Глаза прощания

..Перед туманом, тотчас заполонившим стенки разума, я помнил лишь переливы её отмирающих сорбитовых глаз, да трескость поцелуя по коже моей щеки, хотя лучше б не помнил. Не помнил ничегошеньки, ибо пламя несправедливого оказалось излишне жестоким к ней.

***

Я помнил тебя, не дремлющую с первым намеком на восход, с первыми лучами и гласными петушиными воплями. Гнев был редок на душе твоей, когда руки парили над печью, приготавливая завтрак, а птицы без опаски слетались к оконцу в сия процессе, надеясь на угощение. Хоть и увлечённый мужскою работой в полях, я за жизнь не упустил ни одного твоего блюда. Ни одной похлёбки и блюдца каши, чем ты подкрепляла меня и, пускай на дюжинные минуты рядом с собой, но позволяла быть смиренным, не впадающим в злобу, во время чего я, вопреки порядкам чужих, плёл тебе косы, запуская в те сухие цветы и сотворяя душеньке своей несравнимую причёску. Одно то, что покоило во мне раздражимость пред уходом на работы – твоя рука, переплетающая наши пальцы, ох, да соприкасающая мимолётным стуком обручальные кольца. Рыжий мой волос был ловко припрятан, стянутый по голову платком в предлоге о том, что солнце мне быстро печет, и я по воле остаться негодным на полях. Уговоры, презрения, да приняли люди простые моё условие. И я покидал тогда наш дом до самых кончиков сумерек, никогда не памятав на том, чтобы одарить тебя прощальным взглядом синих глаз. И делал я так всегда, как память о любви, на день до возвращения. Любимая детьми и всем живым, я не протестовал её кроткой деятельности, хоть да и злился время от времени от опасности нам под боком. Она чудодейственно излечала детей, ибо проходилась по деревням болезни вспышка, что поражала маленькие детские тельца. В пару касаний, отвара трав и добрых слов на возрастающее недоверие их матерей, когда опознавали те методы знахарки, она лишала юных ранней гибели. Да только чад к ней подпускали всё меньше, а слухов-молв по селению возрастало. Я помню тебя в цунами тревог. Как только замечалось тобою, что разговоры о деве-лекаре растут, как сорняки вверх и наружу, плакалась о том ты мне, и мы, в упрёк усталости, да подсобрав по кромке надобных вещей, сбегали, уходя в дальние дали, в путь. Охотников на ведьм боялась, боялась ты за меня. Рыж волос мой и трепло соседских уст были вольны завести нас на казнь, вот и пробирались мы оттого в кузова незнакомых тележек, убегая в незнании, где мы и куда дорогу держим. Твердил я тебе тихо тогда, что по земле этой топчатся люди неблагодарные, на что ты, уперев голову свою мне до плеча, проговаривала, что, волей не волей, но была послана с даром помогать. И я замолкал, смывая на себе гнев, да слушая коний топот, потерянный в ночи. Так и забирал тебя сон. Тишина, да с ночкой бок о бок с супругом убаюкивала безопасностью...

***

Выпрыгнули со дна телеги мы на багряной зорьке, когда я, пленник без сна, разбудил твой сладко спящий лик, давая сигнал о новых деревнях вблизи. Тихи мы были в пути за горизонт, а я – оберег твой – не сомкнувший глаза в ночи – был силён ступить в бой со всяким, кто отнять посмеет улыбку твоих алых губ. Брала ты меня под локоть, беспокойная моим здоровьем, да я лишь отнекивался с нахмуренными бровями в перевес. Так и прошли мы до домов, изб деревянных, утягивая взгляды на высокие тополя и берёзки. Ранне время было, да люди уже не спали. Шли мы по краю деревни, подле скота чужого, взыскивая заброшенные домишки. И удачливы были мы – наткнулись на таковой, проходя во владение его комканной пыли и щелей по стенам. Так и скитались мы с любимой, не зная ни жизни оседлой, ни покоя. Но не то ли счастье, что вместе? И то единственным было, что тешило влюблённого меня...

***

Страх твой увеличивался с каждым божьим днём. Чутьё теребило голову твою, что опасностью вся наша жизнь оказалась, и придут за нами вскоре люди страшные и поведут на суд. Ведала ты мне об этом по каждому утру, на что я притомлённо заверял, что порядок будет, что под защитой она моей. Обнимала она меня тогда, слабо веря, обкидывала пальцами плечи, да бесценно мне улыбалась. Да только треснули блики отрад в её глазах в один из рассветов. Ломиться стали однажды утром бледным охотники на ведьм гневные, не прощенные Богом, как за завтрак мы сели на последние продукты. Ворвались в избу заброшенную, ответа не дожидаясь от нас – хозяев временных, корыстными смерили глазами. В испуге отшатнулась моя любовь, так руки её словили, за спину сжав. – А-ах!, – отправною точкой моих злостей стал крик болезненный жены, чьи очи огнём воспылали, а зубы сжаты были с непринятия. Бросился я на мужчину второго с кулаками, в подбородок ударяя, дабы первого – державшего её – отвлечь. И не думал я тогда о последствии, в балаган крови вступая, думал о благополучии лишь нашем, жизни долгой желая своей обручённой. Быстрыми разборки были, да безнравными, и шли до той поры, пока уверять не стали незнакомцы, что по воле короля ведьм казнят, и куда большей смертной болью окатят обоих, коль сопротивление останется. Потёр кулак я тогда, чуть кровью резанный, боясь худшей судьбы для той, кого любил и берёг. – Сознайся в колдовстве, и в темнице не окажешься, – наглым мужик был, самонадеянным, когда верёвки накатывал на запястья шипящей любимой. Переглянулась она со мной, заплаканная. – Там уже столько таких, как ты сгнили, – не унимались двое людей. Я жаждал бы уж наступить словесными переполохами, сыпя проклятиями и чуть ли рыпаясь, да платком рот сковали, словно кляпом. Душа металась, душа болела, да к облакам рвалась. Я понимал – обезаружен – и всякое действие злое ответ ещё злей нанесёт. В ловушку супруга моя завелась, понимая, что кончин не избежать. Горько мне было от того, что уж не сбежать обоим. Что исход решён. – В суд вас отведут. Свидетели есть, – холодны и беспощадны оба были. Ибо как за каждую сожженную, да повешенную ведьму денег им давалось. Любые основания в суде важны, и боле с нею мы не имели и права. Чёрт, милая моя, да прости ты меня за всё.

***