Послушай, Мегуми

Собственные легкие модифицируются, растут и будто бы размножаются. Это больно. Чертовски больно, если честно. Отзвуки ломающихся костей звучат в ушах набатом, пока ноги выкручивает, а ребра рвутся. И перелом всех костей в сравнении с этим кажется такой непутевой проблемой. Мегуми бы рассмеялся, если бы мог. Но не может. Ни говорить. Ни двигаться. Ни кричать. Как бы страшно этого ни хотелось. Душа, изношенная и покоцанная, пытается натянуться на гроб в два раза больше своего. Пытается обернуть его как покрывало, заделать неровности, стать чище и лучше, но рвётся. Не хватает души. Не хватает ее, чтобы целиком гроб в себя вместить. Поэтому ее рвут на кровавые лоскуты и прибивают ржавыми гвоздями к доскам, как заплатки. Наверное, рабочим нравится. Нравится ли тебе, Сукуна? Доволен ли ты? Насколько искренне ты щеришься? Сукуна в ответ ничего не произносит, и какой-то прерывистый полувздох вырывается из остатков души. Душа ещё дышит. Господи. Господи, как это вообще возможно? Мегуми не знает, какой частью Сукуны теперь может обладать, и может ли вообще. С момента, как он родился, он неизбежно был неотъемлемой частью чего-то или кого-то, и никогда не обладал собой в должной степени. Он был частью Цумики. Частью их Семьи. Частью шаманского общества. В какой-то степени — частью Годжо. После — частью Семьи, у которой никогда не было фамилии: он, Цумики и Годжо. Ещё чуть позже — частью долга. Скорби. Переживаний. Когда Цумики впала в кому — одной из границ смерти. Частью друзей. Юджи. Нобара. Нобара… блядь. Они стольких потеряли. Мегуми лишился почти всех, частью которых являлся. Но когда Мегуми был собой? Только собой? В фантомной глотке першит смехом, и Мегуми раскрывает часть души, чтобы выпустить его наружу. Делает это скорее интуитивно, чем хоть как-либо обосновано. Никто не учил как быть душой. Смех выходит, проходит через глотку Сукуны, и тот закашливается. Ха. Значит, они все же связаны. И Мегуми вновь — лишь скудная часть. Часть сильней… Блядь. Он тут же сжимается душой обратно — это происходит автоматически. И сжатие, и раскрытие в равной степени болезненны. Это кажется справедливым. Единственной справедливостью, которой орудует земля. Закинуть мысли за шиворот. Закинуть мысли за шиворот. Закинуть. Мысли. За. Шиворот. Мегуми кажется, что он сходит с ума. Сколько он не чувствует ничего, кроме боли? Ха. Блядь. Вновь хочется рассмеяться, но душа тут же сжимается обратно: нужно не дать Сукуне понять, что они связаны. Пусть он думает, что один. Что поглотил полностью. Пусть считает, что победил. Пока хотя бы один из их бесфамильной Семьи жив — Сукуна все ещё в проигрыше. Из их бесфамильной Семьи остался только сам Мегуми. Потому что остальных он убил собственными руками. Мысли за шиворот — чтобы больше не болели и не касались кожи: там слишком много ожогов. Нужно думать. Нужно решать. Нет времени на сожаления — у Мегуми и так его горестно мало. Несоизмеримая с размером души боль с каждым мгновением становится все гуще и явственнее. Может, у Мегуми остались считанные секунды. Должно быть, его душа умирает. Честно, он бы не хотел умирать вот так. Но Смерть не предоставляет нам выбора. Она всегда рядом, за левым плечом, наблюдает за шествием и скитаниям по могущественному таинственному миру. Но сейчас Мегуми не чувствует ее присутствие. Должно быть, она скоро коснется его свой костлявой рукой, и он отправится в забытие. Пожалуйста. Пусть в следующем воплощении он вновь будет знаком с Годжо и Цумики. Пожалуйста. Пусть в следующей жизни он сможет вновь собрать их семью. Пожалуйста. Это так для него важно. Большего Мегуми у Смерти не просит. У неё вообще бесполезно что-либо просить, но, когда в твоём распоряжении лишь отчаяние, ты способен на безумные вещи. Прикрывая душу, Мегуми концентрируется на ощущениях. Боль. Кажется, он начинает к ней привыкать. Значит ли это, что его конец близок? Мегуми не хочет умирать. Мегуми, на самом деле, боится умирать. Но, как учил Годжо, конец должен быть без сожалений. Мегуми ни о чем не жалеет. Ни о единой секунде. Он всегда жил праведно, пускай и не совсем своей жизнью. Лишь частью чего-то. Но пусть. Это не так важно. Важно лишь то, что Мегуми не сожалеет. А значит, он может прощаться. В последний раз заглядывая в мир через глаза Сукуны, он ловит появившиеся лица. Юджи. Юджи… Душа против воли сжимается, и за все время впервые становится чуть теплее. Только теперь Мегуми осознает, насколько сильно околел и продрог. Как же страшно он устал. Но Юджи… Юджи был солнцем. Мальчишкой-солнцем, лучи которого ломали тысячи глупых детишек и искривлённых уродцев. Кто-то по незнанию, кто-то— намерено. Но даже без них Юджи продолжал светить. И теперь одни из похороненных лучей высечены на его лице шрамами. Это ответственность Солнца. Даря тепло, оно заставляет себя сгорать. И Юджи продолжает светить, уже более рвано и обесцвечено, но это лишь так, детали. Мегуми не успел поблагодарить его. Но. Он обязательно поблагодарит Юджи в следующий раз. Они обязательно встретятся, просто не в этом пространстве и времени. Но они встретятся. И Мегуми притащит ему из рук смерти недостающие лучи. Прикрывая глаза, душа Мегуми тихонько улыбается. Не губами, а чем-то куда более глубинным и истинным. Прощайте. Вдруг. Неистово громкий звук заставляет душу сжаться и тут же распахнуть видение. Голос. Это Юта. Душу начинает тошнить, а дыхание сбоит. Бой идёт, Сукуна продолжает ничего не замечать, но для Мегуми все становится лишь объемнее. Он на грани смерти. Она почти забрала его в свои косые ладони. Но Юта кричит. Истошно. Оголтело. Даже зло. — Я не прошу тебя что-либо делать, просто послушай! Кричит куда-то в пустоту. Сукуна совершенно не обращает внимания: слишком занят удивительным противником. Но Мегуми улавливает все. Каждую частичку. Каждый отзвук. Вибрацию и шум. И Юта кричит ему. А дальше все становится ещё страшнее. И душа все ближе к вывороту наизнанку. Боли все больше — она все тупее. Тошнит сильнее, а дрожь расслабляется так, будто Мегуми замерзает окончательно. До ушей доносится запись. Запись, звучащая из колонок, висящих на соседних уцелевших столбах. Как только знакомый до продрогших костей голос начинает вещать, хочется завыть и стиснуть челюсть, которой, напоминает себе Мегуми, теперь у него нет. «Послушай, Мегуми!» — все так же возмутительно легкомысленно произносит… Годжо. Мегуми знает: это всего лишь запись. Но… душа, оголтелая и нуждающаяся, внимает голос и до крошек ему верит. «Знаю, ты, должно быть, уже устал меня слушать» — через невеселый, но лёгкий смешок. Хочется закатить глаза. На голос Сукуна реагирует лишь грохочущим смехом, который Мегуми ощущает каждым сожженным и растянутым атомом. А после саркастично выплевывает: — Не хочу вас расстраивать, но вы опоздали! Юта не выключает запись. Бой продолжается. И из колонок доносится речь. На мгновение Мегуми задумывается, считается ли это последними словами? Но. Мысли за шиворот. «Просто… Мне надоело быть паршивым… отц…» — Годжо останавливает себя. Затем слышится тяжелый вздох, после которого следует тяжелое, но честное: «Отцом». Отцом? Да, конечно, учитывая то, сколько времени они провели вместе с Годжо и те функции, которые тот выполнял, он вполне может называться отцом, просто… Просто они никогда не говорили об этом. И, возможно, даже не думали. Душа Мегуми откликается на зов и тянется к выученному голосу, тащится вперёд с такой силой, что ещё немного — остатки заплаток порвутся по швам. Вдруг становится так тепло. И так тяжело. Годжо — Отец? Да уж, это звучит даже смешно, — думает Мегуми. Смешно, но лишь с каким-то мягким, почти нежным фырканьем. Годжо, конечно, тот ещё… экземпляр. Но мысли перебивает вновь звучащий голос: «Должно быть, ты закатываешь глаза и сдерживаешься, чтобы не цокнуть» — в конце короткий смешок. «…Но… Если признаться, я всегда хотел стать тебе отцом» Душа падает. Надрывается. Болит и сбоит. Хочется отчаянно завыть и начать биться в клетку из чужих огромных рёбер. Чтобы вырваться наружу. Чтобы разбиться о лезвия. Чтобы больше не слышать и не думать. Чтобы перестать чувствовать и чувствовать слишком много за одно лишь мгновение. Так тяжело. Так больно. Мегуми казалось, что к боли он уже привык. Но это… это иная боль. Она тёплая. Текучая. Светлая. Почти искрящаяся. Она позволяет глубже дышать, как бы больнее с каждым мгновением не становилось. Годжо хотел быть ему отцом. Годжо. Хотел. Быть. Его. Отцом. «Это звучит очень претенциозно, но я никогда и не рассчитывал, что смогу стать тебе кем-то подобным. Знаю, из меня куда лучше выходит непутевый учитель, чем даже жалкая пародия на отца…» Вздох. Но Мегуми слушает. Годжо его попросил. «Не важно! Просто хотел тебе сказать, чтобы ты от души посмеялся. Но, когда я встретил тебя впервые… что ж. Ты явно был… впечатляющим» Душа вновь сжимается. «Мне думалось, что тебе попросту не может быть столько лет. Ты мыслил куда глубже и… страшнее, чем ребёнок. Знаешь, мне всегда казалось, что ребёнком из нас двоих был я» Хочется воспротивиться, начать перечить, возможно, даже кричать и откровенно злиться. И душа раскрывается, чтобы сделать рывок, и… Блядь. Мегуми слишком поздно вспоминает, что кричать ему нечем и некому. Годжо всегда был для него взрослым. Да, временами кажущимся рассеянным и слишком легкомысленным, незнающим меры и абсолютно высокомерным. Но Мегуми еще в их первую встречу понимал, что все это лишь о том Годжо Сатору, которого знают окружающие. Как Мегуми был частью чего-то, так и Годжо был частью выдуманной и упрощённой версии себя. И Мегуми не может винить или осуждать его. Он сам был точно таким же, насколько бы не казался настоящим. Он жил правилами Цумики, силой Годжо, чувствами Юджи. Но Годжо всегда был для него взрослым. Мегуми провёл с ним слишком много времени, чтобы хотя бы иногда про это забывать. Когда они встретились впервые, в глазах Годжо были зубчатое стекло и монолитные глыбы льда. Такое не появляется просто так. Такое взращивается обстоятельствами и многочисленными падениями на сотню пропастей вниз. Когда они вместе росли, в словах Годжо всегда проскальзывало что-то, что Мегуми не мог осознать в тот момент. Но спустя время — спустя годы — прокручивал диалог в голове снова и, наконец, находил ответ. Годжо давал ему больше, чем Мегуми мог представить или просить. «Помнишь, как мы тренировались на холме? У тебя была лишь одна гончая, и она временами пропадала. Я тогда сказал тебе, что ее не нужно поддерживать проклятой энергией. Ты назвал меня идиотом, но, только дав ей самостоятельно поселиться за гранями своей души, смог подружиться с ней. Так вот… Тогда я говорил лишь о своей надежде. Признаться, я правда боялся, что мы так и не подружимся» — в конце вновь искусственно легкомысленная усмешка, и Мегуми может даже воспроизвести выражение лица, с которым Годжо, вероятно, произносил это. «Ты всегда был сильнее меня» — после вздоха, следующего за тяжёлым выдохом, шепчет Годжо. Его голос звучит странно пустынным и ломким. Будто говорить ему это слишком больно и почти невыносимо. «Помни, что вы с Цумики стали моей семьей. У меня никогда до вас не было семьи. И никогда после — не будет» Лоскуты души надрываются и дышат, дышат, дышат. В частицах все больше содержимого, и оно все горячее. У меня тоже не было семьи, — хочет сказать Мегуми. Моей единственной семьей были вы с Цумики, — хочет крикнуть. И я рад, что ты стал мне отцом. Ты стал мне отцом, Годжо, слышишь? — хочет провопить. Но Мегуми не может. И Годжо ничего не услышит. Да и, кажется, говорить с мёртвыми — совершенно бессмысленная затея. Как и пытаться заговорить, когда не имеешь рта. «Ни в чем не сомневайся, Мегуми! Ты всегда был близок к истине» Тишина. Когда молчание затягивается, душа отчаянно начинает сбоить и чаще дышать. Неужели, это все? Это не может быть концом! Годжо должен сказать еще что-нибудь! Что-нибудь про Цумики! Как Годжо мог знать, что она не выживет? Как Годжо удаётся знать абсолютно все? Это же бред! Бред! Это не может быть правдой! Годжо должен бросить ещё какую-нибудь тупую шутку! Это же Годжо! Он должен завыть, начать все отрицать, шуточно, естественно, но… Тишина. И Мегуми понимает: Годжо уже ничего не скажет. Когда становится тоскливо-тепло, но до самой границы больно, когда тошнота перерастает в ужас и отчаяние, когда лоскуты обволакивают гвозди, чтобы сожрать их целиком, Мегуми вдруг чувствует себя цельным. Впервые. После всех слов, после того, что прожил, после всего, что его изломало и нанесло на душу незаживающие рубцы. Он целый. Он является собой. И вдруг что-то вспыхивает. Накапливается. Разрастается. Вдруг. Мегуми ощущает себя больше и чище. Яснее и истиннее. И начинает дышать. Чувствовать границы ребер, их рельеф и вес. Слишком сознательно ощущает конечности. Сукуна тормозит, почти цепенеет, едва избегая атаки. Тут же цедит сквозь зубы: — Нет. И: — Не смей, Фушигуро. И тут же Мегуми чувствует сердце. Бьющееся. Живое. Глаза. Он видит. Наконец-то видит. Поворачивает голову в сторону. Слышит. Слушает. — Мегуми! — Юта кричит все так же оголтело, но теперь без капли зла. Лишь с призвуками радости и отголосками сомнений. Годжо передал запись Юте. Да… Он всегда доверял ему, как следующему сильнейшему. Возможно, местами куда больше, чем самому себе. Когда тело ощущается собственным — ни единого отторжения и оцепенения — Мегуми улыбается. Неистово. Со всеми бесами, тянущими уголки губ в стороны. Спасибо, Годжо. Спасибо, пап. Пока жив хоть один из их бесфамильной Семьи, Сукуна неизбежно проигрывает. Мегуми всегда знал: существует лишь единственный способ победить то, что сильнее тебя, то, что так ненавидишь. Охватить целиком, с лихвой, до единой сухой крошки. Это будет для него страшнее смерти.