Словопускание (цикл "Жизнь в INTERHATE")

Я помню папу постаревшим. Лысый череп. Серая кожа. Тёмные круги под глазами. Очень худой и медленный. Он почти всегда лежал. Ему было 43 года, когда я родился. А маме на 20 лет меньше. Бабушке едва ли мог понравиться зять-ровесник. Видимо, поэтому она никогда не приходила к нам в гости. Да и теперь звонит только по праздникам. Папа был красивый в молодости. Так мама говорила. На фотографиях я видел лицо очень похожее на моё и не мог понять почему кого-то называют красивым, если все люди выглядят почти одинаково. Из своего детства я мало что помню. Помню, как ходил в детский сад. Но чаще всего сидел дома один. Много болел. Помню, как мы гуляли с мамой и папой. Кидали снежки. Катались с горки. Помню, как стоял у постели папы в больнице: – Запомни. Меньше говори. Больше слушай. Смотри. И слушай. На следующий день папа умер, а я пошёл в первый класс, связав его совет с жизнью в новом обществе. Одноклассники быстро оставили попытки со мной подружиться. Ведь я почти не говорил. Смотрел. И слушал. Каждый шёпот не оставался без внимания, что отвлекало от монологов учителя. Это было очень утомительно, но прошло немного времени, и я знал чужие секреты. А немного повзрослев начал понимать их значение. Хотя некоторые вещи мне всё равно оставались непонятны. – Если что – приходи, звони. Я буду рядом. Эту фразу я часто слышал через дверь в кабинете психолога. Она звучала всякий раз, когда кто-то из учеников попадал сюда. После этой фразы всегда отвечали благодарностью, но никогда не возвращались по своей воле. Интересно, что за 8 лет сменилось 4 психолога, но фраза не менялась. Я не думаю, что психологи бесполезны. Возможно, они кому-то помогают. Тому, кто хочет просто выговориться. Но разве можно предлагать свою помощь, если сам глубоко несчастен и полон проблем? Я слышал за дверью плачь даже когда никого из учащихся туда не приводили. В школе много несчастных людей. Особенно несчастны те, кто прячется за маской. Их выдаёт необоснованная агрессия, гнев и чрезмерное участие в чужой жизни. Так в конце 7ого класса я узнал как глубоко несчастна Лидия Ивановна. У неё нет мужа, единственный сын уехал и даже не звонит. Кроме того, она регулярно лечит желудок и позвоночник. Когда я это узнал из разговоров полушёпотом в учительской, то перестал на неё злиться. Мне захотелось избавить её от мук. А заодно и всех девочек, на которых она ежедневно кричит по малейшему поводу. Когда мне исполнилось 12 лет в нашей с мамой квартире появился мужчина. Мама просила называть его «папа», но я-то помню, что папа умер. С этим мужчиной мне не приходится часто общаться и первым разговор всегда начинает он. Поэтому не пришлось придумывать слово, чтобы к нему обратиться. Почти всегда наше общение заканчивается болью и, чтобы меньше попадаться на глаза, я начал уходить гулять. На всякий случай соврал, что записался в секцию по киокушинкай. И про добровольную символическую плату соврал для достоверности. – Показывай дневник. – Я на тренировку опаздываю. – Подождёт твоя тренировка. Неси. Что произойдёт дальше угадать было не сложно. Одна и та же схема. Раз за разом. Словно он просил дневник именно тогда, когда хотел меня избить. – Сегодня дома останешься. Будет время всё хорошенько выучить. На следующий день я решил домой не возвращаться после школы, а дождаться хотя бы темноты. Глупо? Да. Ноябрь. Снегопад. Холод. Но был шанс вернуться, когда этот человек уснёт, ведь ложился он очень рано. Снег прятал под собой ледяную корку застывших луж. На одной из них, в паре шагов от меня, поскользнулся парень и громко стукнулся головой о бордюр. Так я познакомился с сыном хозяина ночного клуба. Его звали Герман. После удара он слабо стоял на ногах и пришлось его проводить. Его отец так благодарил, словно я вернул Германа с того света. Мне показалось удивительным, что родитель может так переживать за своего уже взрослого ребёнка по таким пустякам. Позже я узнал, что у Германа серьёзные проблемы со здоровьем. Уходя на вымышленную тренировку, я стал приходить в ночной клуб. Здесь было тепло. Мы с Германом всё время сидели на танцполе. Ему нравилось говорить о музыке. А меня нравилось его слушать. – А зачем здесь танцпол? Ведь никто не танцует? – Я танцую. Хочешь покажу? Герман танцевал очень специфически. В лучах разноцветных ламп он выглядел словно скелет-марионетка. Никогда не видел, чтобы кто-то так танцевал. Но ведь это не значит, что так нельзя. – А ты почему не танцуешь? – Да я… не люблю. – А ты когда-нибудь танцевал? – Нет. – Тогда мой тебе совет – найди самую красивую девушку и потанцуй с ней. Вот увидишь! После этого тебе понравится танцевать. – И с кем ты танцевал, когда пришёл к такому выводу? – Я танцевал с мамой. У Германа мамы не было. В 18 лет в автомобильной аварии он потерял её и своё здоровье. После чего его отец и открыл этот клуб. «В память о Томе и в забытье о горе», - так он говорил и улыбался, хотя глаза слезились. В тот же вечер я попытался пригласить на танец маму. Но услышал в ответ: «Лучше в комнате своей приберись». Пришлось дожидаться новогодней дискотеки. Первой по красоте в нашей школе считали Соню из 9 класса. Но, видимо, её красоты оказалось недостаточно. Танец не вызвал во мне никаких эмоций. Чего нельзя сказать о Кате. Кажется, её самолюбие было задето. Её взгляд с тех пор стал злобным. Раньше она смотрела на меня по-другому. Это Катя первая сказала, что я сплю с мужчиной. Её фантазию пробудила наша случайная встреча на бульваре. Я шёл с Германом в магазин за батарейками для пульта, держа его под руку, чтобы не поскользнулся. Для него ещё один такой удар мог стать смертельным, а ведь его так любит отец. После этой встречи мой тихий ад превратился в чистилище. Каждый желал принять участие в моём перевоспитании. А я не понимал за что все они так яростно борются. Не понимал какое право они имеют ко мне прикасаться. Оскорблять. Портить мои вещи. Я понимал лишь одно – слово того, кто говорит много и громко имеет больший вес, чем слово того, кто молчит и слушает. Когда дело дошло до родителей, отчим прибавил к синякам от одноклассников ссадины от пряжки ремня. Стало больно дышать. Больно двигаться. Есть не хотелось. Иногда получалось запихнуть в себя кусок хлеба, но он тут же просился обратно и остаток дня проходил с ощущением тошноты. Помимо новых физических ощущений появилось ещё одно. Не совсем ясное. Оно словно жило во мне уже несколько лет и лишь теперь обрело ощутимый вес. Это чувство одновременно имело свинцовую тяжесть и абсолютную невесомость. Пустоту. От него хотелось избавиться как можно скорее. Мне захотелось их всех убить. Февраль. Железнодорожные пути. За свою недолгую жизнь я внимательно наблюдал за другими. Смотрел и слушал. Пытался понять. Я не делал никому плохого. Во всяком случае намерено. Я не позволю злобе во мне выбраться наружу и стать осязаемой. В этом мире и так слишком много зла. И всё, что я могу – убить зло inside my mind…