в никотиновом тумане

             У Чифую под формой необычно тонкая как для парня талия и широкие бедра. И он старательно прячет это под объемной одеждой, рычит точно дикий кот, стоит кому-то приблизиться к нему. Если руку протянуть, наверное, сразу же зубами вцепится и по локоть откусит.              А Ханма ведь бессмертный, вот и решил проверить на себе, со спины к Мацуно подкравшись и под хриплый смех Баджи к себе его притянув.              Чифую маленький, — первое, о чем Шуджи думает, — но бьет сильно, что перед глазами звезды пляшут, а во рту кровь собирается, и упорно брыкается в попытке вырваться из чужой хватки. Руки Ханмы точно клешни его за талию обхватили и старательно щупали кончиками пальцев, танцуя по ребрам и теперь уже вынуждая от щекотки извиваться. И материться сквозь зубы, осыпая оскорблениями и угрозами.              С таким точно весело поиграть будет, и плевать, что даже Баджи притих и прищурился в ожидании то ли продолжения их игрищ, то ли чьей-то смерти. Злить Чифую почти так же опасно, как отбирать у Майки и Изаны их сладости, но не зря ведь Ханма был из тех избранных, что пережили их фирменный удар ногой.              Вот и лезет теперь на рожон абсолютно на каждом собрании. Незаметно — если так можно говорить по отношению к почти двухметровой шпале — покидает ряды своего отряда и крадется к первому, где Мацуно, гордо выпрямив спину и сцепив руки в замок, стоит по правую руку от Баджи. Воспоминания о тонкой талии, которую почти удалось двумя руками обхватить, тянут ближе — вплотную к его спине подобраться и нависнуть почти угрожающе.              И улыбаться самодовольно, когда Чифую вздрагивает всем телом и едва сдерживает испуганный писк. Несколько человек даже оборачивается, но лезть в разборки замов точно никто не будет. А Чифую точно не будет беспокоить Баджи и уж тем более Такемичи — не стоит прерывать собрание ради такой мелочи, как Шуджи и его скука.              Даже если этот самый Шуджи постепенно переходит все границы дозволенного и с довольной рожей наглаживает изящные изгибы, умело скрытые под формой. Это приятно. И оба старательно отгоняют эту мысль, уверяя себя, что это лишь из-за скуки и напряжения, которое давненько пора уже снять.              Тычок локтем под ребра, чтобы настырные лапища перестали пытаться под форму забраться, немного это напряжение снимает. Но Ханма настойчивый. А Чифую злится все сильнее и уже почти не слышит речь Майки — мысленно он уже восседает на поверженном ублюдке и разукрашивает его наглое ебало, которое сейчас наверняка ухмыляется.              Но кроме ухмылки у него еще затуманенный, словно после трех подряд сигарет, взгляд есть и непотребные мысли о том, как бы Чифую выглядел без одежды и желательно с его членом внутри, такой же язвительный и возбужденный, раскрасневшийся, взмокший и умудрившийся за шею Шуджи схватить.              На этот раз покинуть строй незамеченными вряд ли удалось, но это Мацуно уже не волновало, перед Баджи и остальными он завтра извинится. А сейчас необходимо было прижать к стене храма одного обнаглевшего уебка, что рискнул на глазах у всех тереться о Чифую своим стояком, по-прежнему удерживая за талию и почти что насаживая на себя. Это было уже слишком. Но вместе с тем от этого жарко становилось и лишь сильнее мутнел взгляд.              От злости, перерастающей в ярость, да, именно так, это все из-за переполняющей Чифую злости. Замедленная реакция, что позволила Шуджи перехватить оба удара, тоже из-за злости и желания поскорее переломать приставучие руки. Или хотя бы колени, но всего одного маневра хватило, чтобы они местами поменялись, а тощее колено между ног Мацуно втиснулось, разбивая иллюзию злости одним лишь нажатием на полувставший член.              — Так ты поэтому так усердно прячешься? — у Ханмы глаза почти горят, когда он ближе склоняется, переходит на издевательски заигрывающий шепот, — Чтобы никто не узнал, какой ты чувствительный?              — Завались, Шуджи.              Попытка освободить руки не такая уж и сильная, скорее как рывок навстречу, чтобы еще пару оскорблений прорычать прямо в лицо.              — А еще мне что сделать?              Чифую этого вслух никогда не произнесет, но ему и не нужно. Достаточно поерзать на чужом бедре — хотя от бедра там только бедренная кость и кожа — и вцепиться зубами в шею, точно над воротником, чтобы на следующем собрании все этот след увидели, но никто не решился спросить.              Да и не расскажет никто, как прятались в густеющих сумерках и тени деревьев, сминая губы друг друга, словно в конце будет определен победитель — нежностью и не пахло, только крепким табаком и острой лапшой. И еще немного распалившимся желанием, когда руки Шуджи снова к манящей талии стали пробираться, теперь уж беспрепятственно и вроде как по согласию.              Перечить банально воздуха не хватало, а все внимание Мацуно обращено к жилистой шее. Укусы под кадыком особенно болезненными были, но мстить за них не было желания — оставлять синяки на бледной коже совершенно не хотелось, да и странно тревожащее чувство было, что, сжав сильнее, можно ненароком сломать. Почему именно сейчас, когда Чифую продолжает нетерпеливо на бедре ерзать и совершенно не ласково вгрызается в шею, хотелось осторожничать, Ханма подумает когда-нибудь потом, когда в голове будет чуть больше связных мыслей.              После одного рывка, когда Мацуно повыше забрался, обнимая крепкими ногами и облизывая — сперва свои, а после ханмовские — покрасневшие губы, мыслей стало еще меньше прежнего, сосредоточившись на трущихся друг о друга стояках, которым определенно было слишком тесно. А руки слишком заняты изучением чужих тел, чтобы так сразу нужное трение подарить.              Еще немножечко, проскользив от талии вниз, где по-женски расширяются тазобедренные кости, чуть выпирая, оставляя по себе желание как-то зацеловать-искусать их. Как и мягкие бедра. Чифую точно кролик — прыгает и бьет противника задними лапами, вот и накаченные они у него, упругие, но все равно хочется мять, как тесто, до розоватого оттенка, тихого скулежа и очередного удушающего захвата под адамовым яблоком.              Наверное, это и есть их способ общения — душить друг друга и синяки оставлять, с хищным оскалом поглядывая и навстречу толкаясь в ожидании, кто же первым сдастся и руки к ремням протянет. Или губами к губам, то ли отвлекая внимание, то ли просто изголодавшись по горько-острому вкусу их взаимного интереса.              И тогда можно списать их противостояние на ничью, сплетая пальцы на соприкоснувшись членах, словно они влюбленная парочка из романтической комедии и сейчас гуляют где-то на набережной, а не дрочат друг другу среди окурков и кустов. И целуются они совершенно не как влюбленные после долгой разлуки — теперь сожрать друг друга пытаются, небрежно сталкиваясь губами, рыча что-то неразборчивое, когда Чифую немного не удержался и чуть не упал, в последний миг ухватившись за форму Ханмы и, судя по раздавшемуся треску, немного ее порвав. Если настроение будет, даже поможет зашить и поделится чаем, но лишь при условии, что в комнате курить запрещено.              И при втором условии — сейчас кончить удастся, жмуря глаза и сильнее сжимая ладонь. Абсолютно невовремя думая о длинных пальцах Шуджи, костлявых точно он действительно богом смерти являлся и за спиной все это время как-то прятал косу. И Чифую как-то даже не против сейчас свою душу отдать взамен на яркий оргазм от совершенно не дружеского петтинга. О таком опыте точно не стоит никому говорить.              А вот повторить… если Ханма поклянется не пиздеть никому и на людях больше не приставать… или если хотя бы не заржет, размазывая сперму Чифую по все еще сцепленных в замок ладонях.              — Ты не сбежишь только потому, что кончил раньше, — его голос сиплый, словно только что пачку скурил и в организме ни капли жидкости не осталось.              От такого хочется кончить еще раз, усадить Кисаки к Кейске на байк и остаться в этих кустах еще хотя бы на час, передернув еще раз или два и, лениво целуясь, скурить несколько сигарет. И Чифую не понимает, откуда такие мысли, тем более по отношению к бесячему Шуджи, что сейчас губы кривит, упорно сохраняя усмешку и сдавливая стоны. У них на двоих, оказывается, достаточно общего и, кажется, скоро еще больше будет, если продолжат прятаться ото всех по темным углам и целоваться, пока на руках засыхает их смешавшаяся сперма.              И по нарастающему гулу сотен голосов сразу стало понятно, что собрание закончилось и необходимо как-то влиться в толпу и дойти до стоянки, пока их командиры не обнаружили пропажу у пустующих байков. И если Кисаки своего водителя непременно дождется (пусть и будет ворчать), Баджи уедет один, а «я не поеду на твоих коленях, уеба» потащится домой пешком.              И именно поэтому — не потому, что как-то неловко стало в глаза друг другу смотреть — они вышли из тени.