в никотиновом тумане

             — Черт, — Ханма шипит и кровь из разбитой губы по подбородку размазывает, — кажется, котеночек разозлился.              И смеется, словно не ему Мацуно только что со всей силы врезал, к стене припечатывая и надвигаясь угрожающе, руки разминая для нового удара.              — Не называй меня так, — получается даже не зарычать (по-кошачьи), и он вновь замахивается.              Чтобы Шуджи новый удар перехватил сразу же и лишь улыбнулся шире, от чего свежая рана сильнее запульсировала, зубы алым окрашивая. Хотелось еще хотя бы раз ударить, а лучше в месиво это ебало превратить. Но даже тогда Ханма улыбаться продолжит, гласные тянуть и посмеиваться с закипающего Чифую.              — Раньше тебе это нравилось.              Он обе руки Мацуно уже поймал, почти нежно большим пальцем поглаживал, но вырваться не точно не позволил бы. И точно при первой встрече языком по нижней губе ведет нарочно медленно, приближается постепенно, чтобы снова позвать ласково. И усмехнуться довольно от новой вспышки гнева в зеленых глазах.              — Его ты тоже котеночком называешь?              Обнимал уж точно так же крепко-нежно, по спине гладил и, сука такая, шептал что-то в миллиметре от бесячей сережки-колокольчика. Чифую их обоих убил бы без разбирательств, но как-то не хотелось позже перед Баджи-саном оправдываться. Видимо, все же придется.              Он головой Ханму бьет, совершенно не жалея ни себя, ни его. Кровь наверняка на светлых волосах осталась, но усмешку так и не удалось с лица стереть — она лишь шире стала, безумной почти.              — Тигренком, — и улыбается в ожидании новых ударов, уклоняется, точно предвидя каждый, и смеется прямо в лицо. — Так нравится меня бить?              — Безумно.              Чифую слова зло выплевывает, брыкается бесконтрольно и ногой ударить пытается. В идеале с силой по яйцам заехать бы или по колену хотя бы, но Шуджи изворотливый и длинный, на расстоянии вытянутых рук Мацуно держит, дразнит.              Когда он Ханемию за угол храма заводил, придерживая осторожно, тоже дразнил — знал ведь прекрасно, что Чифую глаз с них не сводит, на мгновение даже его взгляд перехватил, но руку с чужих плеч так и не убрал. И скрылся из виду. Баджи-сан тогда сказал, что Торе просто плохо от выпитого стало. Успокоиться это уж точно не помогло, зато появилась причина следом за ними пойти — воду принести.              И убедиться, что это специально для него разыгранный спектакль. Шуджи скучно порой становится, а злой Чифую — одна из самых прекрасных картин, что он видел. Нахмуренный, раскрасневшийся, он совершенно себя не контролирует, не следит за ударами и речью.              Ради такого совершенно не жаль использовать кого-то совершенно невинного и очень пьяного — иначе Казутора не позволил бы ему даже приблизиться к себе, а тут на колени послушно сел и к груди прижался в поисках тепла. И на земле очнулся, сброшенный вмиг обезумевшим Чифую.              Все именно так, как Шуджи себе и представлял. Лишь одну деталь подправить нужно. Один шаг вбок, один резкий разворот, сжать тонкие запястья и к стене прижать, местами поменявшись, полностью своего котеночка обездвижив. И как бы он теперь ни брыкался, ни рычал — вырваться не получится. Остается лишь смотреть исподлобья и оскорблениями сыпать, когда Ханма окончательно обезоруживает его, втиснув колено меж его бедер. И глаза удовлетворенно прикрыв.              Чифую возбужден. Так всегда бывает, когда он на Шуджи злится, когда бьет его со всей силы, пачкая кровью его лицо и свои руки. Это стало их общей слабостью, которую Мацуно пока что отказывается признавать. Потому злится сильнее, голос понижает и неосознанно о колено трется перед новым вопросом, на который заранее ответ знает:              — Кого еще ты к себе на колени сажаешь?              — Кисаки, — нараспев, снова проскользив языком по губам.              — Сволочь, — но отчего-то это как похвала прозвучало и призыв продолжить поскорее, пока мозг гневом затуманен и немного возбуждением, а Ханемия неподалеку в клубочек среди опавших листьев свернулся.              Лучшей возможности и не найти, лишь приблизиться осторожно к Чифую нужно, чтобы не укусил преждевременно, и над головой его руки скрестить, все еще не рискуя отпустить.              — Люблю тебя очень, — тем самым хриплым шепотом, от которого член заинтересованно дергается, а Шуджи кончиком языка к губам прикасается. Рискует ужасно, но от этого лишь в паху сильнее тянет, горячее даже воздух вокруг них становится.              — А я тебя ненавижу, — и все же пытается укусить, вперед подается, хватает зубами нижнюю губу и тянет на себя, чтобы в рот чужая кровь пролилась.              Такие поцелуи всегда желаннее и развязнее, они грязные и выходят за пределы губ, пачкая кровью подбородки и шеи. И в штанах тесно становится, когда Чифую снова укусить пытается, посасывая язык и одновременно зубами царапая — сегодня на минет лучше не соглашаться. Лучше и вовсе руки Мацуно связать, стянув форменным ремнем и к себе на плечи закинув, пока он снова оскорблениями сыпет.              Чтобы поторопился, разом стягивая штаны и белье и на руки поднимая. Хотелось бы полностью форму с него снять и тяжело вздымающуюся грудь засосами разукрасить, а после о стену разодранную спину вылизать. Но за подобное Чифую его к себе минимум неделю подпускать не будет, а у Шуджи вообще-то ломка уже на второй день начинается или тем же вечером. Он бы, будь такая возможность, ни на шаг Фую от себя не отпускал бы.              В идеале — как сейчас — связанного и полуобнаженного насаживать на себя, позволяя шею почти безостановочно кусать, подсыхающую кровь слизывать и снова кусать. Настоящий котенок. Вредный немного, игривый и горячий внутри. А если замедлиться немного, он сжиматься начнет и тихо хныкать, в словах путаясь и своих желаниях.              Ему останется только дрожать в нетерпении и снова скулить, как он Шуджи ненавидит и непременно до потери сознания изобьет. Только кончит сперва, слизывая кровь с собственноручно разбитой губы, пачкая чужую форму и руку своей спермой. И сразу же повторно излиться захотелось от вида, как острый язык до последней капли все слизал.              Или же Ханму опять убить захотелось, когда он с новой силой толкаться начал и с обезумевшим взглядом сцеловывал все проклятия в свой адрес, без конца слова любви повторяя. Придушить бы его и бросить на пыльной земле, но Чифую мог лишь слабо дергать руками в попытке ослабить ремень.              Когда-нибудь позже. Он еще обязательно подарит Шуджи незабываемые ощущения собачьего кайфа, ремень вместо ошейника использовав, придушив за мгновение до оргазма. Но сперва ему бы вернуть контроль над собственным телом, что не слушается совсем от всего алкоголя и грубой долбежки, которая никак не закончится, лишив Мацуно последних сил. Ему только то и остается, что просить, чтобы Шу кончил поскорее.              (а продолжение завтра)       кто не понял, у меня кинк на ремни, которые используют не по назначению