивая оттуда животное. — Маруся умная мышка, она может обойтись без клетки, тем более, ты же знаешь, как она не любит быть взаперти. Конечно, Чуя знал! По правде говоря, он не обрадовался, когда год назад Осаму притащил этого грызуна, говоря, что Феде приспичило обзавестись питомцем, но так, как по правилам это запрещалось — что-то из их сектантской оперы про «человеческое, слишком человеческое» — то было решено сделать все тайно, и потому Маруся находилась в десятках ли от Федора, и следил за ней по просьбе дорогого Дазая почему-то Чуя. («Он мне не хозяин» — ага, и поэтому ты, несмотря на то, что всякий раз хоть вскользь да жалуешься на своего малокровного придурка, все равно, как собачка, рвешься исполнять его приказы, да, Даз-з-з-ай?). На самом деле, Накахара знал историю с домашним животным лишь в общих чертах: Осаму решил отделаться фразами, поверхностно удовлетворившими его любопытство, отказавшись вдаваться в детали. Только двое из троицы (Чуя и Федя друг друга в глаза не видели, кстати) знали историю целиком. А дело было так: Однажды Достоевский и Дазай коротали холодный зимний день, скрывшись от вьюжного ветра за прочными стенами резиденции и греясь у широкого камина — огонь тогда уютно потрескивал, сбиваясь с такта непогоды за окном. Сидя друг напротив друга в одинаковых позолоченных креслах, но в разных позах — Федор, подложив одну ногу под себя и обнимая левой рукой другую, согнутую в колене; Дазай — вальяжно развалившись, запрокинув голову и выдыхая витиеватые, причудливые колечки дыма изо рта: впервые испытывал курительную трубку — подарок Одасаку на день рождения. Между молодыми людьми расположился изящный столик, на поверхности которого лежала шахматная доска, переживающая уже пятую партию подряд за день. И хотя шахматы, сделанные из дорогого мрамора, сами по себе привлекали внимание, необычным было расположение фигур на доске. И Осаму, и Федя обладали острым умом и могли даже не прикасаться к коням и ферзям, а мысленно представлять расклад в голове. Поэтому Дазай отрешённо курил трубку и самозабвенно пялился в высокий потолок, в то время как белые фигуры, за которых он играл, оставались нетронутыми с начала игры. Федя в свою очередь скучающе двигал по доске черными, так что глухой человек, увидев эту картину, счел бы, что Достоевский играет сам с собой. — Позиция, получается у нас, ничейная, —лениво тянет Дазай, мысленно представляя расположение шахмат на поле. Наверное, стоило убрать пешки с королевского фланга и защищаться слоном, чтобы освободить короля для противодействия черным на ферзевом фланге, где Федор, наверняка, хочет образовать проходную пешку. Хммм, в такой ситуации проще всего: — Пожалуй, g5. Игра продолжалась. Слышно было, как Федор методично переставляет свои фигурки. — Слон на b2, дорогой, — вновь манерно растягивает Дазай, понимая, что жертвует фигурой. Достоевский цокает, замечая: — Я смотрю, ты прилагаешь максимум усилий, чтобы осложнить себе жизнь —… —… —Король b3. —Король c2! Федя отрезает короля белых от ферзевого фланга, идёт в наступление пешками, достигая цели, правда, лишь при черном слоне на b3. Дазай делает свой ход, но тот не спасает положение. Федя ставит слона на b1, пешку на a2 и переводит короля на g6, меняя следующим ходом положение своей пешки. — Шах и мат, дорогой компаньон. Белые сдались. Дазай вздыхает и выпрямляется в кресле, разминая затекшую шею и поздравляя Федора с победой. Впрочем тот равнодушно замечает, что «выиграл битву, а не войну», ведь три из пяти партии сегодня остались за Осаму. Они часто играли вместе, и победителем с равным успехом мог стать любой из них, сегодня, например, фортуна была не на его стороне. — Тебе везёт, когда я играю за белых, — проговорил Достоевский, задумчиво закусывая заусенец на ногте большого пальца (Дазай терпеть не мог эту привычку!). Недовольно состроив бровки, отметил: — Очень жаль, потому что за них мне нравится играть больше. Это было правдой. Дазай давно заметил, что Федор тяготеет к белому цвету, предпочитая его не только в одежде, но и в повседневных мелочах. Забавно, потому что, выражаясь образно, холст его наружности был разрисован преимущественно мрачными цветами — черными чернилами мазки темных прядей, на маленьком, аристократически вылепленном лице фиолетовым кобальтом выделены серьезные глаза, под которыми синевато, от недосыпания, пролегают тени, штрихами — тени от длинных ресниц тоже, а на бледных от природы губах кроваво-красной акварелью изображена припухшая, с трещинкой, искусанность. Из белоснежного в Достоевском только нездорово бледная, словно бескровная, кожа; сквозь тонкий сафьян запястий голубыми нитками просвечивают вены. Достоевский был красив, но, даже если закрыть глаза на его пугающую натуру и ауру с оттенками злодейского шарма, это была неземная, неестественная красота божественного сосуда, которую было тяжело вынести. На Достоевского нельзя было долго смотреть без боли. Дазай мог, Дазай смотрел, Дазай позволял себе такое, и у такого был отчётливый привкус guilty pleasure. —Накахара, — сказал Федор, и Дазай вздрогнул от неожиданности. Федор пристально смотрел на него. —? —Тот парень из разведчиков, — зачем-то ненужно уточнил, облизывая губы, — твой друг, да? —Мы давно знакомы, — неопределенно ответил Дазай, поправляя воротник. Почему-то сейчас жар от камина стал тягостен, он не знал, к чему вел Избранный, но уже хотел избежать этого разговора, нырнув в сугроб за окном.— Полагаю, да, мы друзья. — Друзья разделяют определенную близость. Как ты чувствуешь эту близость? На что это похоже? Внешне сохраняя спокойствие, Дазай навострился и внимательнее посмотрел на Достоевского. Тот будто бы жалел уже, что поднял эту тему — выглядел он (редкость!), как не в своей тарелке. Дазай фыркнул и, скрещивая руки, провокационно спросил: —Почему спрашиваешь? Как будто не знаешь! Мы с тобой дольше знакомы, и я всегда рядом с тобой торчу, можешь и сам ответить на свой вопрос. —Мы не друзья. —Ошибаешься. И кроме того, больше ты ни с кем не общаешься, кроме меня. Хочешь сказать, у тебя тогда вообще нет друзей? —Мы не друзья, Дазай — повторил Федя. По-птичьи склонил голову и, нежно улыбаясь, добавил.— Я может и знаю мир по, хм, «червивым пыльным бестолковым книгам, авторов которых сами давно изъели черви» или как ты там говорил? Так вот, может и так, но даже я понимаю, что дружба — настоящая — не должна быть принудительной. — «Принудительной»? —Хочешь сказать, что избавь тебя жнецы сейчас от роли компаньона, ты будешь скучать по нашим шахматным партиям? Умоляю, у тебя временами такая вселенская тоска на лице, мне даже неприятно немного… —Заткнись, а? Может и буду, может за восемь лет успел привязаться? Это нормально для людей, но тебе откуда это знать, верно?… Так что, хочешь завести себе друга или типа того? Достоевский закатил глаза и, откинувшись на спинку кресла, процедил сквозь зубы: — Нет, не хочу. Я только спросил: «на что это похоже?». —Ну… Друзья заботятся друг о друге… — Но мы тоже… —перебивает. —…добровольно заботятся друг о друге. Это приятное чувство, когда под рукой есть кто-то надёжный и полезный, с кем ещё можно скоротать время, провести его легко, с шутками, и чувствовать себя в безопасности. Кстати говоря, как сказал мой друг — Одасаку, помнишь, я рассказывал про него? — Достоевский слегка кивнул, — с любым другом можно выпить, но не любой, с кем пьешь — твой друг, такой момент вот тоже… Дазай задумался и добавил к сказанному, что «правда, для друга ты тоже должен быть надёжным и полезным, иначе дружбы не получится». — В книгах это описывалось возвышеннее, — самую малость с досадой заметил Федя. Дазай фыркнул и вдруг запрокинул ноги прямо на белый столик. Достоевский опять закатил глаза, говоря про отсутствие манер у выходцев из сектора A и, поднявшись со своего места, сделал три шага в сторону собеседника. —Убери, — чекано произнес, толкая бедром чужое колено и устраиваясь на краешке стола. Дазай не знал, почему счёл удачной мысль пришедшую в голову сразу же после этих слов, но повинуясь этой мысли, выполнил просьбу, убрав ноги, и тут же резко выбросил вперёд руку и, схватив Достоевского за предплечье, опрокинул на себя. Тот вскрикнул от неожиданности. Осаму почувствовал вспышку удовлетворения: он любил выбивать любые эмоции из обычно холодного, как айсберг, Федора. — Что ты делаешь? — зашипел Достоевский, пытаясь вывернуться из хватки, и Дазая это изрядно позабавило. Он только крепче прижал худощавого юношу, пока тот не прекратил извиваться, с презрением смотря на Дазая горящими аметистами. До боли привычный взгляд. — Расслабься, — прошептал Осаму, осторожно приобнимая Федю за талию, поглаживая, проводя пальцами по молочного цвета лацканам пиджака. Трепетно обвел метку креста, ярко выделявшуюся на фоне бледной шеи, скользнул вверх, минуя взрогнувший под кожей кадык, нерешительно остановился у острого подбородка. Он и сам не знал, что руководило им в тот момент, когда он это затеял, что за фривольность на него снизошла, но Достоевский молчал и не останавливал его, позволяя. И Дазай был бы дураком, упусти он возможность запятнать недотрогу, прикоснуться к нему так, как Адам впервые прикоснулся к Еве, вкусив с вместе с ней запретный плод. Перехватив покомфортнее левой рукой Достоевского, который, как рухнул, так и сидел неудобно на нем, хотя вес его тела — «каюсь, святой отец» — был приятен, правой рукой Дазай взялся за подбородок, не грубо, но с нажимом. Федор раздражённо выдохнул, он был так близко, и Осаму нравилось-нравилось-нравилось это, а ещё нравилось, каким горячим у него было дыхание, казалось удивительным, что его вечно мерзнувшее тело могло так нагреть попавший внутрь воздух. Обхватив подбородок, повернул голову сначала вправо, потом влево. —Любуешься? — с сарказмом произнес Федор. На его месте Дазай бы вел себя менее выебисто. — Оцениваю, — ответил, закусив щеку изнутри, чтоб не расплыться в улыбке. Ощущения, будто под кайфом, но где бы он успел обдолбаться, если сегодня, и вчера, и позавчера все время был здесь? — Десять бессонных ночей из десяти, родной. Такой хрупкий мальчик, с непонятным чувством думал Дазай, он полагал, однако, что природа этого чувства носила эстетический характер с оттенком агальматофилии. Дазай читал о таком, о безумцах, влюбленных в статуи, но Федя не был мрамором, он был человеком из плоти и крови, он сидел на его коленях, и Дазай ощущал лёгкую дрожь и слабое тепло сквозь одежду, чувствовал, как вздымается и опускается от дыхания грудь, и держал за напряженную поясницу, и успокаивающе водил пальцами, перебирая позвонки. Дазай был высок, Достоевский — одного с ним роста, но по сравнению с крепко здоровым от рождения Осаму, Федор казался визуально тоньше и меньше, хотя, казалось бы, комплекциями они были схожи. Отпустив подбородок, Дазай обнял Достоевского за пунцовую щеку и усмехнулся, когда Федя отвел взгляд, смутившись. Заправил пряди за покрасневшие ушки сначала с левой стороны, а потом и с правой, открывая спрятанное за волосами лицо. Что-то ёкнуло внутри, когда Дазай увидел непривычно чистое-неприкрыто мягкое-невинное выражение на этом лице. Осаму захотелось зажмуриться, захотелось поцеловать, но, конечно, они не могли переходить грань. Он ясно понимал, как сложно будет удержаться потом, да и за простой поцелуй его могли высечь и сослать на границу к мутантам. Но, разумеется, Федор не мог не разрушить романтическую атмосферу, сказав: — Со своими друзьями ты тоже так развлекаешься? Вот же мразь! Дазай щёлкнул языком, отпуская Достоевского, который немедля слез с его колен и направился в сторону высокого окна. Остановившись, с потемневшими глазами смотрел, как за стеклом кружатся миллионы уникальных снежинок. — И чего ты начинаешь, нормально же сидели. — Тоже их так лапаешь? Или опускаешься до сладострастия и суешь свой член им в отверстия? Хороший из тебя друг, наверное. — Во-первых, Феденька, никто в этом мире не говорит «сладострастия», это архаизм— Дазай показательно скривил лицо, но впустую, потому что Достоевский был повернут к нему спиной и не мог это увидеть. — А во-вторых, ты преувеличиваешь. Мы сейчас ничем таким особенным не занимались. («Это не так», — подумал Дазай.) («Лжешь», — мысленно вторил ему Федя.) — Просто, ммм, петттинг — (мне даже за него голову оторвут, а я ещё хотел поцеловать его, бред-бред-бред!). — И кроме того, признайся, тебе же понравилось. Достоевский молчал, а потом тихо заговорил, не поворачиваясь, продолжая наблюдать за полетом снежинок, вспоминая что-то из далёкого прошлого: — Ты спросил, хочу ли я завести друга. Нет, не хочу. Мне не нужны друзья, люди бесполезные и скучные, но когда я ещё жил в лаборатории, то иногда возился с местными мышами, которых держали там для опытов. — Люди обычно недолюбливают мышей, но мне они нравились, у меня не было к ним отвращения. — Уже здесь я прочел в книгах, что у человека может быть домашнее животное, но мне, само собой, запрещено его заводить. Федя умолк. Дазай слушал, затаив дыхание — Избранный редко рассказывал о своем детстве, и получив такой кусочек из его дорезиденцевой жизни, Осаму почувствовал жалость к маленькому нелюбимому мальчику, потому что в тех условиях не было ни кого, кто бы мог его любить. Было грустно представлять ребенка, который проводил время с лабораторными мышами вместо общения со сверстниками. — Но если бы можно было, думаю, я бы завел себе скорее мышь, чем друга человека, — закончил, оборачиваясь и приказывая: — Ладно, вели слугам подать чай. Я устал. Но то было зимой, и больше они не возвращались к этому разговору, однако по весне, когда сошел снег и начал оживать раскинутый на территории сад, Дазай, украдкой пронеся с собой что-то за пазухой, нашел читающего на скамейке Достоевского и плюхнулся рядом. Заговорщически: — Достал. Федя отлекся от книги, равнодушно взирая на него: —? — Твою мышь, на, полюбуйся! Дазай развернул край светлого бежевого плаща, и оттуда сразу же показалась белая мордочка с красными глазами-бусинками. Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы достать животное, но, в целом, это было просто. — Ты запомнил,— тихо, без вопроса, сказал Федя, взяв мышку на руки. Та сразу же стала ластиться. Замявшись: — Жнецы не одобрят. — Ее не будет в резиденции, будем держать ее у моего друга, Накахара — хороший парень. Но она все равно будет твоей. —Спасибо, — Достоевский был тронут. — Как назовешь? Люди обычно дают своим питомцам имена. — Я придумал, это в честь одного знакомого, — улыбаясь и отвечая на вопросительный взгляд Дазая:— В честь Мори-сана, нашего солнцеликого, нашего санкта-Огая. — Ты конченный. —Только… Мора? Нет. Морик? Как будто к самому Мори-сану обращаюсь. Морана? Уже лучше, но… —Маруся. — Сойдёт! Мышка зашевелилась и перебралась Федору на плечо, казалось, ей тоже понравился этот вариант. —Значит, будешь Марусей. События годовалой давности, возвращаясь в настоящее — Дазай сидел на циновке напротив Чуи, который сейчас пододвигал в его сторону рюмку саке. Опрокинули. Ещё раз. И ещё. Спустя какое-то время Чуя спросил: — Как я понял, избранный п-придурок уже провел свою первую э-ээ встречу с фанатиками? —Угу-м, давно пора — в с-следующем ноябре уже ритуал. —Ты рад? —… —Рад, что будешь св-оободным, говорю? Уже придумал, куда подашься? Дазай не ответил, из-за выпитого алкоголя мерещилось, что по венам лужицей разливалось тепло. Дазай, по правде говоря, не хотел отвечать. Он с десяти лет знал, что рано или поздно его обязанности закончатся, но честно не мог представить себе жизнь после дня X. — Слушай! А присоединяйся к нам, в разведкорпус! — с чувством воскликнул Чуя, хватая Дазая за лежавшую на столе ладонь. Выше, от запястий до сгиба локтя — скрытые шрамы под перебинтованными наручами. Осаму устало вздохнул, с деликатностью вынимая свою ладонь, ответил, откидывая челку с глаз: — Я подумаю. Снаружи было уже глубоко темно и заметив, что «что-то мы уже засиделись», Дазай поднялся, убирая засопевшую на коленях Марусю и велел готовить карету (о дивный новый мир будущего, где транспорт на дизеле был слишком дорогим удовольствием!). Накахара проводил друга к неприметной карете, запряженной двумя крепкими гнедыми; выходя из корпуса, как назло пересеклись с капитаном Фукудзавой — тот недовольно поджал губы, узнав каштановую шевелюру и длинный бежевый плащ. —Прощай, Чуя, — мягко сказал Осаму, скрываясь внутри кареты. —До встречи, скумбрия, — бросил Накахара. С непонятным чувством смотрел в сторону удаляющегося экипажа, а когда тот превратился в точку на горизонте, меланхолично побрел обратно в погранзону.