Глаза прощания

..Сказали мне однажды твои губы, что взлететь ты мечтаешь давно, полёт ощутить и горсть небес тронуть... – Станешь ты когда-то свободен, как шерстинки облаков, разбросанных по лазури неба, – говорила мне ты, бледняя на лице. – И как скоро это сможет произойти, ты не знаешь? – Хотелось бы надеяться, что никогда.

***

Свидетели лживыми были, поднимались в суде один за вторым. Будто свора собак, стая мышей летучих, что мысли перемешали и почти загубили жизни. Твоя ручка моей удерживалась, да а ты дрожала в немоготе смириться. Не слышал я уж тогда допрашиваемых, а лишь, пусть да на терпкой ненависти, желал потешить тебя, попытавшись вид сделать, что не решено ещё всё, что шанс на жизнь есть у нас, что отпустить на волю вольную ещё могут, дабы больно не было так сильно от безысходства. Крик во мне вырывался со слов людей незнакомых, но затыкал меня судья, подкупный слухами. Оказалось ему достаточным обвинений и тройки людей, оттого в грёзах моих тотчас же картины желанные возникли, как лица я их обезобразил вилами – лица недостойных мужчин. Рука моя дернулась, твою сжала до хруста, на что пригладила ты моё плечо, шепча любовные милости и новые признания своим гласом, что давно выдавал страх. – Не понравились мне они, в доме заброшенном вдруг поселились. Али сбегали от кого?

– Взгляните ж, рыжие волосы у него! Тоже как-то, глядишь, с девкой связан. Распороть бы ей рубаху и взглянуть на родимые пятна – тогда и ясно всё будет.

– Ведьма она, сама видела и знаю, он – её помощник!

Прогнивали уши наши от воплей деревенских, помешанных на поимке. Слёзы твои по шею стекали, горькими были, от страха. Феномен жестокости тварей этих, как дьявольщина – охватил их и не отпускает, а оттого на эшафот они огненно-красный жену мою обрекали, что сердце моё вынуждало биться, а кровь по жилам течь быстрей. За неё страдал я, как никогда за себя. Потерян взгляд твой был, как сбитое реки течение, а глаза уж тускнели, точно раскалённый уголь в воду. Болью отзывалась душенька, болью моей, нашею. – Прости меня, моя голубка, не уберёг, – пошептывал я открыто, виною пробитый и пальцами век твоих касаясь, словно убаюкивая. – Ты прости, свет очей моих, – смыкая глазки на прикосновения к ним, мы словно из яви этой вышли, а волнение в грудях наших пело лишь друг о друге. Гневан я был вопреки, не понемногу, но растворяться желал в тебе, пока мог. Из яви, где судья, не щадённый пороками, приговорил к сожжению обоих. Где невесомая вина супругов признанной была. Всё, что посвятить ты мне успела – поцелуй по губы мои твёрдые, на которые слёзная соль твоя передалась. Не сладок теперь поцелуй наш, как в утро раннее, а горек, будто сок одуванчиков, что невыносимым был, отчего по душе заскребло снова. Отчего злоба поднялась во мне грешная. Разняли нас с тобою и запрут скоро во разных стенах до казни минут. Запомнил я тогда лишь глаза твои из сорбита и пороха перед тем, как настигло пустотой внутри меня и там же неутихающим гневом отчаяния. Я клянусь тебе, поплатится каждый за смерть твою. Я клянусь тебе – выжить мне удастся.

***

Часы шли тогда, как дни, для сердца моего окаянного, беспокойного. Как туманом была покрыта голова, да мысли, когда с зубами, скованными до скрежета, я позволил повязать себе руки и вывести на площадь, где велено было вскоре гореть пламени. Синева глаз моих ненавистно пылала, но не видел никто того за приспущенным мною рыжим волосом. Улица главная возненавидела меня в тот день криком и воплем от народа пустышного, скопленного поокруг места казни, дабы посмотреть. Но знать было лишь супруге моей, что ненавидел я их больше в разы. Жёг свет дневной глаза мои поначалу, пока не заволокло небосвод серыми тучками, по чём мелкими фигурками проплыли птицы. Становилось мне ныне всё хуже. Но, ожидаемому мною напротив, согнули колени мои проводящие меня до места казни ироды и поставили на земь ровно напротив вороху дров для сожжения. Непониманием разбило голову, а в версии разума не хотел я и верить, но вывели следом до площади любовь мою скованную так же, верёвками, чьё лицо осыпалось в боли, наивно меня ища. Проучить вздумали люди нас, девичью жизнь сжигая на моих глазах. Убить её хотели возле лица моего, трепло, да не люди!.. Ужасом лик её мягкий исказился, как поняла она народом содеянное, увидя меня только, удержанного на коленях. И с той поры глаз не сводила от меня, говоря прощанием. Один только план мысль мою разразил тут же, как стрелы цель разрезают, на что, понимая меня, кивнула она, впервые ведая мне нечистоту свою. Месть пожелала, дабы выбраться мне был шанс. И стало мне тогда впервой за жизнь свою страшно печально. – Спустите с неё верёвки, грязные вы черти!, – скармливал горло жгучасти и болям повязанный на руках я, нагоняя лёгкой фальши в эмоциях ради нашей с нею цели, ибо как не показал бы людям я в окружении меня никогда, что чувствовал в самом деле. А была во мне куда большая пустота. Я горевал о том, что не было по силам мне подняться, ведь оказался я придержан на коленях от сдавливания плеч. Что выбраться обязуюсь супруге ценою жизни её. Разбит был я, но всё наигрывал почти что не наигранную роль. Расходилась боль по ногам моим от положения небрежного, а эмоциями были моими выплывающие в слезу гнев свирепого цепного пса и отчаяние одинокого ребёнка. И в слезах, что потекли по щекам моим бесконтрольно, и была правда того, что за ураган чувств был поднят меня изнутри. Видя меня таким, улыбнулась она шатко, утешить пытаясь. Мучай, не мучай себя, да других – вердикт уже снесён, и жена моя, жертвуя многим от земли этой, была смиренна перед участью. Знала она, что сил мне хватит исполнить план наш вот-вот зарожденный. Что сил мне хватит ею пожертвовать согласиться. Дрожь, неизведанная мне ранее, настигла по телу, трястись меня вынуждая от осознания одного – сейчас она умрёт. До тканей наряда её, до дерева в ногах докоснулся факел, и возгорела любимая моя огнём жутким, огнём алым, что из меня выпрыскивать стали табуны новых слезинок. «Нет», – до последней её улыбки не веря огню, будто щёлк раздался вовнутри меня, как она загорелась, и замер я окаменело, чёрствым подавно не быв. Лишь вопль девичий слышал громкий, надрывный, как кожу её съедать стало. И плач в глазах её тут же застывал. Жаждал я уши затыкать, да жмуриться, как малолетнее дитё, вот только руки верёвками повязаны были буйно, так что вынужден был я слышать всякий, гаснущий со временем крик её сжигаемых уст. Не слышал ударов я новых от сердца своего, страдал я негласно для зрелищем отвратительным заворожённых. Но часть мысленного плана супругов оставалася за мной. И было ему, как кострище разгорелось донельзя, самая минута... – Будьте вы прокляты, деревня ваша. Горите до тла по заслуге пред Богом. Чтоб пожар каждого испепелил, чтоб муки вам были те же, что и ей, – взращиваясь темпом и громкостею с новыми словами, я проклинал всякого здесь живого, повторяясь в словах своих не единожды и всё твердя, заколдованный: – Проклинаю. Будьте вы прокляты, деревня ваша. Горите до тла по заслуге пред Богом. Чтоб пожар огромный каждого испепелил, чтоб муки вам те же были, что и ей, – дар вырастила во мне, как плоды солнце растят, душа моя – моя жена, и знала та, что проклясть я волен. Сказала о том мне головы кивком, волю дару давая, человеком здешним жертвуя и на побег меня высвобождая. И искр тогда пара от костра её смертного отлетела на людей в толпах; одежды их воспылали красным, на других отсюда бросаясь, на избы перекидываясь. На глазах моих воспылала не только любовь моя вечная, но и все те, кто к погибели её обрёк. Горели яростным люди, деревья от проклятых слов моих. Сжёг я верёвку по рукам своим от жителя одного горевшего, сокрал коня ближайшего и без оглядки в путь двинулся, летя с ветрами на губах. Грех понесла душа моя, что, пусть и с этим, но боле не отяжелена. Тяжело мне будет лишь с любимою проститься, к Небу обращаясь за её ответами. И даже ветра нечеловеческие слёзы мои не стирали, и даже поля широкие с мукой моею не сравнялись размером. Как готовила однажды меня она, я дело её продолжу, хоть да с кровью в очах и скрипом на сердце. Не смириться мне о любви потерянной, и помнить мне суждено её до конца дней своих, всё вновь и вновь вскручивая в голове фразы... – Станешь ты когда-то свободен, как шерстинки облаков, разбросанных по лазури неба. – И как скоро это сможет произойти, ты не знаешь? – Хотелось бы надеяться, что никогда.