Синий фонарь

      Комната размером в восемь татами, пропахшая взволнованным по́том молодых тел, похожим на запах пряных каштанов, обступила Мегуми с четырех сторон.       В тёмных углах, куда не доставал тусклый голубоватый свет, лившийся из обёрнутых синей бумагой андонов, точил зубы страх — вот-вот выскочит, лизнёт исподтишка затылок ледяным языком и воровато нырнёт во тьму.       Мегуми, вопреки всему, откровенно скучал. Наблюдал сквозь деревянную решётку окна за старыми воротами, вполуха слушая про краснокожих о́ни — демонов, пожирающих человеческую плоть, и считал минуты, гуляя взглядом по бледным лицам присутствующих.       — А потом она распахнула пасть и откусила ему руку!       Мива, которая сидела ближе всех, бросила маскировать волнение за методичным раскладыванием заколок в ровный ряд, глухо застонала и прижала ладони ко рту. Её жёлтое — как рапсовое поле Ноконосима — кимоно в холодном, неживом синем свете, казалось, побледнело в тон лицу, на котором застыл отпечаток ужаса.       Справа охнула Нобара. Слева пискнула Момо. Норитоши хмыкнул, Тодо хрюкнул, Тоге промолчал. Ах, как страшно. Ох, какой кошмар. Маки, ради разнообразия, потянулась к шкафу, вынула оттуда лакированные пиалы в стиле сюнкэй и бутылку неочищенного саке.       — Какая эта была по счету? — уточнил Тодо.       — Двадцать седьмая. — Нобара задула свечу в одном из андонов и чиркнула по клочку пергамента у себя на коленях. — Нет, двадцать восьмая… Нет, все-таки двадцать седьмая. Осталось… семьдесят две истории. Кто рассказывает следующим?       — Фушигуро ни одной не рассказывал, — с прохладцей в голосе заметил Норитоши.       Мегуми, вновь окинув взглядом ворота, произнёс:       — Я пропущу.       — Жаль, Итадори не придёт, — посетовала Маки, разливая по пиалам саке. — Он всегда такие страшные истории рассказывает. Мегуми, ты будешь?       — Почему не придёт? — стараясь придать голосу побольше равнодушия, спросил Мегуми, но от саке отказался, прикрыв пиалу ладонью.       — Сказал, старик Васукэ снова заставил его паковать бамбук и мушмулу…       Мегуми разочарованно отвернулся. Васукэ Итадори, несмотря на одолевшую старость, спуску Юджи не давал. Пока остальная деревенская молодёжь веселилась, Юджи работал в поте лица: то собирал рис или бамбуковые побеги, то сгружал все в телегу и, поделив на несколько частей, вёз в город продавать на рынок — иначе их семейство, состоящее из самого Юджи, названного брата Чосо и старика Васукэ, будет вынуждено сидеть без гроша в кармане, доедая прошлогодние запасы.       Раз дело касалось мушмулы, значит, Юджи можно не ждать. Нынешний год выдался чересчур урожайным на бамбук — вся деревня заготавливала его до апреля и сильно припозднилась с остальными делами. Если не завернуть мушмулу в пакеты, жуки-долгоносики заберутся в плоды и выпьют весь сок. Число этих пакетов могло достигать нескольких тысяч — их мастерили аккуратно, тщательно, часто подолгу сидя на коленях. За пару дней не управишься — не то что за ночь…       — Ну что? Кто рассказывает следующим?       — Я расскажу, — откликнулся Тодо.       — Только раскроем… хоть что-нибудь. — Нобара повела носом. — Душно.       Она распахнула сёдзи, и в комнату хлынул спасительный свежий воздух.       Воплощения яростных онре — душ погибших, вернувшихся в подлунный мир мстить живым, цукумогами — духов вещей, от бакэ-дзори до каса-обакэ, подняли полы широких кимоно и ворвались в комнату из тьмы с рассказами Тодо, Нобары, Мивы, Маки…       Мегуми их не слушал. Смотрел, как ночные тени сновали по двору. Ветер покачивал листву, штрихуя стволы чёрным, будто китайской тушью. Шорох потревоженного молодого бамбука напоминал молитвенный шёпот сотен монахов из храмов Киото. Мегуми ощущал себя завёрнутым в кокон шелкопряда, в котором не помещалось ничего, кроме этого глухого, монотонного и безжалостного шёпота. Нобара шепчет. Мива шепчет. Маки шепчет…       Если бы они знали, что неразборчивые иероглифы, начертанные поперёк его души, куда более проклятые, чем выдуманные ёкаи и о́ни…       Синий фарфоровый кувшин, вмещавший под два го саке, наполовину опустел. Маки задумчиво покрутила его в руках:       — Тодо, пьёшь, как воду. Не останется — до рассвета же не досидишь.       В комнате серебристо зазвенели девичьи смешки. Тодо, сидевший спиной к токонома, белый в голубом отсверке ламп, как деревянная кукла из театра Бунраку, устрашающе дёрнул бровями и продолжил, будто никого не слышал:       — …И тогда Ао-андон взял молодую Эмихо за горло, обернул её шею серебряной нитью и подвесил к зелёному, как нефрит, листу лотоса. Как звучала твоя история, спрашивает ёкай…       Интересно, подумал Мегуми, как бы звучала его история, реши он её рассказать?       Начал бы он так.       Всё началось в пору роста бамбуковых побегов, когда настаёт время собирать чай и сажать рис. В тот день, когда над деревней нависли свинцовые тучи и истончились струи утреннего дождя, Мегуми шёл мимо реки, наблюдая, как крестьяне собирают полевые хвощи. Вокруг светились белизной тёрн и свадебные цветы унохана, утопленные вышедшей из берегов рекой, — издалека они казались морской пеной.       Тогда он впервые увидел Юджи.       Мегуми показалось — ему тоже лет восемнадцать, как ему самому, не меньше. Он сидел, небрежно развалившись у крупного валуна на берегу; вокруг благоухала снежная буря соцветий. Поодаль, по колено в воде, сгрудилась кучка завороженных девушек; они хихикали, прикрывая рты ладошками, но, заметив Мегуми, бросились врассыпную.       Мегуми хмуро оглядел того, ещё незнакомого Юджи. Рабочая хлопковая рубашка небрежно обнимала плечи, была распахнута на груди, несмотря на раннюю весеннюю пору. Рукава, закатанные до локтя, видимо, скрывали потёртости и дыры — сам Юджи явно стеснялся предстать перед девушками в неряшливом виде.       Мегуми понимающе хмыкнул, оценив идею. И вправду, руки у него были красивые — обласканные солнцем, тронутые лёгким загаром, точно золотой пылью. Он явно откуда-то с юга, решил Мегуми и позже оказался прав. Местные передали слухи сестре — раньше он вместе с названным братом Чосо жил в далёкой отсюда деревне, пока родители не померли от болезни и он не приехал к деду. И звали его Юджи, и оказался он весёлым, добрым и чутким, в общем-то, парнем…       В тот день Мегуми ещё этого не знал. Просто стоял, смотрел на него и уже собирался уходить, как Юджи, почувствовав внимание, нежно и устало растянул губы в той самой улыбке, какой улыбаются измученные от монотонной и изнурительной работы люди.       Мегуми в ответ наградил его тяжёлым взглядом, полным укоризны. Он знал про эту свою особенность, про взгляд волчонка исподлобья, который с возрастом превратился в волчий. Мегуми так и не сумел изжить в себе этот взгляд, несмотря на то что он ставил препоны на пути любой дружбы.       Юджи как будто не обратил на это ни малейшего внимания — его улыбка не угасла, в глазах мелькнул огонёк вежливого понимания-принятия, и Мегуми — неизвестно отчего — стало легко.       С неба сквозь тучи неожиданно хлынул солнечный свет, как извергнувшийся горячий источник, и Мегуми едва не затопило в ослепительном потоке, ударившем в глаза. Всё вокруг стремительно тонуло в жидких солнечных лучах, белые цветы уноханы вышли из берегов и выплеснулись к его ногам.       Мегуми потёр веки и отступил подальше от берега, мокрый по щиколотку и в скользких гэта из-за окатившей его мелкой речной волны.       Юджи засмеялся. Голос у него оказался необычным — звонким на выдохе, почти детским. Потом Мегуми узнал, что и слова выстреливали из него бойким горохом, а порой становились глубокими, округлыми и упругими, точно тутовые плоды.       Та ранняя весна изменила всё, и Мегуми поволокло за Юджи, за его голосом, смехом и дружбой, словно пыль к ветру прицепило.       Он воображал себя садовником, который после долгих лет труда наконец бережно сорвал с ветки первый созревший персик — первым, что созрело в Мегуми само, дало свои плоды, был интерес к Юджи. Нежная сочная мякоть и мягкий пушок, его золотистая штриховка, наливались сладкой болью и тяжестью где-то в середине груди; Мегуми страдал и радовался неназванному новому чувству. Куда бы он не пошёл: к реке, во двор, сад или спальню — за ним по пятам следовал запах персиков.       Юджи, несмотря на жару, часто ходил в длинном жёлтом — точно листья кицурубами, — хаори; оно смешно свисало с плеч, словно домашнее ватное кимоно. Юджи широко улыбался и, казалось, никогда не унывал. Юджи был неприхотлив в еде. Юджи отлично готовил. Юджи всегда охотно помогал. С Юджи — просто невозможно не подружиться…       Однажды сестра попросила Мегуми последить за бельём. Он проходил между верёвок, ощупывая простыни, и невольно нашёл взглядом распахнутые окна дома Юджи — они выходили на юго-восток, и утренние лучи проливали свет на небогатые, расписанные тиграми фусума. Комната — не больше шести татами, в углу — примятый его телом футон, поцелованный солнечным теплом.       Мегуми смотрел, не отрываясь, ощущая, как волнами накатывает неопределённое, густое и тягучее, как бобовая паста, чувство — оно лишало дыхания, мешало отвести глаза. «Я хочу там оказаться», — подумал Мегуми и испытал прилив горького, точно соцветия сафлора, желания, оседлавшего плечи преступным чувством. Он неожиданно вспомнил бронзово-золотистый отлив кожи Юджи, его самого у кромки вспененной белоснежной уноханой реки. Подумал: тёплые, его глаза по-настоящему тёплые — цвета каштана и сливы умэ. Нет, Мегуми. Ты не просто хочешь там оказаться — ты хочешь оказаться там с ним.       Неожиданно по лицу звонко хлестнул мокрый край простыни, подгоняемый молодым весенним ветром. Оглушительная оплеуха взорвалась в глазах белой болью, залила лицо жаром, и Мегуми резко развернулся к дому.       После он долго старался Юджи не замечать. Намеренно заполнял дни мелкими бытовыми делами, чтобы не оставалось времени даже вспомнить, как он выглядит. Отовсюду просачивался аромат персиков. Мерещились белые дрожащие лепестки. Мегуми злился на себя. Мегуми не мог найти себе места.       Иногда они сталкивались с Юджи в местах, куда стекалась вся деревня — спасать рис от потопа или засухи, сообща склеивать бумагу, оборачивая ей тугие плоды мушмулы.       В один из таких вечеров Мегуми сидел напротив, поглядывая, как Юджи старательно и неуклюже пытается склеить лист — раз за разом бумага выскальзывала из его натруженных дрожащих пальцев, он поднимал её с пола и начинал заново. Мегуми знал: Юджи неделю не отдыхал, таская мешки с чаем, но не обронил ни одного жалобного слова. Он нежно и тихо улыбался в ответ на болтовню вокруг, иногда случайно встречаясь с Мегуми глазами. Их цвет теперь напоминал выжженные осенние листья, подернутые инеем неподвижности.       Мегуми отворачивался и склеивал бумагу ещё тщательнее, ещё аккуратнее. Но не выдерживал, изредка бросал взгляд на пальцы Юджи — нерасторопные, задеревеневшие. Мегуми коротко осмотрелся. Сестра помогала Тодо. Маки помогала Нобаре. Если он возьмётся помогать Юджи — никто не обратит внимания. Напряжение едва не сожгло его изнутри, пока Мегуми решался. Он наконец смог выдохнуть, когда Чосо, неожиданно ловко расправившись со своими листами, пришёл Юджи на помощь.       И был другой день. Тот день нёс Мегуми на руках.       Сакура уже распустилась, ивы покрылись мягкой и нежной листвой. Взрослел апрель: время кружилось на качелях, ласточки вили гнезда. Начался сезон любования вишнёвыми цветами, когда все собирались семьями и отправлялись запускать воздушных змеев. Мегуми заметил Юджи издалека, когда, ближе к вечеру, устав от прогулки, в одиночестве забрёл в каштановую рощу, в траве которой пританцовывали светлячки. Отовсюду стрекотали цикады. Земля, сквозь листву запятнанная закатными бликами, была по-весеннему влажной; рядом филигранью плела серебрёную рябь река, убегая к простирающимся вдали рисовым полям.       И хотя в округе не было ни одного храма, как в далёком Киото, Мегуми чудилось, будто в вечернем небе золотится, объятая солнечным нимбом, его покатая кровля. Этот невидимый храм парил в воздухе, глядел на юг, на запад и восток, возносясь над землёй и раскинув повсюду янтарное свечение; ветер доносил прохладный запах травы и откуда-то — моря, но Мегуми знал, оно находилось слишком далеко отсюда, не меньше, чем в паре десятков ри.       В свете величественного, вырисованного закатом призрака, Юджи, казалось, тоже светился золотом. Смотрел в небо, запрокинув голову, а небо роняло на его плечи охряные, коралловые тени. К нему, такому тёплому, хотелось прикоснуться.       — На что ты смотришь? — спросил Мегуми, подойдя ближе, и на краткий миг тоже вскинул голову.       Юджи направил смеющийся взгляд, казалось, Мегуми прямо в душу.       — Теперь — только на тебя, — и рассмеялся.       В его смехе прозвучало что-то подлинное, прямое и чистое — не насмешка или подначка, а что-то, отчего у Мегуми вмиг ослабло под сердцем. В нём словно отразился сам Юджи — этими словами он на доли секунды проник в его тело, просочился в напряжённое от страха нутро и оставил там свой отпечаток — след ласкового тепла, дыхания и сердцебиения.       Мимо прошёл сосед Ёшинобу — в дряхлом, как он сам, кимоно цвета замшелой поросли речных водорослей — и предложил выпить по чашечке саке в честь праздника. Юджи пожал плечами и опрокинул в рот протянутую чашу. Мегуми коротко задумался, но последовал его примеру.       Река журчала, перебирала ожерелье из ракушек. Старик, покачиваясь, скрылся в перешептывающейся с бризом роще. Они остались вдвоём. Мегуми отчаянно хотелось что-то сказать, но слова скользкие, как сырая рыба, застряли в горле; саке превратило настрой в беспомощность, мысли запутались, решительность сдуло тоскливым когараши — холодным ветром на исходе осени. Юджи помахал Мегуми на прощание и ушёл.       Позже, просыпаясь по утрам, когда сквозь листья из-под кожистого укрытия прорезался тугой глянцевый каштан, спелый и мокрый от росы и сока; когда он цвёл и испускал тягучий, терпкий аромат зрелой осени — Мегуми представлял, как к его коже прижимается Юджи, их обнажённые тела спутываются в монолитный комок мышц, тоже мокрый; воздух наполняется звуком липких шлепков, — и они больше никогда не расстаются.       Мегуми никогда не посещали мысли о неправильности подобных желаний, но теперь они вгрызлись в живое сердце, саднили в уголке души. Воображение не отступало, продолжало рисовать картины, которым не суждено случиться в реальности; реальность же, напротив, угнетала несбыточностью фантазий.       На губах оставался горько-сладкий привкус недоступного удовольствия; Мегуми представлялось — его подталкивают к неизбежному, искушают недозволенностью, запретом. Окна дома Юджи, его близость, его дружба — во всём Мегуми находил и доказательство их неизбежной связи, и её невозможность.       В сезон «бега от сливовых дождей» он порывался ночью выскочить во двор и, забравшись в дом Юджи, прорвав фусума с рисованными тушью тиграми, повалить его на примятый футон. Когда задули северные ветры подступающей зимы — лежал неподвижно в спальне, скованный одеялом, точно самурайскими доспехами, и слепо смотрел в потолок.       Всё, что Мегуми помнил о Юджи, всё, что знал и о чём мечтал, — всё вызывало острые приливы боли, будто каждый мё его кожи терзали ржавыми лезвиями: он тонул в этой боли, таял, словно снежные цветы унохана в реке, уходящей к рисовым полям.       Мегуми думал, слушая ночь: он как борец сумо, что бесконечно бьётся сам с собой. Только в этой битве победителя не предусмотрено.       Тьма из двора свиристела голосами цикад.       — …И тут рогатая голова ёкая на глазах премудрой красавицы Хироко становится лицом её возлюбленного жениха!       Мива ахнула, Нобара покачала головой, невпечатлённый Тодо гоготнул. Мегуми, плюнув на всё, поднялся на ноги и сделал шаг к раскрытым навстречу ночи сёдзи. Единственная причина, почему он сюда пришёл — знал, что Юджи любит традиционные вечера моногатари кайданкай, но коль скоро он не придёт…       — Ты куда? — испуганно спросила Нобара.       — Домой.       — А ну-ка стой, — возмутилась Маки. — Давай последнюю историю! Ни одной не рассказал, всю ночь только и делал, что нас слушал.       Мегуми оценил степень правоты Маки, но решил не спорить:       — Ёкай поцеловал Хироко, и жили они с этим чудовищем веки вечные, — выдал Мегуми и задул синий андон. — Достаточно страшно? Я пошёл.       Сунув ноги в гэта и не обращая внимания на разочарованные возгласы, Мегуми вышел в ночь.       Луна проливала молочный свет на дома, улицу, рисовые поля вдали, похожие на чёрную морскую гладь. Лёгкие призрачные тени скользили рядом, изредка теряясь в глубоких перекрёстных силуэтах деревьев, расчертивших землю паутиной ветвей.       У дверей закрытого магазина позвякивала музыка ветра, где-то скрипнули деревянные ступени. Мегуми оглянулся, но улица была пустынна — только из бамбуковой рощицы слышался тихий шелест, словно края сетки скользили по татами, перемешивая этот звук с таинственным свистом флейты ветра.       Он прошёл мимо колодца, сгорбленного забора и, минуя приземистый домик, случайно задел цветы искусственного белого лотоса — бумажные лепестки осыпались и, подхваченные бризом, закружились под ногами. Мегуми потянулся собрать хотя бы часть и застыл.       Перед ним тянулась жуткая длинная тень с вытянутыми рогами.       Нечеловеческий вой сотряс бамбуковую рощу, словно ветер превратил её в огромную бива, а стебли — в струны. Мегуми ударило в сердце, холодный пот тонкой струйкой окропил ребра и спину. Он медленно поднял глаза.       Он не верил в чудовищ, но перед ним стояло оно.       Длинные изогнутые, как окоченевшие змеи, чёрные рога, торчали у чудища прямо из черепа; тьма сочилась с чёрных волос по плечам и спине, проливалась тушью на белоснежное кимоно. Лицо — тоже белое, словно выбеленное рисовой мукой и обрисованное сажей, как свирепая маска Обэсими из театра Но.       В скрюченных пальцах оно держало тусклый мертвенно-синий фонарь.       Паника прострелила грудь, заледенила виски и горло. Ужас сковал Мегуми в тиски. Сказка ожила перед ним сущим кошмаром. Ао-андона ведь не существует, металась мысль в голове Мегуми, не может существовать…       Рот чудовища сложился в кривую усмешку. Из угла губ потекла густая струя чего-то тёмного и крупозного.       — Это ты Мегуми? — прошелестело оно, подбираясь ближе. — Желаешь прожить с ёкаем веки вечные?       Тело оцепенело вместе с мозгом. Мегуми не мог пошевелиться.       — Иди с-с-сюда… — шипело чудовище. — Я тебя поц-ц-целую…       Фиолетово-синий, будто вымазанный в чём-то рот изогнулся, а Мегуми, окаменевший от ужаса, наблюдал за его приближением. На нижней губе чудовища застыл почерневший волдырь, похожий на лопнувшую ягоду смородины. Пальцы — сухие, как чайные листья, и странно горячие — коснулись шеи Мегуми и неуверенно сползли на грудь.       Чудовище не спешило, словно у него в запасе были века, и Мегуми заметил странное. Синева свечи из андона подсветила лицо, вырвала из тьмы известное сердцу, и он увидел, что рога у призрака — будто бы деревянные, съехавшие в бок, а с лица на волосы сыпется белая пудра… В лицо дохнуло человеческим теплом, слишком знакомым, чтобы ошибиться.       Ужас мгновенно сменила догадка.       — Поцелуешь, значит, — процедил Мегуми, вглядываясь в теперь легко угадываемые черты. — Ну, рискни, Итадори.       Чудовище замерло, словно споткнулось в воздухе. Полы его кимоно возмущённо затрепетали, правый рог качнулся и расстроенно подвис над ухом.       — Я не Итадори, — принялось отнекиваться чудовище уже вполне человеческим голосом. — Я — Ао, ёкай страха…       Мегуми покачал головой. Теперь обман очевиден. Жуткий наряд ёкая оказался наспех слепленной бутафорией, хотя сперва выглядел пугающе настоящим.       Между ними повисло молчание — только шёлково, точно ночной сверчок, поскрипывала ткань на груди Мегуми, где неподвижно застыли пальцы разоблачённого ёкая. Или, точнее, Юджи.       — Ты болван, а не ёкай, — выдохнул Мегуми.       Он подался вперед и первым прижался к его губам.       И вправду, смородина.       Прошло несколько томительных секунд, пока сквозь кислый ягодный вкус он наконец дорвался до Юджи. До тепла его кожи, обласканной солнцем, до горько-сладкого вкуса, до дыхания, обдавшего смесью рисовой пудры и сажи. Юджи, о котором так долго мечтал и именно так себе и представлял. Юджи, которого выбросило, точно цветы уноханы к ногам непослушной рекой, в объятия Мегуми.       Он провел кончиком языка по нижней губе, проник вглубь рта Юджи, и колени тут же ослабли. Мегуми не знал, кто дрожит — он или мир вокруг, да так сильно, что дрожь раскатами точечного землетрясения проходила сквозь ткани и мышцы.       На землю слетел чёрный парик с искусственными рогами, покатилась свеча из синего андона. Мегуми на секунду открыл глаза — прояснялось небо, поддёрнутое лиловой утренней дымкой. Он медленно оторвался от Юджи, встретив взглядом светлую растрёпанную голову, лицо, неаккуратно выбеленное, точно его окунули в краску, и ошарашенные, но с затаённой в глубине улыбкой глаза.       — Сильно напугал? — осторожно спросил Юджи. — У меня была идея появиться перед всеми вами в самом конце, но ты такую тупую историю сочинил… Просто наитупейшую. Я не мог упустить шанс потягаться.       Мегуми провел по его лицу пальцем, собирая пудру — даже сквозь неё стало заметно, как Юджи покраснел.       — В тупости? — уточнил он. — Не мог без этого театра?       — К тебе подойдешь. — буркнул Юджи. — Да я думал, ты от меня живого места не оставишь, если я что-то подобное вытворю…       Ветер ласково тронул колокольчик, зароптала бамбуковая роща. Близился рассвет. Мегуми взял Юджи руку.       — Пойдем, пока тебя никто не заметил в таком виде — иначе и вправду живого места не останется.       Юджи просиял, и первый утренний луч коснулся уголка его улыбки.