в никотиновом тумане

             Только вод под действием алкоголя у него вечный двигатель включается и режим чертового садиста, который готов хоть до утра своего мальчика трахать, доведя до состояния, когда сложно даже дышать. Проспавшись, он обязательно в извинениях рассыпаться будет, но сперва Чифую крепче обнимет и на землю опустится, продолжая бедрами почти без заминки двигать.              Те, кто прозвал его Зомби, были отвратительно правы — Шуджи бессознательно двигается, словно вообще со своим телом не дружит. Целует нежно-нежно, перекатывая на языке каждый стон Чифую и собственную кровь, а толкается, будто бы от этого его жизнь зависит. Глубоко и быстро, весь воздух из легких выбивая, ни секунды на отдых не оставляя.              И Мацуно сейчас бы все отдал, чтобы Ханма плохим любовником был. Но он же, блять, бьет точно по простате и чудовищно правильно гладит вдоль позвоночника, словно ладонями каждый свой толчок продлевает. От этого выть хочется, распугивая всех птиц в округе и оставшихся у костра друзей.              А лучше поцеловать Шуджи и снова его юрким языком подавиться, лишь изредка напоминая о своей злости, едва-едва кусая его. Как тут злиться, когда настолько жарко и мокро. Наверное, это единственное хорошее в Ханме (кроме поцелуев) — его привычка всегда и везде носить с собой смазку и никогда не жалеть ее, выливая в ладонь и пальцами внутрь Чифую проталкивая.              С ним больно только из-за переизбытка удовольствия или передозировки никотина, когда перед глазами целый мир кружится и удается упустить момент, как Шуджи на руки его поднимает. Сейчас же упускается момент, когда Ханма его спиной к себе разворачивает, кажется, не снимая с члена. И утром обязательно по шутит, что вертел его — и по черепушке получит. Если Чифую встать вообще сумеет.              Ведь сейчас не хватало сил даже на полноценный поцелуй — он лишь дышал в губа Ханмы и заплетающимся языком просил замедлиться, словно бутылку соджу в себя влил. Но лишь царапает слегка уже взмокшую спину и скулит в чужие губы, пока Шуджи сбивчиво нахваливает его — единственный способ заставить его и дальше двигаться-извиваться.              А еще пальцы в рот протолкнуть, на корень языка надавливая и снова своим хорошеньким котеночком называя, целуя румяные щеки и расфокусированным взглядом на Ханемию, что до сих пор на земле лежал, поглядывая. Наверное, когда Чифую в себе придет, пропишет обоим смачные подзатыльники: чтобы не пили столько и из себя его не выводили — и обратно к костру поведет, чтобы там невинный взгляд состроить и снова за банку пива схватиться.              И Ханма едва сдерживается, чтобы за волосы его не схватить — такую боль его котеночек не любит, его наоборот гладить нужно, целовать и ласкать, помогая раскачиваться на члене. Немного замедляясь, чтобы спустя всего полминуты снова вбиваться в него до звонких шлепков и тихих всхлипов.              Чифую похвалы не хватает, а у Шуджи язык заплетается и перед глазами мутнеет в преддверии долгожданного оргазма, выстраданного, вытраханного, выбитого. Отчего-то они не могут нежно и неторопливо, вечно срываясь на животный ритм и ярость в глазах, когда убить хочется сильнее, нежели поцеловать.              Излиться внутрь любимого крошечного тела сильнее всего сейчас хочется — это точно наваждение и высшее благословение, только без разрешения и с последующими проклятиями. Желание обозначить Чифую своей собственностью сильнее всего — пусть даже в этот раз его до полусмерти изобьют. Чифую не даст ему умереть, ведь так же сильно зависим, в ежедневных поцелуях нуждается и том самом пограничном состоянии, когда боль с удовольствием смешивается и сухой оргазм накрывает, все тело наизнанку выворачивая, почти до боли — заслужил — Шуджи сжимая.       Теперь они точно закончили, до дна друг друга иссушив. И больше нет нужды к остальным ребятам возвращаться, лишь отнести все еще спящего Ханемию на парковку и на байк Ханмы усесться, от усталости забывая о возмущениях и подколках. Кисаки как-то и сам домой доберется, согрев спину Баджи или к Майки напросившись. А у них вся ночь впереди, ведь, вообще-то, Ханма не расплатился еще за свою провокацию и обязан взять по самые гланды и замолчать на долгие пять минут, звонко отсасывая Чифую, после обязательно проглатывая и хорошим котеночком его называя.