Жатва

«Сон разума рождает чудовищ» — выражение, увековеченное мрачным художником Франциско де Гойя задолго до Судного дня. Когда лёгкая дымка скуки, сопровождающая его, когда он принимает завтрак, когда читает, сидя на подоконнике библиотеки или вручную переписывает Библию, когда играет в шахматы с компаньоном или музицирует на виолончели перед ним сменяется пронизывающим чувством одиночества по ночам, то монстры настигают его во снах. Разноликие чудовища без формы и твердого тела, вывороченные наизнанку, на ощупь влажные и растущие во тьме, как опухоль, тянут к нему свои десницы, и Федор бежит, бежит — прочь от тварей, от погони, порожденной собственным разумом. Вдалеке брезжит свет, Федя бежит навстречу. Это огромная оплывшая воском свеча или струя огненного фонтана — нет, он уже ближе, видит: это крест, электрический неон ослепляет, Федор закрывает глаза рукой. Он стоит перед покосившейся церковью в стиле постапокалиптического ар-деко, белый неоновый крест, окаймленный красным, сияет, приглашая. Избранный не крестится и не молится, молча входя в обитель господа. Несмотря на темноту снаружи, сквозь цветные витражи окон льется свет. Достоевский неспешно ступает по проходу, голые ступни обжигает холодом. Он идёт мимо рядов пыльных, местами опутанных паутинкой скамей, мимо икон, высоких колонн, мимо стрельчатых сводов прямиком к алтарю, но кто-то позади хватает его за кисть, с силой дёргая на себя. Достоевский оборачивается и холодеет. — БОГА ЗДЕСЬ НЕТ, — говорит он, и громоподобный голос его звучит словно отовсюду. Федора мутит от пустых глазниц напротив, ему кажется, что он в шаге от падения в бездну; он смотрит пустоту, а пустота смотрит в ответ, и в глубине этой бездны разгорается, приближаясь, алое пламя. По мере того, как сияние становится невыносимым, выдержка лопается: Федя зажмуривает во сне глаза и распахивает уже наяву. Просыпается, покрытый холодным потом, и мечется по постели, стиснув зубы, чтобы не закричать и не разбудить спящего за стеной Дазая. В комнате тишина, но он слышит эхо: «Бога здесь нет» «...здесь нет» — Нет! — все же вскрикивает, тут же закусив губу. Сбросив остатки сна, Достоевский садится: сгорбленный силуэт в слабом лунном свете. Мокрые от пота пряди неприятно липнут, в висках стучит, Федор устало трет запястье, словно стирая следы от призрачных пальцев неизвестного из сна. Боже, если бы кто-то знал, как он устал. До ритуала осталось полгода, и последние три месяца Достоевский страдает от ночных кошмаров. В то время, как ночь черным саваном накрывает Йокогаму, он лежит в своих покоях и, не смыкая глаз, расфокусированно смотрит в высокий потолок, отгоняя сон. Хотя иногда удается бодрствовать до пяти дней, природа все равно берет верх над самообладанием и сознание вырубается, заключаясь в капкан. Несмотря на то, что содержание кошмаров всегда было разным, одно оставалось неизменным — присутствие демона в них. Он появился из ниоткуда три месяца назад и теперь изводил его во сне, иногда — наяву. Просыпаясь, Федя каждый чертов раз пытался собрать из неостывших фрагментов грез его образ — то был человек? мужчина? неестественно высокий, неестественно бледный, кожа белая, как снег, было ли у демона лицо..? Было ли такое, что его ногти больше напоминали когти, когда он впивался в кожу своими костлявыми пальцами?..Голова раскалывается, перед мысленным взором мелькают острые скулы, волосы как перья, цвета черного тмина, глаза жуткие, темно-алые, без зрачков… Достоевский много читал. Классику, Священное писание, трактаты по демонологии и экзорцизму в том числе, и потому понимал, кто, точнее, что являлось ему во снах. Это был демон. Иногда эта тварь терзала его, спуская своих псов, иногда трогала липкими щупальцами или протыкала иглами, сотканными из окружающей мглы. Было больно признавать, что внутри него поселился демон, но это правда, демон не просто жил в его голове, но и отравлял мысли своими крамольными речами. Все знали о том, что за пределами города бродили мутанты, что их днк покалечено излучением, но никто не был в курсе о болезни в самом сердце Йокогамы. Разум Достоевского отправлен. Днем, когда солнце стояло высоко в небе, озаряя разрушенный жнецами мир, Федор вел себя как обычно, ничем не выдавая свою болезнь.Только Дазай (раздражает! раздражает! раздражает!) все равно замечал, что Федя чах на глазах: мало спал (до покрасневших белков и теней под глазами), мало ел (и так тонкокостный, сейчас совсем истончился), похоронил себя в библиотеке (образно говоря) и неистово молился целыми днями. Однако Осаму списывал такое поведение на неумолимо приближающуюся дату ритуала. Федор смотрел в карие глаза и находил в них странный блеск да попытки выдавить из себя жалость, сочувствие…видел в его глазах отражение заключенного-смертника, то есть видел себя и злился. Лицемер! Почему из всех эсперов ему в компаньоны достался этот грешник? Не было ни пятницы, когда бы тот не тащился в бар, где пил как не в себя, а потом возвращался в резиденцию трезвым, но обязательно с флёром алкоголя, сигаретного дыма и похоти. Последнее было в те ночи когда ему, угашеному до беспамятства, удавалось намочить член, и тогда Достоевский особенно его ненавидел. За что? За то, что так легко поддавался порокам, за то, что вместо Дазая мучался Федя, испытывая стыд, зависть, опять стыд и…ревность. Может быть, он завидовал той толике свободы, которой обладал компаньон, может быть, он ревновал своего товарища к его друзьям и подругам. Дазай говорил, что привязался к нему за эти годы, что он считает его своим другом тоже. Он даже нашел для него питомца, маленькую мышь, когда ему захотелось завести животное, чтобы скрасить одиночество. И хотя Маруся находилась не с ним, а с каким-то левым разведчиком, было тепло от знания, что она вообще существует. Почти прикосновение к почти нормальной жизни. Но разве Дазай не будет рад, когда Достоевский исполнит предначертанное и умрет, освобождая от обязанностей, которые ему уже опостылели? В конце концов, Федор всегда сам держался в стороне, стараясь не подпускать к себе слишком близко, а у Дазая никогда не было проблем с общением, у него уже есть друзья. «Да тебя такой расклад точно устраивает», — с обидой думал Федя в моменты бессонницы. Было неприятно представлять, как его сначала выпотрашат из собственного тела, чтобы бог мог занять опустевшую оболочку, а потом немного погоревавший для приличия Дазай свалит, например, к своему Накахаре и будет играть с ним в шахматы. «Забавно», — поддакивает демон, и Достоевский закрывает глаза от его голоса. Он чувствует постороннее присутствие, но знает, что если откроет глаза и посмотрит туда, откуда доносится звук, то ничего не найдет. Убеждает себя, что это игры подсознания, не более; может, он ещё спит, может уже бодрствует, но точно на грани.«Забавно, что тебе это правда интересно» — продолжает издеваться демон, —«Впрочем, если так, что мешает тебе просто спросить: Дазай, почему ты трешься с этими отбросами? Дазай, почему ты тратишь время на этого подопытного эспера, зачем таскаешься к нему на границу? Они лучше меня Дазай, они тебе нравятся?» — Заткнись, — шипит Федор. Сгорбленный силуэт в слабом лунном свете. Нити реальности ускользают сквозь пальцы, это почти безумие. Достоевский тянется к ушам, но напрасно: демона не заглушить, он звучит в его голове, кровоточит прямо внутри черепной коробки, это яд, отрава, кислота, изъедающая мозг. «Конечно ты не станешь спрашивать», — вздыхает демон и с издёвкой добавляет: «Феденька уже знает ответ. Знает, что никому не нужен. Даже твоему тюремщику до тебя нет дела, он так невнимателен, сколько раз ты мог сбежать, воспользовавшись его отсутствием? Горожане, что так фанатично аплодировали на площади весной…они также пылко будут хлопать, когда ты умрешь, они хотят не тебя, а бога в тебе. Быть жертвой…Так грустно!..Что ты чувствуешь? Ты чувствуешь грусть? Злость?». С тяжким вздохом Федя откидывается назад с распростертыми руками. Сейчас кровать служит ему Голгофой, когда он распят, измучен, вывернут наизнанку очередным кошмаром, и потому нет сил бороться с чудовищами, и потому готов откровенничать с галлюцинацией. — Мне одиноко и холодно. Я совсем один. «Ты ошибаешься. Я всегда был рядом с тобой». — Это не так, ты лжешь, тебя даже не существует. Ты порождение моего подсознания, ночной кошмар. «Хмм-м, ты кажешься милым, когда такой потерянный. Но и очень забавным. Тогда ответь, почему ты породил то, что терзает тебя?» — Всевышний карает меня за грехи, — признается Достоевский, — это расплата, я недостаточно, — сглатывает, — борюсь с искушением. Демон смеется, и от этого звука бросает в дрожь, кажется, даже под кожей пробегают мурашки. Спрашивает о грехах и о каком всевышнем речь, если люди нового мира веруют в пантеон Судного дня. «А если Феденька по ошибке принимает за расплату то, что является испытанием?» — Хватит. Что, если это сон во сне, может, стоит открыть глаза, и грезы рассеются? — Я изолирован, но все равно проникся земными стремлениями, желаниями простых смертных. Я должен быть чистым для Санкта-Огая, потому прохожу через это чистилище…да, чистилище… «Думаешь избавиться от меня? Но я — это ты, мы срослись до самой смерти, друг мой». — Если ты всегда был рядом, то молчи, как молчал раньше. В чем проблема? «Скучно. К тому же, ты скоро откинешься, полгода нам осталось». Кажется, что голос демона стал печальным, как будто ему не хотелось отпускать свою жертву и, наверное, Достоевский спятил, если не просто болтает сам с собой, но и различает оттенки эмоций у тульпы. —Я один, один, один, никого больше тут нет, я болен, и богу угодно, чтобы я болел, — мантрой успокаивает себя Федор и разлепляет глаза. Постороннее присутствие исчезает с последним шелестом: «ОН же сказал тебе, бога здесь нет». Федя окончательно проснулся. Спальня ожидаемо пуста. Достоевский чувствует слабость, поэтому осторожно приподнимается с подушек и хватает кувшин, стоящий на прикроватной столешнице. Когда он спал, горло нещадно пересохло и теперь свербит, а губы потрескались и побаливают от недостатка влаги. Нестерпимо сильно хочется пить, и Федор, не утруждая себя лишними действия, льет воду в рот прямо из кувшина. Руки слегка трясутся, и он иногда промахивается, чувствуя влажные капли, стекающие по обнаженной шее и ключицам вниз. На секунду хочется швырнуть кувшин в сторону и просто лежать под одеялом, свернувшись, но Достоевский отбрасывает эту идею в момент ее появления: абсурд, ему требуется чем-то занять себя до утра. Ставит кувшин на место и опускается вниз, цокает, чувствуя как холодный пол обжигает ступни (вспоминает о церкви из сна и жмурится, делает резкий вдох, потом — плавно — выдох), обувает ноги в мягкие ботинки. Зажигает свечи и, накинув поверх ночной рубашки халат, беззвучно выходит из комнаты. В коридоре он некоторое время растерянно стоит, смотря пустым взглядом на дверь Дазая: может быть, стоит разбудить его? не пора ли уже признаться тому о проблеме и разделить с ним свою боль? Осаму всегда теплый, он живой и он…Нет. Что-то щемит в районе миокарда, и к горлу подступает ком, когда Федя с упрямством проходит мимо его спальни. Он идёт, освещая дорогу свечой. За ним тянется тень длиннее и чернее, чем полагается. Достоевский спускается вниз по лестнице, направляясь в ораториум — место для молитвы: он собирается молиться до первого луча солнца. В ораториум ведёт коридор, на стенах которых развешаны зеркала — для чего, спрашивал себя Федя, увидев их в первый раз.Теперь он понимал, когда шел по коридору, избегая смотреть на свое отражение. Боковое зрение все равно размыто охватывало высокую худощавую фигуру в белом. Нет сил смотреть на свое отражение: ни видеть грех в глазах, лихорадочно блестящих от недосыпа, ни видеть отражение демона, стоящего за плечом. Отворив двери, ступает внутрь — холодно. Зажигает свечи от пламени своей свечи и опускается на ковер, преклоняясь перед распятием. Привычно. — …прости нас, Господи, и избавь одаренных от бремени своего, а нас грешных избавь от лукавого… Достоевский молится, потеряв счет времени, но настороженно замолкает, когда… Опять это ощущение присутствия позади. Как оно уже надоело, честное слово. Раздражённо спрашивает: — Не наигрался ещё? — Ты про что? — спрашивает демон отчего то голосом Дазая, — я только проснулся. Достоевский стремительно оборачивается и стонет: только тут его не хватало! Зачем он вообще подумал о том, чтобы разбудить его? Помяни Дазая даже в мыслях и этот дурак тут же примчится, да? Осаму стоит в дверях, одетый в простую пижаму и сонно моргает, засунув руки в карманы. Кудрявые волосы в беспорядке растрепаны после сна. Подходит ближе, на ходу поясняя, что проснулся из-за шума в фединой спальне. — Стены толстые. — А у меня чуткий слух. Дазай останавливается рядом, краем штанов касаясь плеча Достоевского. Опускается на корточки, и Федору не по себе от того, каким внимательным взглядом он награждает его. — Снова бессонница? Ты вообще спишь? — карие глаза завораживающе мерцают в красноватом отблеске свечей. Дазай заботливо предлагает: — Выглядишь как всегда неважно. Могу позвать врача, если хочешь. — Нет, не нужно. Потом сам возьму немного зверобоя, читал, что помогает. Я спал четыре часа, — делится Федор, голос звучит слегка рассеянно. Дазай хмыкает: — Лучше, чем ничего. Но спать все равно полагается больше четырех часов в день, Федя. «…в неделю», — мысленно уточняет Достоевский, — «четыре часа за неделю, а не в день» и закрывает глаза, чтобы продолжить прерванную молитву. Осаму все ещё сидит рядом, наверное, смотрит на него, и это неприятно: отвлекает. В конце концов, Федор не выдерживает и распахивает глаза, повернув голову к Дазаю. Они едва не сталкиваются носами, Дазай ухмыляется на это, а Федя отшатывается. Когда пространство между ними становится более приличным, Достоевский говорит, что хочет сыграть на виолончели. — Что, сейчас? — удивляется Дазай.— Нашел время для вдохновения, боже. — Помоги мне перенести виолончель в сад. — Ты серьезно?..Предлагаешь мне самому тащить эту махину? Я ещё не проснулся толком, изверг. — Не думаю, что будить слуг в такой час — это хорошая идея, Дазай. Осаму вздыхает, упрямится, но все равно соглашается и делает, как сказано. Одевшись потеплее, они выходят во двор. Несмотря на теплую осеннюю ночь, Федя ежится, пряча в карманах пальто затянутые в перчатки руки. Они идут рядом, ступая по разноцветной брусчатке. Перед резиденцией раскинут сад-лабиринт: Достоевский любит бродить между клумб, отдыхать у фонтана, бьющего в самом центре лабиринта, и читать, разместившись на скамейке под тенью декоративного дерева. Дазай снимает со спины футляр (Достоевский делает вид, что не замечает недовольного фырканья), и Федор скользит на скамью, беря в руки инструмент. Дазай устраивается на бортике фонтана, скрестив лодыжки, обнимает колени, уперевшись в них подбородком. Позади струится вода, а вокруг горят фонари, и есть что-то интимное в том, как лежит инструмент между раздвинутых ног Достоевского, в том, как его нежные пальцы парят над грифом виолончели, как он, склонив голову, начинает неторопливо играть. Дазаю нравится смотреть на то, как играет Федя, нравится наблюдать за ним в такие моменты. У него такое расслабленное, умиротворённое лицо. Достоевский владеет смычком, извлекая из струн мягкую мелодию.Что-то беззвучно шепчет — «до-соль-ре-соль» читает по губам Дазай и вдруг задумывается: «как бы могла сложится его жизнь, не стань он сосудом?». Весь такой из себя одухотворённый, связался бы он вообще с религией, музыкой или нашел бы применение острому уму в науке, а может быть вообще подался бы в подполье? Насчёт последнего Дазай бы не удивился. Этот мерзавец всегда находил способ испортить ему настроение, он уверен, что будь тот вольным человеком, стал бы для властей той еще костью в горле. Сад дышит свежестью, ноты растворяются в воздухе. Осаму опускает кисть в фонтан, мгновенно ощущая, насколько холодна вода, однако находит этот холод приятным. Черное небо — купол, под которым не видно звёзд, может быть, уже мертвых, но даже их бледный свет давно покинул людей. Бывали моменты (иногда), когда Осаму казалось, что лучше бы он вообще никогда не знал Достоевского и (часто), когда он думал, что было бы лучше им поменяться местами. Маска жертвы этому милому манипулятору совсем не к лицу. Бывали моменты, когда Дазаю хотелось —очень — вскрыть Достоевскому череп, чтобы понять, о чем тот думает. О чем он думает? Федор всегда наслаждался игрой, в то время как воображение рисовало идеальные картинки того, что с ним никогда не случится. Он был значимым, но чувствовал себя запертым в золотой клетке. Его летальные двадцать лет все ближе, и только тогда он узнает хотя бы то, какой способностью обладает. В глубине души Достоевский хотел бы, чтобы Огай Мори ужаснулся, вселившись в новое тело. Он хотел бы, чтобы его дар стал наказанием для бессмертного бога, хотел бы, чтобы тот страдал в течение следующих двадцати лет, пока новоизбранный не избавит его от бремени способности Достоевского. Было бы славно. Федя не открывает глаз, чувствуя невесомое прикосновение чужих пальцев на своем плече, будто кто-то трогал его самыми кончиками. Он знает, что это не Дазай. Он бы услышал, сдвинься тот с места. «Ты прав, это я», — шепчет демон. Вот же черт. Рука со смычком продолжает водить по струнам, не сбившись с ритма. «Оставь меня», — думает Федя. — «Отвали». «Не моя вина, что я голоден». Он что оправдывается? — не понимает. «Мне понравились богохульные мысли. "Хочу, чтобы Огай страдал, хочу, чтобы мой дар стал наказанием для него". Вкусно». Молчание. «А что насчёт Дазая? Желаешь, чтобы он тоже страдал после твоей смерти?» «Нет-нет-нет, не пытайся закрыться от меня, я в твоей голове и вижу… Какие непотребные мысли ты думаешь, Федя, мне нравится!» — Я не думаю, — путается Достоевский и не понимает, сказал это мысленно или вслух, — не думаю так, это не мои мысли. Ему представляется внезапно, что он сидит на скамейке, но вместо виолончели между колен сидит Дазай и, уложив свою голову ему на ногу, смотрит, не отрываясь. В свою очередь его глаза открыты и тоже смотрят в ответ. Представляется то самое выражение, каким смотрит на него Дазай, когда думает, что он не видит. У того было несколько таких укромных взглядов — выбирай любой. Первый агрессивно-подавленный: как будто хочет вцепиться ему в горло, но не хочет навредить или боится последствий. Второй теплый: как будто хочет обнять, обвить забинтованными руками спину, притянуть к себе за затылок. И третий самый мягкий, Достоевский не знает — что точно он означает? чего хочет Дазай? таким взглядом, так ласково смотрят родители на своих детей, или друзья друг на друга, или…? Да, Осаму сидит рядом и в глазах его мерцает третье выражение. «А дальше? — вопрошает демон, напоминая, что все это происходит только в фантазиях, сонном полубреду, в медитативном потоке из-за равномерной мелодии виолончели. «Что ты будешь делать с ним?» — интересуется, подталкивая. По телу пробегает горячая стрела. Федя думает: «Я бы взял его за руку, взял бы ее, как гриф, и исполнил сюиту на тонком запястье. Ему представляется, как он держит кисть, поворачивая, отодвигает бинты, чтобы оголить сухожилия, а потом перебирает их, как струны музыкального инструмента. Он бы не язвил, а Дазай бы не ерепенился, может быть, только молча вздрагивал. А потом бы Федя взял его за подбородок и притянул бы к себе. Может быть, обнял, может быть поцеловал. «Что бы я сделал с ним?». Достоевскому почти двадцать, в отличие от Осаму, у него никогда не было девушки, но даже его нездоровое тело имело здоровые потребности. Как бы то ни было, плоть тянется к плоти, будь ты хоть сто раз платоник, а Достоевский даже не был им. Он просто следовал запрету. Но демону в нем приходилась по вкусу мысль разделить первый поцелуй с тем, кто, по мнению жнецов, должен был стать ему ближе брата родного. Федя быстрее скользит смычком по струнам и представляет-представляет-представляет.Что вместо фонарей сад освещает сияние огромной луны, что в этом сиянии он всё-таки целует Дазая, что тот, не думая, отвечает. Чувствует невесомое прикосновение губ… Дазай вынимает руку из фонтана, с интересом подмечая, как изменилось дыхание Феди, как оно участилось в такт музыке. «Все музыканты так чувствуют?», — думает: «Будто сливаются с инструментом в один организм». Достоевский сжимает веки чувствует невесомое прикосновение — его сухие губы накрывают губы Дазая, так по-эдемовски невинно, но потом тот поднимает руку с разбинтованным запястьем, и ладонь скользит в волосы Феди, притягивая. Поцелуй становится увереннее, влажнее, Достоевский путано вторит чужим движениям. Они стукаются зубами. Дазай смеётся и закусывает нижнюю губу, небольно, но неожиданно, и Федя выдыхает ему в рот. Выдох ловят, вновь накрывая губы. Согревая. В груди становится тесно, дышать труднее, а чертов Дазай не помогает, засовывая ему в рот свой язык. Достоевский сдавленно стонет, чувствуя влажное скольжение чужого языка на на своем, а может, это не его стон, а Дазай хрипит, плотнее хватая за волосы и притягивая ещё ближе. Достоевскому кажется, он сходит с ума, везде ощущая на себе дазаевские пальцы: царапающие кожу головы, путающиеся в волосах, обнимающие за челюсть; ощущая их на плечах и ключицах. В последний раз облизнув губы, Дазай отстраняется, горячо смотря из-под приподнятых век. Федор рвано вздыхает. Последняя нота стихает в гулком корпусе виолончели. Достоевский в экстазе откидывается на спинку, челка падает с глаз, он тяжело дышит, отнимая смычок от струн. Хорошо, до онемения на кончиках пальцев. «Блестящая игра», — шелестит демон и оставляет его, растворяясь в ночи. Федор наконец размыкает глаза и встречается взглядом с Дазаем, который смотрит на него сверху вниз. Секунда тянется вечность, пока он не понимает, что находится сейчас не на улице, а в своей спальне и, кроме того, лежит на чьих-то коленях. И как будто этого мало, Дазай что-то тихо ему рассказывает, перебирая волосы. Пальцы застывают, когда Осаму видит, что Федя проснулся. — Что? — он не понимает и повторяет, — что за? Буквально только что они были в саду, только что он закончил играть на виолончели.Так почему сейчас они здесь? Это был все сон? (при мысли об этом бросает в дрожь). Ложное пробуждение? — Опять кошмар? — грустно спрашивает Дазай и какого черта он здесь делает. — Жаль, почему-то думалось, что это поможет. Ради бога, что происходит? Ничего не понимающий Федор хочет твердо спросить, но даже сам слышит, что из уст выходит только сонное бормотание: — Я все это время спал? И сейчас сплю, да? — Нет, сейчас не спишь, — снова чувствует пальцы в своих волосах: прикосновение успокаивает. — Мне снилось, что я гулял в саду. С тобой. Снилось, что играл на виолончели. Видимо, я так давно не брал ее в руки, что она мне уже снится. Надо будет сыграть как-нибудь… — Ммм, что? Я не пони-...а, так это был не сон, Федь, ты что забыл? —? — Ну я проснулся, потому что ты разбудил меня. Решил проверить и нашел тебя, когда ты молился, кстати, кое-кто в последнее время стал каким-то чересчур набожным, не находишь? Хм, так вот потом тебе взбрела в голову эта идея, видимо, правда соскучился, раз решил в такой час попрактиковаться в высоких искусствах… — Погоди, то есть хочешь сказать, — Федя приподнялся на локтях, до него начало доходить: — что я сегодня играл тебе, да? — Да, этой ночью. — И это было в саду у фонтана, после того, как ты нашел меня в ораториуме, да? — Разве это не то, что я сказал? Сначала я проснулся потому, что ты разбу... — Понял-понял, помолчи сейчас, я думаю, — перебил Федор, напряжённо размышляя. Вывод, к которому он пришел, ему не понравился. Проклятые игры подсознания. Кто бы знал, что депривация сна на протяжении месяцев может привести к такому изменению в восприятии. «Не исключено, что это проделки демона». «Демона не существует, я сам создал его. Может быть, так защищается психика, а Дазай был прав, говоря, что мне плохо из-за того, что не избежать ритуала», — с одной стороны думает Достоевский, но с другой доносится, что демон и вправду существует, что это наказание для грешника. Избранный должен быть чистым листом. Достоевский вдруг пугается (или злится?) и подскакивает. Сердце забилось в груди до неприятного сильно. —…поверить не могу, что ты забыл, как мы тащились обратно. Было тяжело, знаешь ли, нести на себе эту громоздкую штуку. В следующий раз сам ее понесешь, понял, нет, разбужу слуг и какая разница, что они подумают. Хотя, следующего раза вообще не будет! — ...а, ты наверное не помнишь тоже, что я делаю в твоей комнате? Из-за кошмаров у тебя бессонница, я подумал, что если побуду тут с тобой, пока не уснёшь нормально. Когда рядом человек, сны не такие страшные снятся. Дазай что-то говорил, что-то объяснял, но Федор его не слышал. Он подумал вдруг: а что, если его фантазии не были фантазиями, он так резко оказался здесь…В голове все смешалось, но ему важно знать, было ли это помешательством или случилось на самом деле. — Осаму, — прерывает Федор, — подожди, пожалуйста. Дазай замолкает. Они теперь сидят на постели, глаза почти на одном уровне. Тела находятся близко, руки опираются на кровать, они почти соприкасаются пальцами, когда Федя произносит: — Я целовал тебя? Ты отвечал мне? Мы целовались взаправду, мне же это не приснилось? Он хотел, чтобы Осаму отрицал, хотел сильнее, чтобы он согласился. Дазай застыл, будто весь застекленел. Был ли этот поцелуй чудовищным желанием, который породил сон разума?