На самом дне

Темные коридоры собора хранили в себе не только молитвы, но и тихие стоны, заглушаемые толстыми стенами. Свечи мерцали, отбрасывая дрожащие тени на каменные плиты, а воздух был густ от ладана и чего-то ещё. Тяжёлого, липкого, словно сам грех пропитал эти стены. Пол был холодным, но это не стояло рядом с ледяным прикосновением пальцев, расстёгивающих пуговицы рубашки. Грубые руки скользили по рёбрам, оставляя после себя не молитвы, а синяки, темные, как церковное облачение в дни скорби. Чётки, нагретые от тела, обвивали шею, то натягиваясь, то ослабляя хватку, оставляя после себя полосы. — Терпи, чадо. Страдание приближает нас к Богу. Мальчик сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, но не кричал. Кричать здесь было нельзя. Пальцы сжались на его бедре, сдавливая плоть до боли, до онемения. Он попытался отстраниться, но спина уперлась в деревянную стенку. В полумраке мелькало золотое шитье рясы, тяжелые складки ткани, давящие на него, как саван. Холодные пальцы, шершавые от постоянного перебирания чёток, скользнули под льняную ткань, слишком тонкую, чтобы защитить. Они двигались методично, как будто совершали ещё один священный обряд. — Грех твой велик, дитя моё… — шёпот был липким, как смола, прилипающей к коже, к сознанию. — Но я помогу тебе очиститься. Мальчик замер, словно кролик перед удавом. Его тело напряглось, но не убежало. Куда бежать, если даже стены здесь, казалось, шептали: «Терпи». Грубые ладони скользнули ниже, сжимая, оскверняя. Каждое прикосновение оставляло невидимый след — не синяк, не царапину, а что-то глубже. Что-то, что не заживёт. — Бог видит твои грехи… но я беру их на себя. Что-то чужое, горячее и отвратительное, прижалось к его спине. Юноша зажмурился, но это не помогло — он чувствовал. Чувствовал, как его разрывают изнутри, как святость превращается в грязь, как молитвы на устах становятся тихими, прерывистыми всхлипами. Но это не было во имя спасения. Это было погребение заживо. Он не плакал. Он просто смотрел в потолок, где мерцали отблески свечей, и думал, что Бог, должно быть, отвернулся. Навсегда. А может, Его и не было. Была только боль. А завтра, когда солнце осветит мраморные плиты собора, на его теле проступят новые отметины. Разноцветные, как тени от витражей. И если кто-то спросит, он лишь пожмет плечами и скажет, что упал. Потому что некоторые молитвы лучше произносить в тишине. Особенно когда они больше похожи на крик.

***

Уен сидит в кафетерии университета с ноутбуком, одной рукой исправляя дипломную работу, другой ковыряясь в своих волосах. Он вздыхает, искренне не понимая, чем не понравился его проект преподавателю. Он вложил столько усилий… Но мысли о работе быстро вытесняются воспоминаниями о вечере когда его чуть в порошок не стерли. Его пальцы замерли над клавиатурой, когда перед глазами снова всплыло лицо того парня из клуба — высокого, с глупой улыбкой, который влез в драку. Чон нахмурился, стиснув губы. Он не хотел признаваться даже себе, но этот идиот, похоже, спас его от серьёзных проблем. Он вздрогнул, ощутив вибрацию стола. Рядом с ним сел парень, поставив свой энергетик и папку с работами на стол. Уен поднял взгляд, узнав парня, с которым он столкнулся, когда шёл от преподавателя без настроения. Как его там… Хонджун? — О, — сделал губы трубочкой Чон, — ты же тот в кого я врезался? — Все верно, — отвлекся Ким, открывая свои эскизы. — Уен, верно? Дипломную делаешь? Он энергично закивал. Он не ожидал, что Хонджун запомнил его имя. — Да… Исправляю замечания, — пробормотал он, почесывая затылок. Мужчина скользнул взглядом по экрану, затем открыл папку с собственными чертежами. — Какая тема? — Специфика создания модельного бука. Подготовка портфолио для профессиональной модели, — Уен немного гнусновато пояснил. — И что не понравилось этому старому говнюку? — приподнял бровь Ким, перелистывая свои эскизы с людьми, будто ища что-то конкретное. — Он сказал, что мои фотографии банальные. Будто они для подросткового журнала, а не для модного журнала высокого класса, — он вздохнул, откидываясь на спинку стула. — Хотя я целился именно на что-то более доступное, чем высокая мода. Уен замолчал, ожидая реакции Хонджуна. Тот продолжал листать свои эскизы, но уголок его рта дрогнул. — Он, наверное, ждал от тебя чего-то вроде черно-белых портретов с драматичным светом и застывшими эмоциями, что в нынешнее время неактуально. — Именно! — Чон аж подпрыгнул на стуле. — Но я не хочу делать то, что делают все. Хонджун закрыл папку и повернулся к нему, впервые за весь разговор полностью сосредоточив на нём внимание. — Тогда зачем ты вообще слушаешь его? — Потому что… — он замялся, — потому что он ставит оценку. — И что? — он склонил голову. — Ты хочешь диплом или хочешь, чтобы твои работы были искренними? Уен открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли. Он никогда не задумывался об этом так прямо. — Я… — он взглянул на свой ноутбук, на яркие, сочные фотографии, которые он так тщательно подбирал. — Я хочу, чтобы они были искренними, естественно. — Тогда оставь их такими, — Хонджун пожал плечами, снова возвращаясь к своим эскизам. — А если старикан не оценит — его проблемы. Помимо него есть ещё комиссия, которая оценит твою работу. Чон уставился на него, затем медленно улыбнулся. — Ты неожиданно мудрый для студента. — Он восхищенно посмотрел на него. — У тебя тоже какой-то дипломный проект? — Нет, на самом деле я и выпустился давно из университета. Просто прихожу в мастерскую и в кафетерий. — Подожди… Ты вообще не студент? — Он прищурился, изучая его. — Нет, — Ким отхлебнул энергетик, не отрываясь от копошения. — Получается, мы не одногодки?.. — Да, мне 27. Уен открыл рот в удивлении, не зная, что сказать. Хонджун был его старше аж на четыре года. Он почувствовал, как его щёки заливает краска. Он резко опустил взгляд на клавиатуру, стараясь скрыть смущение. — О… — выдавил он, сжимая пальцами край ноутбука. — Я думал, мы ровесники. — Разница не такая уж большая. — Хонджун лишь хмыкнул. — Ну да… — Чон нервно кашлянул, пытаясь собраться с мыслями. — А ты рисовал что-то новое с момента нашей встречи?.. — поинтересовался он, глядя на его эскизы. Ким подвинул папку к нему. Парень взял в руки творения гениального художника, рассматривая наброски людей и одежды. Уен осторожно перелистывал страницы, поражённый детализацией и живостью эскизов. Каждый штрих был уверенным, каждый набросок словно моментальный снимок эмоции. — Это потрясающе, — прошептал он, задерживаясь на портрете женщины. Хонджун ничего не ответил, лишь наблюдал за его реакцией. — Ты рисуешь людей с натуры? — Чон поднял взгляд. — Иногда. Больше по памяти. — По памяти? — он аж привстал. — Серьёзно? Ты можешь так точно воспроизвести черты? — Навык, — пожал плечами Ким, но в его глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения. Чон снова уткнулся в эскизы, пока не наткнулся на один, от которого у него перехватило дыхание. — Это же… Ким вопросительно повернул голову к нему и уткнулся взглядом в портрет Сонхва. Он закусил губу, наблюдая за реакцией младшего. — Стой, — Уен резко повернулся к своему ноутбуку, ища какие-то фотографии. Он быстро пролистал папку с архивными снимками и открыл фотографию, сделанную в студии. На снимке был запечатлен Сонхва — высокий, с холодным взглядом, в идеально сидящем костюме. — Он так похож на моего хёна… — он повернул экран к Хонджуну, сравнивая фото с эскизом. — И в правду похожи, — он медленно кивнул, его взгляд скользнул по фото. — А этот мужчина тоже был с натуры нарисован или из головы? Просто они действительно похожи… — Чон всматривается в эскиз. — Я думаю, это случайное сходство, либо я действительно видел его где-то и невзначай нарисовал, — ухмыльнулся он, забирая к себе свои работы. — Раз ты рисуешь красивых людей, может, тебе дать инстаграм моего хёна? — засветился Уен. — Зачем? — Хонджун приподнял бровь, явно не ожидая такого предложения. — Ну… — он заерзал на стуле. — Ты же рисуешь людей. А он очень фотогеничный. Может, вдохновит тебя на что-то новое. Он изучающе посмотрел на Чона, затем медленно кивнул. — Ладно. Давай. Парень тут же оживился, быстро открыл профиль Сонхва и протянул телефон. Хонджун взял устройство, скользя взглядом по фотографиям. На экране мелькали снимки: на улице, в студии, несколько кадров в неформальной обстановке, домашней и Сонхва в своем больничном халате. Все-таки психотерапевт любил фотографироваться и позировать, а не только дотошно сидеть на работе и прыскать злостью. — Мне так повезло, у меня вообще все друзья красивые, — сказал Уен, просматривая профиль Сонхва вместе с Хонджуном. Ким скользил пальцем по экрану, внимательно изучая каждую фотографию. В его глазах мелькал интерес, но лицо оставалось невозмутимым. — Он твой друг? — спросил он наконец, возвращая телефон. — Да! Он… ну, он вообще-то мой психотерапевт. Но мы стали близко общаться. — Интересно. — Да, неожиданно, правда? — Чон ухмыльнулся. — С таким-то лицом и стилем. Но он все равно потрясающий друг и врач. В душе — настоящий романтик. Любит красивые вещи и выпечку. — Интересный типаж. — Ким кивнул, задумчиво потягивая энергетик. — В общем, если хочешь, можешь подписаться на него. Он редко выкладывает что-то, но когда выкладывает — это всегда что-то красивое. — Спасибо за предложение, но я не пользуюсь соцсетями. — Оу… — Уен немного сдулся, но тут же оживился. — Ну, если захочешь нарисовать его, могу скинуть тебе фотки! — Может быть. — Хонджун встал, собирая свои вещи. — Удачи с дипломом. — Спасибо! — Чон помахал ему рукой, но вдруг вспомнил что-то. — Эй, а мы ещё увидимся? Ким остановился, обернувшись. В его глазах мелькнуло что-то нечитаемое. — Возможно. И с этими словами он вышел из кафетерия, оставив Уена с ноутбуком и кучей новых мыслей. Он вздохнул, глядя на дверь, из которой вышел Хонджун. Что-то в этом человеке притягивало и пугало одновременно. Он вернулся к работе, но теперь его мысли были уж точно далеки от диплома.

***

Чон провел пальцами по перчаткам, убедившись, что ни миллиметра кожи не осталось открытым. Его взгляд скользнул по инструментам, разложенным на столе. Все было на своем месте. Как и пистолет в ящике под прилавком. Он услышал, как дверь в лавку дернулась, но не открылась. Он заранее запер ее на ключ. Раздался стук, сначала осторожный, потом настойчивее. Чон медленно выдохнул, снял очки для работы с мелкими деталями и направился к выходу. Его пальцы на мгновение замерли на ключе, прежде чем повернуть его в замке. Дверь распахнулась, впуская поток холодного воздуха и… смех. Перед его взором возник Минги в растянутой худи. — Ну наконец-то! — Минги ввалился внутрь. — Я уже думал, ты тут замуровался! Юнхо медленно поднял глаза. Его левая рука была слегка скована в движениях — последствия ранения. Но самое главное — его лицо. Открытое. Улыбающееся. Без тени осознания, что перед ним стоит человек, который неделю назад держал пистолет у его виска. Минги огляделся по сторонам, его брови поползли вверх. Лавка была пустой, свет приглушен, а на дверях висела табличка «Закрыто». — Эй, а где все? — он повернулся к Юнхо, ухмыляясь. — Ты вроде говорил, что работаешь до восьми. Или я что-то перепутал? Чон медленно провел рукой по замку, щелкнув им снова. Звук был слишком громким в тишине мастерской. — Ничего не перепутал, — ответил он, отходя к рабочему столу. Его пальцы скользнули по деревянной поверхности, останавливаясь в сантиметре от ящика с пистолетом. — Просто решил сократить рабочий день. — Повезло тебе. А я вот с утра вкалывал. — Он подошел ближе, разглядывая инструменты. Глаза, слишком живые, слишком… невинные. Как будто он действительно не знал. — Ты… — Юнхо начал, но голос предательски дрогнул. Он резко отвернулся, делая вид, что поправляет инструменты. — Что я? — Минги наклонился, пытаясь поймать его взгляд. — Ты пришел просто так? Мужчина рассмеялся, откинув голову назад. — Говорил же, что соскучился. — Он облокотился о стол, подперев щеку рукой. — Ну и интересно, чем ты тут занимаешься. Чон медленно выдохнул. Его пальцы сжали щипцы, но он тут же отложил их в сторону. — Это не так интересно. — Я так не думаю. — Сон подошел к витрине, разглядывая украшения. — Ого, это все твоя работа? Юнхо задержал взгляд на Минги, который с детским любопытством разглядывал витрину, затем тихо вздохнул. Он смирился с неизбежным и вернулся к рабочему столу, опускаясь на стул. Перед ним лежало кольцо Викторианской эпохи, тонкая серебряная оправа с потускневшим камнем, требующая кропотливой реставрации. Его пальцы в перчатках привычным движением подхватили лупу, и он погрузился в работу, стараясь игнорировать чужое присутствие. Но тот, словно тень, тут же материализовался за его спиной, наклонившись так близко, что дыхание касалось его шеи. — Это настоящий сапфир? — Минги тыкнул пальцем в воздух, едва не задевая кольцо. — Не трогай. — Да я и не трогаю! — засмеялся он, но не отходил, продолжая висеть над ним. — Просто интересно, как ты это делаешь. Такая мелкая работа… Юнхо почувствовал, как его терпение начинает трещать по швам. Он положил инструмент, медленно повернув голову. Минги был так близко, что их носы чуть не соприкоснулись. — Сядь. — Что? — Сядь, — Чон указал на пустой стул в углу. — Или хотя бы отойди. Ты мешаешь. Мужчина надул губы, но через секунду его лицо снова озарилось улыбкой. — А можно я сяду рядом? — Он уже тащил стул, не дожидаясь ответа. — Так лучше видно. Ювелир хотел возразить, но тот уже устроился вплотную к нему, уперев локти в стол. Его плечо слегка касалось его, тепло проникало даже сквозь слои ткани. — …Ладно, — пробормотал Юнхо, возвращаясь к кольцу. Минги подпер щеку рукой, наблюдая, как пальцы, ловкие и точные, работают с крошечным камнем. Его глаза светились искренним восхищением, словно перед ним разворачивалось настоящее волшебство. — Ты всегда был таким умелым, — вдруг сказал он, голос теплый, с оттенком ностальгии. Юнхо на секунду замер, но не поднял взгляда от лупы. — Что? — В детстве ты собирал всякие камушки и куски проволоки, а потом делал из них украшения, — Минги засмеялся, но не насмешливо, а с какой-то нежной грустью. — Ты лепил их на пластилин и продавал нам, детям во дворе, за конфеты. Чон медленно опустил инструмент. Его брови слегка сдвинулись, будто он пытался разглядеть в тумане то, чего не мог вспомнить. — Ты же хотел знать о своем прошлом. — ухмыльнулся он. — Ты тогда всем говорил, что когда вырастешь, станешь ювелиром. И все смеялись, потому что думали, что это просто детские фантазии. Он наклонился ближе, указывая на кольцо. — А теперь ты здесь. И делаешь такие вещи, что даже взрослые дяди в дорогих костюмах готовы платить тебе кучу денег вместо конфет. Никто не вспоминал, что когда-то это было его мечтой. — Это просто работа, — пробормотал он, но голос дрогнул. — Не ври, — Минги толкнул его плечом, ухмыляясь. — Я вижу, как ты смотришь на эти камни. Как будто они живые. Даже со своей амнезией твои руки все еще помнят, как делать красивые вещи. Как этот человек, которого он должен был убить, видел его лучше, чем кто-либо за последние годы? Минги, не замечая его внутренней бури, потянулся к полке за толстой книгой с образцами минералов. — О, смотри! — Он раскрыл её на странице с сапфирами, тыкая пальцем в фото. — Ты мне как-то в детстве целую лекцию читал, почему синие камни ценнее розовых. Я тогда думал, ты придумываешь. Юнхо медленно поднял глаза на книгу, затем на Минги. Его пальцы сжали лупу так, что стекло чуть не треснуло. — Ты… помнишь такие мелочи? — Конечно. Ты был самым упрямым ребенком во дворе. Если уж вбил что-то в голову — хоть об стенку бейся, не переубедишь. — Он вдруг замер на странице с изумрудами, его лицо стало насмешливым. — Мы с тобой в парке нашли этот зеленый камушек. Ты клялся, что это настоящий изумруд, а я ржал как вне себя. Он замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то грустное. — А потом оказалось, что это просто кусок пивной бутылки… Юнхо почувствовал, как в груди что-то сжимается. Он не помнил этого. Не помнил ни парка, ни камней, ни смеха Минги. Но в его голове вдруг всплыл образ — солнечный свет, зелень травы, маленькая ладонь, сжимающая что-то блестящее… И тут же исчезла. — Я… — он начал, но голос предательски оборвался. Сон вдруг резко захлопнул книгу, словно испугавшись собственных воспоминаний. — Ладно, хватит ностальгии! — Он шлепнул Чона по плечу, заставляя того вздрогнуть. — Лучше расскажи про процесс. Не обещаю, что пойму все, но обещаю, что буду слушать! — Ты не поймешь, — пробормотал он, отворачиваясь. — Ну вот, опять за свое! — Минги фыркнул, подпирая щеку рукой. — Давай хотя бы попробуй. Юнхо вздохнул, опуская инструмент. Его взгляд скользнул по кольцу, затем вновь остановился на Минги. — Камень потускнел. Нужно аккуратно снять старую огранку, не повредив основу. Потом — очистить оправу, подогнать новый камень, закрепить… — И все это вручную? — он округлил глаза, рассматривая крошечные инструменты. — Да. — Охереть… — Он потянулся, чтобы прикоснуться к щипцам, но Юнхо резко отодвинул их. — Сказал же не трогать. — Да я просто посмотреть! — он снова надул губы, но тут же переключился на другое. — А сколько времени уходит на одно кольцо? — Смотря какое. — Ну, например, это? — Два дня. — Два дня?! — Минги чуть не подпрыгнул на стуле. — И сколько за него заплатят? Юнхо на секунду задумался. — Миллион вон. — Чего?! — Минги вскочил, чуть не опрокинув стул. — Да ты что! За одно колечко?! — Оно XIX века. — Да хоть XV! — Сон засмеялся, схватившись за голову. — Ладно, теперь я понимаю, почему ты такой угрюмый. Богатые клиенты достали, да? Юнхо не ответил, но уголок его рта дрогнул — почти что улыбка. Он вдруг вспомнил, как на Чеджу, сидя на веранде, Минги чертил в блокноте схемы пистолетов. Тогда он лишь пожал плечами, но сейчас все приобретало смысл. И еще случайная встреча в тире… Он медленно опустил инструмент. В голове складывались кусочки пазла, которые он раньше игнорировал. — Ты разбираешься в оружии? — произнес он, не поднимая глаз. Минги замер на секунду, но тут же рассмеялся, почесывая затылок. — Ну, немного. Хобби такое. — Хобби, — повторил он. — Да, знаешь, иногда хочется пострелять для разрядки. Юнхо изучал его лицо, ища следы лжи. Но Минги выглядел так же беззаботно, как всегда. — В тире? — Ага. — Он потянулся к стакану с водой, который стоял на столе. — Ты же сам видел. — Ты хорош. Сон приподнял бровь, глотнув воды. — Ты тоже был хорош. Я, честно, не ожидал увидеть тебя там. Он почувствовал, как в воздухе повисло напряжение, но Минги, казалось, этого не замечал. Он лениво перелистывал книгу о минералах, изредка тыкая пальцем в особенно яркие фотографии. — Ты тогда на Чеджу рисовал схемы, — начал Юнхо, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Не просто эскизы, а точные чертежи. — Ну да. Интересно же, как все устроено. — Ты оружейный инженер? Вопрос повис в воздухе. Минги перестал улыбаться. Его глаза, обычно такие живые и беззаботные, на мгновение стали холодными, оценивающими. А потом он беззаботно рассмеялся. — Да если бы я был оружейным инженером, то был бы, наверное, богат, — он улыбнулся ему, закрывая книгу. — Но я занимаюсь ремонтом оборудования в своей мастерской, в том числе и машин. Поэтому, если с твоей малышкой что-то произойдёт, ты можешь прикатить её ко мне. — Мастер на все руки, — сухо заметил он, возвращаясь к кольцу. — Именно! — Минги хлопнул себя по груди, снова превращаясь в того самого беззаботного болтуна. — Холодильник починить? Пожалуйста! Автомобиль? Легко! Юнхо не ответил. Его пальцы аккуратно подправили камень в оправе, но мысли были далеко. Он лжёт. Но зачем? Если бы Минги знал, что Юнхо — тот самый человек с крыши, он бы не пришёл сюда. Не сидел бы рядом, не болтал бы о детстве, не касался бы его плечом так легко, как будто между ними не было пистолета и попытки убийства. — Эй, а что это? — он потянулся к другому концу стола, где лежал небольшой деревянный ящик с резной крышкой. Юнхо резко поднял голову. Но Минги уже приподнял крышку. Внутри, на бархатной подкладке, лежали десятки крошечных пробирок с разноцветными порошками. — Ого… — он округлил глаза. — Это что, краски? — Пигменты, — поправил Юнхо, хватаясь за любую возможность сменить тему. — Для эмалей. — А можно потрогать? — Нет. — Ну хотя бы посмотреть? Чон вздохнул, но кивнул. Минги аккуратно взял одну из пробирок, поднеся к свету. Порошок внутри переливался всеми оттенками синего. — Красиво… — прошептал он. — Как небо в сумерках. Юнхо замер. Эти слова… Он вдруг вспомнил. Голос. Детский, звонкий, смеющийся. «Смотри, Юнхо! Небо как твои камушки!» И вдруг вспышка. Яркая, болезненная, как удар по вискам. Перед глазами солнце, ослепительное, заливающее все вокруг золотым светом, трава зеленая и колючая под босыми ногами, рука маленькая, липкая от сладкого сока, тычущая в небо. И рядом. Тот самый смех. Громкий, немножко хрипловатый, как у ребенка, который только что набегался. Минги. Маленький, круглолицый, с выгоревшими на солнце волосами. Голоса. Настоящие. Такие близкие, будто они все еще там, в том парке, в том дне, в том времени, которого больше нет. И тогда боль. Резкая, как нож в висок. И тут же пустота. Как будто кто-то резко выключил проектор. Картинка исчезла. Остался только звон в ушах и холодный пот на спине. Юнхо резко вдохнул, словно вынырнув из-под воды. Он сидел в мастерской. Перед ним — кольцо. Рядом — Минги. Не ребенок. Не тот мальчишка из парка. А взрослый мужчина. Он вспомнил кусочек. Малюсенький. И это было… Невыносимо. Потому что если это правда… Если этот человек действительно был частью его прошлого. Тогда он должен был убить того, кто когда-то смеялся с ним под одним солнцем. Его сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Он уставился на Минги, который всё так же вертел в руках пробирку, даже не подозревая, что только что в его голове взорвалась бомба. Почему вдруг, после стольких лет пустоты, его память решила вернуть ему именно этот момент? И главное. Что ещё скрыто в глубинах его сознания? Юнхо медленно опустил ладони на стол. Его движения были неестественно плавными, словно он боялся, что любое резкое действие разобьёт хрупкую реальность вокруг. — Минги, — его голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Тот тут же поднял глаза, уловив что-то в его тоне. — Что-то не так? Чон не ответил сразу. Он снял очки, протёр их тканью, хотя они и так были чистыми. Каждая деталь вокруг казалась слишком резкой, слишком яркой — свет лампы, отблески металла, даже тени на стене. Всё это вдруг стало давить, как будто мир сжимался вокруг него. — Мне… нужно закончить работу. — Он не смотрел на друга, уставившись в какую-то точку на стене. — Иди. — Ты побледнел. Тебе плохо? — Минги нахмурился, отодвигая пробирку. — Уйди. Сон замер, его глаза скользнули по лицу ювелира, по его сжатым кулакам, по слишком ровному дыханию, которое выдавало только железную силу воли. — Ладно, — он медленно поднялся, отодвигая стул. — Но позвони, если что. Юнхо не ответил. Он сидел, уставившись перед собой, пока шаги Минги не затихли за дверью, пока щелчок замка не отрезал его от этого мира. Он поднёс руку к лицу, ожидая, что пальцы пройдут сквозь плоть, как сквозь голограмму. Но нет. Они упёрлись в холодную кожу. Реальность. Но какая из них? Та, где он — ювелир, сидящий в мастерской? Или та, где он — мальчишка, бегущий по траве? Или… Третья? Та, где он поднимает пистолет и целится в затылок тому, кто только что смеялся с ним за одним столом.

***

Юнхо резко развернул машину, игнорируя возмущённые гудки других водителей. Навигатор мигал красным, предупреждая, что он превысил скорость, но он лишь сильнее вжал педаль газа в пол. Конференция отца, встреча с инвесторами, его собственная презентация — всё это осталось где-то там, в другом мире. Мире, где он был идеальным сыном, холодным профессионалом, живой марионеткой. Он резко свернул в узкий переулок, едва не задев мусорные баки. Машину бросил как попало. Ресторан. Тот самый, с выцветшей вывеской и тёплым светом в окнах. Чон резко открыл дверь, звонок над ней звякнул, но никто не обратил на это внимания. За столиками сидели посетители, смеялись, ели, пили. Он огляделся, ища ее. Что он, чёрт возьми, делает? Что хочет услышать? Подтверждения, что этот кусочек памяти не галлюцинация? Юнхо сделал шаг вперед, его взгляд скользнул по залу, выискивая знакомую фигуру. Мама Минги стояла за стойкой, вытирая бокалы тряпкой. Ее движения были медленными, точными — она явно делала это годами, не глядя. Ее мутные глаза смотрели в никуда, но выражение лица было спокойным, почти безмятежным. Он подошел ближе, но она не повернулась, не подняла головы. — Госпожа Сон, — произнес он тихо, но четко. Ее пальцы замерли на бокале. Голова медленно поднялась, уши уловили звук. — Кто это? — спросила она, поворачиваясь в его сторону. — Юнхо. Она замерла. Потом ее лицо осветилось улыбкой — теплой, узнающей. — Ах, Юнхо-я! — Она отложила бокал и потянулась вперед, ища его руками. — Ты вернулся! Ее пальцы коснулись его рук, скользнули вверх, к плечам. Чон не отстранился. Он стоял, позволяя ей «увидеть» его снова. — Я… — он начал, но голос предательски дрогнул. Ее руки остановились на его ладонях в перчатках. — Что-то случилось? — спросила она, и в ее голосе была такая материнская забота, что у мужчины перехватило дыхание. Он не ответил. Не мог. Он медленно выдохнул, его пальцы слегка сжали её руки. — Можно с вами поговорить? — его голос прозвучал чужим, сдавленным. Женщина на мгновение замерла, затем кивнула, отпуская его. — Конечно, дорогой. Идём в подсобку. Она повела за собой, мимо столиков, мимо кухни, в маленькую комнату за занавеской. Там стоял старый диван, пара стульев и фотографии на стенах, которые она, конечно, не видела. — Садись, — она усадила его на диван, сама опускаясь рядом. Её руки не отпускали его, будто боялась, что он исчезнет. — Что случилось? Юнхо сжал зубы. — Вы знаете, что я… не помню своё детство? Её пальцы замерли. Лицо, обычно такое живое, вдруг стало неподвижным. — Что? — Минги говорил вам… — он сделал паузу, подбирая слова, — что у меня амнезия? Тишина. Потом её губы задрожали. — Нет. — Она покачала головой, её руки сжали его ладони так, что перчатки заскрипели. — Он сказал, что ты просто… уехал. Что у тебя была учеба. — Я не могу вспомнить. Ни вас, ни свое детство… Ни Минги. Она резко вдохнула, её пальцы потянулись к его лицу, ощупывая черты, как будто пыталась найти там того мальчика, которого знала. — Боже мой… — её голос сорвался. — Мальчик мой. Юнхо медленно поднял руки, его пальцы в тонких перчатках дрогнули, прежде чем коснуться её ладоней. Он прижал её шершавые, тёплые ладони к своим щекам, закрыв глаза. — Расскажите мне. Каким я был? Что нас связывало с Минги? Её пальцы осторожно провели по его скулам, будто читая историю, написанную на его коже. — Ты был тихим, смышленым мальчиком, — начала она, и в её голосе зазвучала нежность. — Но когда увлекался чем-то, горел, как факел. Целыми днями мог сидеть над камушками, сортировать их по цветам… Она улыбнулась, её мутные глаза наполнились воспоминаниями. — Минги таскал тебе всякий хлам. Проволоку, бусины, даже крышки от бутылок. А ты превращал это в «сокровища». Помню, как-то сделал мне колечко из фольги и сказал, что когда вырастешь, подаришь настоящее. Юнхо замер, её слова будто раскалённой иглой пронзали туман в его голове. — А ещё… — её голос дрогнул, — ты всегда защищал его. Минги был драчуном, лез в каждую ссору, а ты стоял между ним и старшими мальчишками, даже если сам дрожал от страха. — Она провела пальцами по его бровям. — Вы были как братья. Юнхо поднял глаза, её слепые, мутные зрачки смотрели сквозь него, но в них читалось столько тепла, что ему стало трудно дышать. — Я не знаю, кто я, — прошептал он. Она улыбнулась, её руки поднялись, чтобы снова коснуться его лица. — Ты — Юнхо. Тот же мальчик, что любил камушки и ярко улыбался. Даже если ты не помнишь. Он не смог ответить. В горле стоял ком, а перед глазами плыло. — Всё наладится, сынок, — прошептала она. Чон замер, её слова словно обожгли его изнутри. «Сынок». Это простое, тёплое слово пробило брешь в нем, и что-то горячее и острое подкатило к горлу. Он резко опустил голову, сжимая её руки так, что костяшки побелели даже сквозь перчатки. — Минги… — он насильно вытолкнул имя сквозь уста, меняя тему. — Каким он был? Её лицо озарилось улыбкой, полной нежности и лёгкой ностальгии. — Ох, этот сорванец! — Она закатила незрячие глаза, но в голосе звучала явная гордость. — Вечно лез куда не надо, дрался, разбивал коленки… Она вдруг засмеялась, прикрыв рот ладонью. Женщина покачала головой. Её пальцы теребят край фартука, словно перебирая невидимые нити воспоминаний. — Однажды он притащил домой бездомного щенка, — её голос стал мягче, с оттенком укоризны, но тёплой, как летний дождь. — Грязного, голодного, весь в блохах. Спрятал его у себя под кроватью и кормил украдкой, пока бедняга не начал выть по ночам. В этом смехе было столько нежности, что Юнхо почувствовал, как уголки его губ сами поднимаются в ответ. — Я тогда отругала его, конечно. Говорила: «Минги-я, ты же знаешь, у нас нет денег на собаку!» А он… — её голос дрогнул, — он посмотрел на меня своими невинными глазенками и заявил, что пойдёт жить с ним на улицу. Она вздохнула. — Я тогда так удивилась его нраву, — продолжила она, вытирая несуществующую слезу. — Ну и оставили пса. Правда, через месяц он сбежал… Наверное, не выдержал его крепких объятий. Она рассмеялась снова, но потом лицо её стало серьёзным. — Он всегда был таким… — её пальцы сжали край фартука. — Даже если сам голодный, последнее отдаст. Даже если душа болит, будет смеяться. — Она повернула голову в сторону Юнхо, её слепые глаза будто видели его насквозь. — Он совсем не изменился. Взрослый, а всё тот же мальчишка. Лезет куда не надо, слишком громко смеётся… И слишком сильно любит. — Он… — Чон опустил взгляд, её слова висели в воздухе, тяжёлые и тёплые, как плед. — Он тебя ждал, — тихо сказала она. — Все эти годы. — Что? — Каждый раз, когда кто-то звонил в дверь, он оборачивался. Каждый раз выходил на улицу и думал увидеть тебя на детской площадке. — Она улыбнулась, но в этой улыбке была грусть. — Он верил, что ты вернёшься. Он почувствовал, как его сердце сжалось. Эти слова били прямо в самое уязвимое место, в ту пустоту, где когда-то были воспоминания. — Почему? — прошептал он. Мать Минги покачала головой, её пальцы снова потянулись к его лицу, словно пытаясь передать то, что не могли выразить слова. — Потому что вы были семьёй. Не по крови, но… — она прижала ладонь к его груди, прямо над сердцем, — здесь. Мужчина замер, её слова словно раскалённым железом выжгли в его груди дыру. Он сжал кулаки, чувствуя, как перчатки натягиваются на костяшках. — Простите, — его голос был сиплым, словно он годами не говорил. — Простите, что… исчез. — Он опустил голову, не в силах смотреть в её слепые глаза, даже если она и не видела его вины. — Простите, что не помню. Что не узнал вас. Голос сломался. Он чувствовал себя мошенником, сидящим перед святой. Мать Минги не ответила. Вместо этого её руки — тёплые, шершавые от работы — мягко обняли его, притягивая к себе. — Ты ни в чём не виноват, — прошептала она, и её голос дрожал от сдерживаемых слез. Её объятия были крепкими, как будто она пыталась вобрать в себя всю его боль, всю его пустоту. Юнхо закрыл глаза, её прикосновение было таким… материнским. Он не помнил, чтобы его собственная мать когда-либо касалась его так. — Ты вернулся, — сказала она, гладя его спину, как когда-то, наверное, гладила маленького Юнхо после ночных кошмаров. — Это главное. Он не сопротивлялся, когда она прижала его голову к своему плечу. Её фартук пах специями и чем-то неуловимо домашним. — Спасибо, — прошептал он. За то, что помнила. За то, что ждала. За то, что даже слепая — видела его лучше, чем все зрячие. Чон не знал, сколько времени прошло, пока он сидел, прижавшись к её плечу, словно ребёнок, ищущий утешения. Но когда он наконец поднял голову, в подсобке уже пахло свежесваренным супом. Видимо, кто-то из работников начал готовиться к ужину. — Мне нужно идти, — пробормотал он, выпрямляясь. Мать Минги не удерживала его. Она лишь кивнула, её руки осторожно поправили воротник его рубашки, будто заботясь о том, чтобы он вышел в мир аккуратным и собранным. — Возвращайся, когда захочешь. Юнхо кивнул, хотя знал, что она не видит этого. Он встал, его пальцы на мгновение задержались на её теплой ладони. — Спасибо, — повторил он снова, потому что других слов не находилось. — И, Юнхо-я… — её голос стал мягким, почти шёпотом. — Не мучай себя. Память странная штука. Иногда она возвращается, когда ты меньше всего этого ждёшь. Он замер, её слова словно эхом отозвались в его голове. — Береги себя, сынок. Он вышел из подсобки, прошёл через шумный зал ресторана, где люди смеялись, ели, жили, не подозревая, что в его голове только что перевернулся мир. Дверь за ним закрылась, и холодный вечерний воздух обжёг лёгкие. Юнхо остановился на ступеньках, глядя на свои руки в чёрных перчатках, которые он носил, словно доспехи. Кто он?

***

Чонхо опустился на одно колено перед Есаном, его пальцы уверенно затягивали шнуровку высоких берцев, обхватывающих щиколотки. Он следил, чтобы обувь сидела плотно, но не сдавливала, чтобы ни одна складка не натирала кожу. — Не слишком туго? — спросил он, поднимая взгляд. Кан стоял, слегка покачиваясь на ногах, его пальцы вцепились в чужое плечо для равновесия. — Нормально, — пробормотал он, наблюдая, как тот завязывает узел с профессиональной ловкостью. Чхве кивнул и встал, беря со стула толстую куртку для охоты — тёмно-зелёную, с подкладкой из шерсти, достаточно грубую, чтобы защитить от ветра, но лёгкую, чтобы не сковывать движения. — Залезай в рукава, — сказал он, и Есан послушно подчинился. Он помог ему надеть куртку, его пальцы скользнули по воротнику, поправляя складки. Он застегнул молнию до самого верха, затем затянул боковые ремни, подгоняя по фигуре. Его ладони на мгновение задержались на талии, проверяя, всё ли в порядке. — Ты точно уверен, что хочешь идти? — спросил Чонхо, слегка нахмурившись. Кан закусил губу, его пальцы нервно перебирали край куртки. Он не любил охоту — сама мысль о том, чтобы стрелять в живых существ, вызывала у него тошноту. Но он видел, как Чонхо готовится к этой поездке, как его глаза загораются при мысли о лесе, о свежем воздухе, о свободе от городской суеты. — Ну… — он начал и замолчал, опуская глаза. — Ты не обязан. Мы можем остаться дома. — Чхве мягко приподнял его подбородок пальцем, заставляя встретиться взглядом. — Нет, я хочу попробовать. Просто… — он покачал головой, делая глубокий вдох. — Я не уверен, что смогу стрелять. Чонхо улыбнулся, его пальцы осторожно сжали плечи Есана. — Ты можешь просто гулять. Никто не заставит тебя делать то, что тебе неприятно. Кан кивнул, но в его глазах читалось сомнение. Они выехали на рассвете, когда первые лучи солнца только начинали пробиваться сквозь туман, окутывающий городские окраины. Машина мягко покачивалась на ухабистой грунтовой дороге, увозя их всё дальше от шума и суеты. Есан сидел на переднем месте, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном мелькали золотистые поля, затем первые редкие деревья, которые постепенно сгущались в настоящий лес. Воздух за окном становился свежее, прозрачнее, наполненным ароматом хвои и влажной земли. Машина замедлила ход, подпрыгивая на корнях деревьев, пока не остановилась на небольшой поляне, окружённой высокими соснами. Чонхо заглушил двигатель, и в тот же момент их окружила тишина. Только шелест листьев и редкие птичьи трели. Кан медленно выбрался из машины, озираясь по сторонам. Лес был одновременно пугающим и завораживающим. Могучие стволы деревьев, переплетённые корни, пятна солнечного света на мшистой земле. Чонхо тем временем достал из багажника ружьё — длинное, с полированной деревянной ложей. Он проверил затвор, затем перекинул ремень через плечо. — Пойдём, — он кивнул ему, указывая на едва заметную тропинку, уходящую вглубь леса. Есан последовал за ним, стараясь не отставать. Земля под ногами была мягкой, усыпанной хвоей, а воздух — холодным и чистым, обжигающим лёгкие. Чхве шёл впереди, его шаги были лёгкими, почти бесшумными. Он то и дело останавливался, прислушиваясь, всматриваясь в чащу. — Видишь? — он вдруг прошептал, указывая на что-то впереди. — Что? — он напряг зрение, но увидел лишь заросли папоротников. — Тропа. Олени ходят здесь, — Чонхо присел на корточки, осторожно отодвигая ветку. На земле отчётливо виднелись следы — аккуратные двойные отпечатки копыт. Он выпрямился и продолжил путь, теперь ещё тише, ещё осторожнее. Солнце поднялось выше, пробиваясь сквозь кроны деревьев. Лучи света падали на Чонхо, подсвечивая его профиль, делая его почти нереальным — будто дух леса, вышедший из древних сказаний. Они вышли к небольшому ручью, где вода журчала по камням, сверкая на солнце. Чхве остановился, оглядывая местность. — Давай остановимся здесь, — он снял ружьё с плеча, проверяя округу. Есан молча наблюдал, как он выбирает позицию у большого валуна, откуда открывался хороший обзор, но где его силуэт сливался с окружающими камнями. Чонхо опустился на землю, ловко устроившись среди опавших листьев и мягкого мха. Он лег на живот, опираясь на локти, и аккуратно положил ружье перед собой, прицеливаясь вдаль. Кан сел рядом, скрестив ноги, и наблюдал, как чужие пальцы уверенно скользят по металлу ствола, проверяя положение. Ветер шевелил пряди его каштановых волос, а глаза, обычно такие мягкие, сейчас были сосредоточенными и острыми. — Ты так ловко с ним обращаешься, — пробормотал он, глядя на ружье. — Привычка. — Чонхо слегка повернул голову, его взгляд смягчился. — Научишь? — он закусил губу, его пальцы нервно перебирали край куртки. Чхве замер, затем медленно кивнул. Он перевернулся на бок, освобождая место перед ружьем, и жестом подозвал его поближе. — Ложись здесь. Есан послушно лег рядом, его тело напряглось от непривычного положения. Чонхо мягко поправил его позу, его ладони скользнули по плечам, выравнивая их. — Расслабься. Чем свободнее тело, тем точнее выстрел. Блондин кивнул, стараясь следовать указаниям. Чонхо перекинул ружье перед ним, и Есан почувствовал холод металла под пальцами. — Левая рука здесь, — он осторожно взял его запястье и переместил ладонь под цевье. — Правая — на рукояти. Большой палец не загибай, держи вдоль. Кан попытался повторить, но его хватка была неуверенной. Мужчина мягко поправил его пальцы, один за другим, обхватывая его кисть своей. — Вот так. Теперь прижми приклад к плечу. Есан делал, как он говорил, но ружье казалось слишком тяжелым, неудобным. Чонхо, не говоря ни слова, подвинулся ближе, его грудь почти касалась спины. Он обхватил его руки своими, помогая удерживать оружие. — Не зажимайся, — прошептал он прямо у него над ухом, его голос был низким, спокойным. — Представь, что это продолжение твоего тела. Кан закрыл глаза на секунду, пытаясь представить, как ружье становится частью него. Он почувствовал тепло за спиной, его уверенные руки, направляющие его. Чхве мягко наклонился ближе, его губы почти касались уха. — Видишь ту сухую ветку на сосне? — он указал вдаль, где на фоне неба чётко выделялся тёмный силуэт сломанной ветви. — Прицелься в неё. Есан кивнул, прижимаясь щекой к прикладу. Его палец дрожал на спусковом крючке, но дыхание постепенно выравнивалось. Он зажмурил один глаз, стараясь поймать цель в перекрестье прицела. — Не задерживай дыхание, — прошептал он. — Дыши ровно. Выдыхай… И на паузе — плавный спуск. Есан сжал губы, пытаясь сосредоточиться. Ветка казалась такой маленькой, такой далёкой… И вдруг. Движение. Из-за деревьев вышел олень. Он был великолепен. Высокий, стройный, с ветвистыми рогами, будто выточенными из тёмного дерева. Его шерсть отливала золотом в лучах утреннего солнца, а большие тёмные глаза были безмятежными. Олень ступал по мху бесшумно, грациозно, будто плыл по воздуху. Кан замер. Он видел его чётко в прицел — каждую линию мускулов под гладкой шкурой, каждое движение ушей, улавливающих малейший звук. Сердце бешено заколотилось, а палец на спусковом крючке не слушался. Олень повернул голову, будто почувствовал их присутствие. На мгновение их взгляды встретились — тёмные, умные глаза, полные спокойствия. Есан не смог выстрелить. Он резко опустил ружьё, отодвигаясь от него, будто обжёгшись. Его дыхание стало прерывистым, ладони вспотели. — Я… я не могу, — прошептал он, сжимая кулаки. Чонхо не сказал ни слова. Он просто наблюдал, как олень, почуяв опасность, развернулся и исчез в чаще, растворяясь среди деревьев, будто его и не было. Есан сидел, опустив голову, его плечи напряглись. — Всё это время в тире… — он заговорил тихо, сдавленно. — Я думал, что смогу защитить себя, если придётся. Но я даже в животное не могу выстрелить. Чхве медленно поднялся, отложив ружьё в сторону. Он сел рядом с ним, его лицо было спокойным, но в глазах читалось понимание. — Это не одно и то же. — Что? — он поднял взгляд, его брови сдвинулись. — Животное и человек, — мужчина повернулся к нему, его голос был твёрдым, но без осуждения. — Ты не смог выстрелить, потому что олень не представлял угрозы. — А если бы это был человек? — Тогда всё было бы иначе, — Чонхо осторожно взял его руку, разжимая сжатые пальцы. — Ты не жестокий, Есан. И это хорошо. — Но бесполезно, — прошептал он. — Если я не смогу защитить себя… — Ты сможешь. Когда придёт время, ты не промахнёшься. Потому что это будет вопрос жизни. Чонхо мягко усмехнулся, его пальцы продолжали сжимать ладонь Есана, передавая тепло. — Знаешь, Минги тоже не смог выстрелить в оленя, когда я впервые взял его на охоту, — начал он, глядя куда-то вдаль, словно вспоминая тот день. — Серьёзно? — Кан поднял брови, явно удивлённый. — Да, — он кивнул, уголки его губ дрогнули. — Он без колебаний стреляет в людей, когда это необходимо. Но в тот день он опустил ружьё и сказал: «Ну его, у него же глаза как у плюшевой игрушки». — Не верю. — Он фыркнул, представив эту сцену. — Он ещё полчаса потом рассказывал, как в детстве у него был плюшевый оленёнок, и он не мог заснуть, если не гладил его перед сном, — Чонхо покачал головой, но в его глазах читалось что-то тёплое. Есан рассмеялся, напряжение понемногу отпускало его плечи. — Но при этом он запросто может… — Людей? — Чонхо закончил за него, его голос стал тише. — Да. Потому что для него это не животные, не невинные существа. Это враги. Угроза. Когда на кону жизнь своих, жестокость становится инструментом, а не выбором. — Он повернулся к нему, его глаза стали серьёзными. — Ты не промахнёшься, если придётся защищаться. Потому что твой инстинкт выживания сильнее сомнений. Чонхо обнял его за плечи, притягивая ближе. — И знаешь что? Я рад, что ты не смог выстрелить. Есан удивлённо взглянул на него. — Почему? — Потому что это значит, что тебе пока не пришлось хоронить в себе что-то важное, — он нежно улыбнулся, но в его глазах была лёгкая грусть. — И я надеюсь, что тебе никогда не придётся. Кан не ответил. Он просто прижался к нему, слушая, как его сердце бьётся ровно и сильно, как у того оленя, что убежал в чащу, свободный и живой. А Чхве держал его, думая о том, как странно устроен мир: тот, кто не может выстрелить в беззащитное существо, может стать самым опасным защитником для тех, кого любит. Есан медленно перекатился на спину, раскинув руки в стороны. Его взгляд устремился вверх, где сквозь кружево ветвей проглядывало голубое небо с редкими облаками. Они плыли медленно, белые и пушистые, будто ватные клочья. — Знаешь, — начал он неожиданно, его голос звучал задумчиво, почти отрешенно, — я сейчас подумал… как хорошо, что Минги влез в мою жизнь тогда. Если бы не он, то меня бы здесь не было. Чонхо замер. Его пальцы, только что перебирающие травинки, сжались в кулаки. — В смысле? Он не сразу ответил. Он следил за облаком, которое медленно меняло форму, превращаясь из корабля в бесформенное пятно. — В школе… Мне было плохо. Очень. Издевательства, травля. А потом ещё родители развелись, и всё окончательно рухнуло. — Он провёл рукой по лицу, словно стирая невидимые следы прошлого. — Однажды я стоял на мосту. Над трассой. Чхве не дыша слушал, его глаза стали шире, чем обычно. — Я перелезал через ограждение. Тишина. Даже ветер будто замер, не смея шевелить листьями. Мужчина рядом резко сел, его лицо стало каменным, но в глазах бушевала буря. — Есан… — А потом откуда-то сзади раздался голос. — Кан улыбнулся. — Это был Минги. Непрошенный спаситель, с которым я на тот момент знаком даже не был. Он так внезапно появился, что я аж испугался. Думал, он меня сейчас сам столкнёт. Он засмеялся, но звук получился горьким. — А он… подбежал, схватил меня и дёрнул так сильно, что мы оба рухнули на асфальт. Потом он меня оттащил, как мешок, подальше от края. Говорил, что надо идти напролом и не избегать проблем. Что он меня будет защищать, если я сам не смогу дать отпор. Чонхо сидел, словно окаменев. Его пальцы впились в землю, но он не замечал этого. В ушах стоял гул, а перед глазами мелькали страшные картинки: мост, пустота под ногами, одинокий силуэт на краю… и Есана, которого могло не быть. Кан видел, как чужие губы сжимаются, как в его глазах, обычно таких уверенных, теперь читалась растерянность. — Но я здесь, — сказал Есан. Он придвинулся ближе, их головы слегка соприкоснулись. — И знаешь что? Благодаря Минги я встретил тебя. Чхве закрыл глаза, только сейчас, осознавая какая тонкая нить их связывает. — А благодаря тебе… — Кан продолжил, его голос стал тише, почти шёпотом, — я впервые почувствовал, что кому-то небезразличен. По-настоящему. Он резко притянул его к себе, обхватив так крепко, что Есану стало трудно дышать. Но он не сопротивлялся. Он чувствовал, как бьётся сердце Чонхо — быстро, неровно, как у испуганного зверя. — Я не отпущу тебя, — прошептал он ему в светлые волосы. — Никогда. Кан закрыл глаза, прижимаясь к нему. Вот что значит быть нужным… — Не отпускай, — ответил он. Есан приподнял голову, его губы мягко коснулись щеки. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, как дуновение ветра. Он задержался на секунду, чувствуя под губами тёплую кожу, затем медленно потёрся о неё. Чонхо закрыл глаза, растворяясь в этой нежности. Его руки сами собой обвились вокруг него, прижимая его ближе, как будто боялись, что тот исчезнет. Внезапно из кустов донёсся тихий звук. Чхве не дрогнул, не подал виду, что заметил что-то. Но его мышцы напряглись почти незаметно. Он продолжил держать Есана, но его глаза, прикрытые веками, теперь были настороженными. Где-то в глубине леса хрустнула ветка. Негромко, нерезко. Будто кто-то неосторожно ступил не туда. Он медленно приоткрыл глаза, не меняя выражения лица. Его взгляд скользнул по деревьям, по зарослям, но ничего не выдавало присутствия посторонних. И всё же он знал — они не одни. — Есан, — он мягко отстранился, его голос звучал спокойно, но в нём появилась лёгкая настойчивость. — М? — он приоткрыл глаза, его губы всё ещё были приоткрыты, щеки слегка розовые от близости. — Давай поедем домой, — Чонхо провёл рукой по его спине, как бы успокаивая. — Похоже, сегодня не наш день для охоты. Кан нахмурился, но не стал спорить. Он почувствовал едва уловимое изменение в поведении мужчины, лёгкую скованность в плечах, чуть более частые взгляды в сторону. — Всё в порядке? — тихо спросил он, поднимаясь. — Да, — Чонхо улыбнулся, но это была не та улыбка, что раньше. — Просто вспомнил, что у нас ещё дела. Он быстро собрал ружьё, его движения были шустрыми, но не резкими. Он не хотел пугать его, но и медлить было нельзя. Кан кивнул, хотя в его глазах читалось лёгкое непонимание. Он поправлял свою куртку, пока Чонхо, притворяясь, что поправляет ремень ружья, бросил последний взгляд в сторону шороха. Там, среди деревьев, на секунду мелькнуло что-то тёмное — силуэт? Или просто игра света? Чонхо не стал проверять. Он просто взял своего спутника за руку и повёл к машине, его шаги были уверенными, но чуть быстрее, чем обычно. — Пойдём, — сказал он, открывая дверь. — Дома будет уютнее. Есан сел в машину, ещё раз оглянувшись на лес. Что-то в его глубине теперь казалось чужим, недружелюбным. Чхве завёл двигатель, и через мгновение они уже выезжали с поляны, оставляя лес позади. Но в зеркале заднего вида, среди деревьев, на секунду показалась фигура — высокая, недвижимая, наблюдающая. А потом исчезла.

***

Сан сидел в машине Сонхва, скрестив руки на груди, и хмуро смотрел на огромное здание торгового центра. Его рёбра всё ещё ныли, но боль уже была терпимой — скорее назойливое напоминание, чем острая мука. — И что мы тут делаем? Где Уен? — спросил он, поворачиваясь к старшему. Тот выключил двигатель и достал ключи, улыбаясь своей обычной спокойной улыбкой. — Ты же не думал, что он будет сидеть с тобой сутками просто так? — Пак открыл дверь и вышел, явно ожидая, что Сан последует за ним. — Он сам напросился. — Чхве неохотно выбрался из машины, стараясь не делать резких движений. — Потому что он идиот, — Сонхва закатил глаза, но в его голосе не было злости. — Но даже ему нужно иногда отдыхать. Уен пропускает лекции, а если так пойдёт дальше, его отчислят. Сан молчал. Он не задумывался о том, что Уену приходится откладывать свою жизнь ради него. Это осознание вызвало неприятное чувство вины в груди. — Тогда зачем мы здесь? — спросил он, следуя за ним к входу в торговый центр. — Потому что иногда полезно выйти в люди, — он обернулся, улыбаясь. Сан нахмурился, но не стал спорить. Торговый центр был шумным, переполненным людьми, яркими вывесками и навязчивой музыкой. Он чувствовал, как его плечи напрягаются. Он не любил скопления людей. Сонхва, казалось, замечал его дискомфорт, но не комментировал. Он просто шёл рядом, время от времени бросая взгляд на мужчину, словно проверяя, не собирается ли тот сбежать. Пак уверенно повел его, минуя бутики и кафе, пока они не остановились перед большим магазином фототехники. Витрины сверкали новейшими камерами, объективами и аксессуарами, а внутри царила приглушенная атмосфера, будто это было святилище для ценителей. — Для чего мы сюда пришли? — Сан огляделся, чувствуя себя чужим в этом месте. — У Уена скоро день рождения. — Сонхва уже подошел к стеллажу с объективами, внимательно изучая варианты. Сан замер. — Когда? — Через два дня. — Он бросил на него удивленный взгляд. — Ты действительно не знал? Он молчал. Нет, Уен не говорил. Потому что Сан никогда не спрашивал. Что-то неприятное сжалось у него в груди. Пак, казалось, заметил его реакцию, но ничего не сказал. Вместо этого он взял с полки черный футляр и открыл его, демонстрируя блестящий объектив. — Он давно мечтал об этом, — пояснил он, поворачивая стекло на свет. — Широкоугольник, хорошая светосила. — Сколько? Сан кивнул, хотя не понимал ни слова. — Около семисот, — ответил психотерапевт, проверяя характеристики на коробке. Сан скривился. — Ты серьезно? За кусок пластика и стекла? — Для Уена это не просто стекло и пластик. Это его увлечение. Сонхва лишь усмехнулся в ответ на возмущение Сана и аккуратно положил объектив обратно на полку. — Ладно, я возьму этот. Хочешь, я помогу купить подарок от тебя? — У меня есть деньги, — отрезал Сан. Пак поднял бровь, но не стал спорить. Вместо этого он кивнул в сторону кассы. — Тогда пойдём. После оплаты старший бережно упаковал подарок в подарочный пакет. Сан наблюдал за этим процессом, испытывая странное чувство. Он никогда не задумывался о таких вещах, как подарки и дни рождения. В приюте их не отмечали, а в синдикате подобные сантименты были слабостью. — Так что ты собираешься ему дарить? — спросил Сонхва, выходя из магазина. — Я подумаю над этим позже. — Сан пожал плечами. — Понятно, — он вздохнул, но в его глазах мелькнула искра заинтересованности. — Тогда пойдём со мной, сходим в еще один магазин. Мне надо купить новое пальто. Сан медленно шёл между рядами с одеждой, его пальцы скользили по тканям, названия которых он даже не знал. Он остановился перед стойкой с куртками, рассматривая модель с высоким воротником. Материал был мягким под пальцами, но выглядел прочным. — Думаю, тебе пойдет, — раздался голос Пака. Чхве обернулся. Психотерапевт стоял в паре шагов, держа в руках молочное зимнее пальто. Его пальцы осторожно гладили ткань, будто проверяя её на плотность. — Я не собираюсь покупать, — пробормотал он, отводя руку от куртки. — Просто примерь. — Сонхва лишь улыбнулся. Он колебался минуту, но потом снял свою потрёпанную куртку и накинул куртку с вешалки. Тёплая ткань окутала его. — Ну? — Пак наблюдал за его реакцией. — Неплохо, — Сан не хотел признавать, насколько эта вещь была практичной. Тем временем Сонхва вернулся к пальто. Его взгляд затуманился на секунду, пальцы сжали ткань чуть сильнее. «Тебе бы не помешало научиться носить что-то кроме светлого» Голос Хонджуна звучал у него в голове так чётко, будто тот стоял рядом. — Всё нормально? Голос Сана вывел его из мыслей. Сонхва моргнул и отпустил молочное пальто. — Да. Просто… передумал. — Он взял точно такую же модель, но в черном цвете. — Тёмное практичнее, — сказал он больше самому себе. Пак бросил взгляд на куртку, которую только что примерял Сан, а затем перевёл глаза на его старую, потрёпанную куртку, висевшую на руке. Тонкая ткань, выцветшая от времени, с потертыми рукавами. Явно не подходящая для холодов. — Подожди меня у выхода, — сказал он, делая вид, что проверяет что-то в телефоне. — Мне нужно кое-что уточнить у продавца. Чхве нахмурился, но кивнул и направился к выходу, оставив мужчину одного. Он остановился у выхода из магазина, скрестив руки на груди. Его взгляд блуждал по ярким витринам, но мысли были далеко — там, где всегда находился Уен. Он вспомнил, как Чон впервые появился в его жизни. Навязчивый, улыбчивый. Сан тогда хотел, чтобы он просто исчез. Но Уен не исчез. Он приходил снова и снова, с едой, с глупыми шутками, с этим своим упрямством, которое раздражало. Он видел, как Уен плакал, вспоминая отца. Как он готовил для него, хотя Сан не заслуживал. Как он оставался рядом, даже когда Сан отталкивал его. И теперь — день рождения. Сан никогда не отмечал ни свой, ни чей-то ещё. Но Уен… Уен заслуживал подарка. Он задумался. Что можно подарить человеку, у которого, кажется, уже есть всё? Чон рассказывал о своей любви к фотографии, но объектив уже купил Сонхва. Тогда что? Его взгляд упал на витрину маленького магазинчика с аксессуарами. Среди брелков и кошельков там лежали кожаные ремешки для часов — простые, но стильные. Сан замер. Уен всегда носил часы, старые, потрёпанные, с поцарапанным стеклом. Но ремешок был изношен до дыр. Он почувствовал лёгкий толчок в груди. Его ноги сделали шаг в сторону магазина, но голос Сонхва за спиной заставил его остановиться. — Держи. Сонхва протянул ему пакет. Сан медленно опустил взгляд, затем поднял глаза, удивлённо приподняв бровь. — Что это? — Куртка, — ответил Пак, как будто это было очевидно. — Я не просил тебя её покупать. — И не надо было. — Он улыбнулся, но в его глазах читалась настойчивость. — Начинаются заморозки. Чхве хотел отказаться, но что-то в выражении лица старшего остановило его. Сонхва вложил ручку пакета в его ладонь, его пальцы на мгновение сжали пальцы мужчины — нежно, но с неожиданной силой. — Позаботься о Уене, — произнес он тихо, но так, что каждое слово будто врезалось в кожу. Сан стиснул пальцы на ручке пакета, ощущая тяжесть не только новой куртки, но и чего-то большего. — Он верит в тебя, — добавил Пак, наконец отпуская его руку. — Не заставляй его жалеть об этом. Он не ответил. Но кивнул. Они шли к выходу из торгового центра, окруженные праздничной суетой. Сан молча нес пакет с курткой, чувствуя ее вес — не только физический, но и тот груз ответственности, который неожиданно лег на его плечи. — Уен… — начал Сонхва, задерживая шаг, — он не просто мой пациент. Сан посмотрел на него, но промолчал, давая понять, что слушает. Старший шёл медленно, его руки были засунуты в карманы бежевой куртки, а взгляд устремлён куда-то вдаль. — Когда он впервые пришёл ко мне после смерти отца, он был словно пустая оболочка. Не спал, не ел, просто существовал. — Голос стал тише, будто он вспоминал что-то болезненное. — Я видел таких людей. Они либо ломаются, либо находят способ жить дальше. Уен выбрал второе. Чхве знал, что Чон пережил потерю, но до сих пор не осознавал, насколько глубокой была эта рана. — Он начал приходить в себя. Сначала — маленькими шагами. Потом… — Сонхва усмехнулся, и в его глазах появилось что-то тёплое. — Он стал навязчивым. Приносил мне кофе, даже когда у меня не было приёма. Расспрашивал о каждом случае, как будто хотел понять, как устроены люди. Он стал мне почти как младший брат, — признался он, и в его голосе прозвучала непривычная нежность. Сан посмотрел на него, удивленный этим признанием. — Он доверчивый, — сказал Пак, останавливаясь уже на улице. — Слишком. Видит в людях хорошее, даже когда его там нет. — И ты боишься, что я воспользуюсь этим, — заключил Сан, не отводя взгляда. Психотерапевт повернулся к нему, его глаза были спокойны, но в них читалась сталь. — Я боюсь, что он разобьётся о твои стены. Сан не ответил. Он не знал, что сказать. — Так что… — Сонхва вздохнул, — просто будь осторожен. Они дошли до машины, и Сан сел на пассажирское сиденье, положив пакет с курткой на колени. — Ты знаешь, — сказал Пак, когда он завел двигатель, — Уен больше любит снимать улицы и пейзажи, чем людей. Но в последнее время в его объективе только ты. Сонхва улыбнулся уголком губ. — Подумай об этом.

***

Уен зашел в квартиру, устало скинув сумку у двери. Ключи со звоном упали на тумбу, и он потянулся, чувствуя, как ноют плечи от долгого сидения за учебниками. В квартире было тихо, слишком тихо. Опять сбежал. Он ухмыльнулся, представляя, как Сан, наконец оставшись один, с облегчением покинул его дом, чтобы вернуться в свою привычную, аскетичную обстановку. — Ну и больно надо, — пробормотал он, направляясь на кухню. Он открыл холодильник, размышляя, что бы такого приготовить, когда краем глаза заметил что-то на столе. Маленькая коробочка. А рядом — венок. Нежный, сплетенный из белых ромашек и воздушных гипсофил, он лежал на столе, как будто кто-то осторожно положил его туда, боясь повредить хрупкие лепестки. Чон замер. Он медленно подошел ближе, пальцы нерешительно потянулись к венку, но остановились в сантиметре от него, словно боясь разрушить это неожиданное чудо. Цветы не были искусственными. Его взгляд переключился на коробочку. Простая, без украшений, но аккуратная. Он взял ее в руки, почувствовав легкий вес, и осторожно приподнял крышку. Внутри лежал кожаный ремешок для часов. Черный, с тонкой прострочкой. Уен выдохнул. Он снова посмотрел на цветы. Он стоял, не в силах пошевелиться, его пальцы дрожали, сжимая коробочку с ремешком. В глазах застыли слезы, которые он не мог сдержать. Только у Сана был дубликат его ключей. Он бросился к двери, на ходу хватая куртку, даже не застегивая ее. Улицы мелькали перед глазами, ноги несли его вперед, почти не касаясь земли. Он не чувствовал холода, не замечал прохожих. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвет грудь. Наконец он влетел в подъезд, поднялся по лестнице, запыхавшийся, с трясущимися руками. Он остановился перед дверью, переводя дыхание. А вдруг его уже нет? Вдруг он ушел в клуб? Уен сжал кулаки и постучал. — Сан! Тишина. Дверь оставалась закрытой, и он почувствовал, как в груди защемило. Он уже собрался стучать снова, когда услышал шаги изнутри. Щелчок замка — и дверь приоткрылась. Сан стоял на пороге, бровь приподнята в немом вопросе. Его темные глаза скользнули по заплаканному лицу, и в них мелькнула тревога. — Что случилось? Чон влетел в него с такой силой, что мужчина едва удержал равновесие, отступив на шаг назад. Теплые пальцы вцепились в его футболку, мокрое лицо уткнулось в шею. — Ты… идиот! — Голос дрожал, слова путались между рывками дыхания. — Ты просто… оставил это и ушел?! Сан замер, его руки нерешительно зависли в воздухе, прежде чем осторожно опуститься на спину. — Не понравился подарок? — Нет! — Уен отстранился, но не отпустил его. Его пальцы впились в ткань. — Ты мог хотя бы дождаться меня! Поздравить лично! А не… не подкидывать это как попало! Сан смотрел на него, и в его глазах появилась растерянность. — Я не знал, что это так важно. — Конечно важно! — Он вытер лицо рукавом, но новые слезы уже катились по щекам. — Цветы мне ещё никто пока что не дарил… Сан молчал. Он не ожидал такой реакции. — И ремешок… — Уен разжал кулак, потер глаза. — Как ты вообще догадался? — Твой старый разваливается. — Как ты вообще обратил на это внимание? — Чон рассмеялся сквозь слезы. — Просто заметил. — Спасибо. — Он снова прижался к нему, на этот раз мягче, но так же крепко. — С днем рождения. Он снова скрипуче рассмеялся и ударил его по груди. Уен всё чаще ловил себя на том, что его мысли крутятся вокруг Сана. Он замечал мелочи: как Сан морщит нос, как его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, когда он нервничает, как его глаза становятся нежнее, когда он устаёт. И чем больше он замечал, тем сильнее цеплялось это чувство где-то под рёбрами — тёплое и колючее одновременно. Он постоянно придумывает причины задержаться рядом с Саном подольше. — Останься ещё на чай, — говорил он, когда Сан собирался уходить после ужина. — Пойдём со мной в магазин, — настаивал он, хотя мог бы сходить один. — Переночуй у меня, уже поздно, — бормотал он, даже если на часах было только восемь вечера. И каждый раз, когда Сан соглашался, Уен чувствовал, как его сердце бешено колотится, будто он выиграл в лотерею. Но потом наступал момент, когда Чхве всё-таки уходил в клуб, на тренировку, просто к себе домой. И Уен оставался один. Он ненавидел это чувство — пустоту, которая разливалась по квартире, как холодный туман. Он начинал нервно перебирать вещи, проверять телефон, листать ленту в соцсетях, лишь бы отвлечься. А потом приходили мысли. А вдруг он не вернётся? А вдруг сегодня его убьют на том чёртовом ринге? А вдруг он просто… исчезнет? Он знал, что это глупо. Сан был сильным. Сан всегда возвращался. Но страх был сильнее логики. Уен боялся назвать это любовью. Сан прикрыл за ними дверь, щелчок замка прозвучал глухо в тишине прихожей. — Ты… не собираешься в клуб? — Чон все еще не отпускал его футболку, его голос звучал неуверенно, словно он боялся ответа. Чхве замер. Он действительно собирался уйти. Привычка, потребность в одиночестве, страх перед этой новой, непонятной близостью. — Нет. — Тогда… Я останусь? Хотя бы сегодня. В честь дня рождения. — Уен выдохнул, его пальцы разжались, но тут же снова ухватились за ткань, как будто он боялся, что тот передумает. Между их ног протиснулась Бёлль. Она лениво потянулась, тычась мордой в голени Уена, а затем устроилась у их ног, свернувшись клубком. Сан задержал взгляд на Уене, который уже прижимал кошку к груди, уткнувшись носом в её пушистую холку. Она мурлыкала, довольная вниманием, а Чон улыбался, как будто это самое естественное дело в мире — обнимать кошку посреди чужой квартиры. — Ладно, — пробормотал Сан, отворачиваясь и направляясь в комнату. Уен засиял, как ёлочная гирлянда, и тут же потопал за ним, не выпуская Бёлль из рук. — Спасибо! — Он выглядел так, будто ему только что подарили целое состояние. Комната была такой же аскетичной, как и всегда: голые стены, тяжелое меховое одеяло на единственной кровати, груша, подвешенная к потолку, пара спортивных штанов, брошенных на стул. Ничего лишнего. Ничего, что говорило бы о том, что здесь живёт человек. Сан устало опустился на край кровати, ощущая, как пружины слегка прогнулись под его весом. Уен внезапно плюхнулся рядом, откинувшись на меховое одеяло. — Осторожно, — буркнул Сан, но было уже поздно, Уен, ухмыляясь, схватил его за руку и потянул к себе. — Давай полежим, — пробормотал он, уютно устроившись в мехах, словно кот, нашедший идеальное место. Чхве позволил себе упасть на спину рядом с ним, хотя все его мышцы напряглись от этой внезапной близости. Бёлль тут же запрыгнула на кровать и улеглась над их головами. Чон повернулся на бок, подперев голову рукой, и уставился ему прямо в лицо. Его глаза светились чем-то тёплым, почти невыносимым. — У тебя так много родинок, — неожиданно сказал он, протягивая пальцы к лицу. Сан резко отпрянул, как от удара. Его рука молниеносно схватила Уена за запястье, сжимая так сильно, что тот ахнул. Чон замер, его улыбка медленно сошла с лица. Он не пытался вырваться, но его глаза расширились от неожиданности. Мужчина резко опомнился, осознав, как сильно сжал запястье. Его пальцы дрогнули, но не разжались сразу. В глазах мелькнула паника, быстро сменяющаяся стыдом. Он медленно, будто через силу, ослабил хватку, но не отпустил полностью. — Прости, — пробормотал он, голос звучал почти неслышно. Он ненавидел эту слабость. Ненавидел, как тело предательски напрягалось при одной мысли о прикосновениях. — Можно? — Уен осторожно пошевелил пальцами, но не настаивал. Сан не ответил. Но через несколько секунд кивнул — коротко, едва заметно. Чон медленно протянул руку. Его пальцы едва коснулись щеки, скользнули по резкой линии скулы, нащупали крошечную родинку. — Вот эта, — прошептал он, касаясь родинки. — Самая яркая среди всех. Прикосновения Чона были… другими. Не такими, как те, что он помнил. Как что-то, что можно принять, а не перетерпеть. Уен заметил шрам давно — белую линию, опоясывающую шею Сана, как ожерелье из бледных бусин. Он всегда избегал вопросов, но сейчас, в полумраке комнаты, когда границы между ними стали чуть менее четкими, любопытство пересилило осторожность. Его пальцы замерли в воздухе, не решаясь коснуться. — Это… — он начал и тут же замолчал, не зная, как спросить. Чхве почувствовал его взгляд и напрягся. Он знал, о чем идет речь. — Не спрашивай, — пробормотал он, отворачиваясь. Но Чон не отступил. Он редко отступал. — Можно? — он снова спросил тихо, как будто проверяя границы. Сан закрыл глаза, но снова кивнул. Пальцы коснулись шрама — легкие, почти невесомые. Он чувствовал, как под кожей дрогнуло горло, как напряглись мышцы. Шрам был гладким, прохладным. Уен провел по нему кончиками пальцев, словно читая шрифт Брайля, пытаясь расшифровать историю, которую Сан никогда не рассказывал. — Я ненавижу думать о том, что тебе было больно, — прошептал он. Сан замер, его дыхание стало чуть глубже, но он не отстранился. — Больше не больно. Уен приподнялся на локте, опираясь на подушку, и навис над Саном. Его глаза, обычно такие яркие и любопытные, теперь были мягкими, но полными вопроса. — А венок… — начал он, слегка наклоняясь ближе, — где ты его взял? — Купил цветы. Сплел сам. — Ты… сам? —Он замер, его губы приоткрылись от удивления. Сан лишь кивнул, не добавляя подробностей. — Я не знал, что ты умеешь такое. Чхве прикрыл глаза, погружаясь в воспоминания. Его голос, обычно такой резкий, стал тише, мягче, словно он боялся спугнуть эти хрупкие образы прошлого. — Хэрин научила плести венки. Уен застыл, его пальцы непроизвольно сжали край мехового одеяла. — Ты… — он начал и тут же запнулся, словно мозг отказался обрабатывать эту информацию. Сан, тот самый Сан — с перекошенной ухмылкой, кулаками, закатанными в кровь, и взглядом, способным заморозить ад, — плел венки. Из цветов. Нежных, хрупких, пахнущих летом. Это было… — Нелепо, — пробормотал Сан, словно угадав его мысли. — Нет! — Уен резко встряхнул головой, как будто пытаясь стряхнуть неловкость. — Это потрясающе. Просто… Он не мог подобрать слова. Как описать это чувство? — Я просто… не ожидал, — наконец выдавил он, чувствуя, как щеки горят. Чхве усмехнулся, но в его глазах не было насмешки — только что-то отдаленно напоминающее смущение. — В приюте было скучно, — он пожал плечами, его пальцы непроизвольно скользнули по своей шее. — Я проводил время обычно во дворе собора. Она всегда терпеливо за мной следила. — И она научила тебя? — Да. — Он замолчал на мгновение, его взгляд стал отстраненным. — Потом начала приносить полевые цветы в собор, чтобы я баловался. Уен почувствовал, как в груди что-то сжимается. Он представил маленького Сана — такого же угрюмого, наверное, но с цветами в руках, старательно повторяющего движения монахини. — Ты помнишь, как это делать после стольких лет?.. — Руки сами помнят. Чон не мог сдержать улыбку. Она расплывалась по его лицу, теплая и искренняя, заставляя глаза блестеть. Он замер на мгновение, его пальцы невольно потянулись к запястью, где покоились старые часы с потрескавшимся ремешком. Он не успел сменить ремешок, выскользнул из дома как сумасшедший. — Ты… догадываешься, откуда у меня эти часы? — спросил он тихо, его голос дрогнул на последнем слове. Сан открыл глаза и медленно повернул голову, изучая Уена. Его взгляд скользнул по потрёпанному браслету часов, затем поднялся к лицу. — Нет. Он улыбнулся, но в его глазах стояла лёгкая грусть. Он осторожно снял часы с запястья, поворачивая их в руках, будто держал что-то хрупкое. — Это часы моего отца. Он носил их каждый день. Даже когда был не на службе. Говорил, что хороший офицер должен всегда знать точное время. Сан не знал, что сказать. Он никогда не умел подбирать правильные слова. Но Уен, кажется, и не ждал ответа. Он просто сидел, глядя на часы, его лицо было спокойным, но в глазах стояла глубокая, знакомая боль. — Мама отдала их мне в день похорон. — Чон сжал часы в ладони, как будто пытаясь сохранить их тепло. — Я ношу их с тех пор. Он улыбнулся, и в этот момент его глаза снова засияли. — Спасибо за ремешок. Теперь они прослужат ещё дольше. Сан молча наблюдал, как тот снова надевает часы на запястье, застегивая ремешок. — Тебе они идут, — наконец пробормотал Сан, отводя взгляд. Уен рассмеялся, и звук этот был таким лёгким, что Сан невольно обернулся. — Ты когда-нибудь делал кому-то комплименты до меня? — спросил он, кокетливо сверкая глазами. — Нет. — Тогда я первый? — Чон приподнялся на локте. — Да. — Значит, я особенный, — прошептал он, улыбаясь так, будто только что раскрыл великую тайну. Сан хотел огрызнуться, сказать что-то резкое, но слова застряли в горле. Вместо этого он лишь отвернулся, чувствуя, как по щекам разливается тепло. Бёлль, наконец устав от их возни, запрыгнула на живот Сана и устроилась там, мурлыча. Уен, неугомонный, как всегда, внезапно перевернулся на живот и подпер подбородок руками, его глаза загорелись озорным огоньком. — Эй, Сан-ни… — он протянул слово, явно затевая что-то. — Что? — Чхве насторожился, узнав этот тон. — Я тоже хочу татуировку. — Ты сдурел? — Он приподнял бровь, оценивающе оглядев Уена. — Почему бы и нет? — он обиженно надул губы. — Потому что это не наклейка, дурак. Это навсегда. — Ну и что? — он уже сидел, с энтузиазмом размахивая руками. — Твоя же крутая! Я хочу что-то подобное. Сан невольно провел пальцами по татуировке на спине, скрытой под футболкой. — Это клеймо. — Но выглядит же классно! — Уен уже поднял свою футболку, демонстрируя гладкую кожу на груди. — Вот здесь, например. Или тут. Чхве закатил глаза, но не смог сдержать легкой ухмылки. — Ладно… Может, тогда что-то маленькое? — Чон махнул рукой, но тут же задумался. — И что ты хочешь изобразить? — он вздохнул, понимая, что отговорить его не получится. — Магнолию! Как у тебя! — Зачем? — Потому что она красивая. Что за вопрос? Уен, не дожидаясь ответа, уже рисовал пальцем на своей груди воображаемый эскиз. — Вот здесь… лепестки. А тут — веточка. Сан наблюдал, как его пальцы скользят по коже, оставляя невидимые следы. — Ты уверен? — Абсолютно! — Чон улыбнулся, но затем задумался. — Хотя… может, сначала хной попробую. На всякий случай. А ты бы сделал ещё одну тату? — Наверное, нет. — У тебя же только на спине. Представь, как круто будет смотреться что-то на руках… или на груди. — Мне хватает. — Но ты же такой… — Уен жестом обвел его фигуру, — мощный. Сильные руки, широкие плечи… Это же просто преступление — не украсить такое! Он неожиданно схватил руку Сана, перевернул ладонью вверх и начал водить пальцем по внутренней стороне предплечья, где синие вены проступали под кожей. — Здесь мог бы быть дракон. Или тигр, как у тебя на спине. — Его палец скользил по коже, оставляя невидимый след. Мужчина замер, наблюдая, как тот рисует воображаемые узоры на его руке. Прикосновения были легкими, почти невесомыми, но от них по коже бежали мурашки. — Или вот здесь… — Уен перешел на бицепс, его пальцы обводили несуществующий контур. — Что-то геометрическое. Может, волны? Он молчал, позволяя ему продолжать. Было что-то… странно приятное в том, как Уен увлеченно фантазировал, его глаза горели, а губы растягивались в улыбке. — А на груди… — Чон задумался, его взгляд скользнул вниз, затем резко поднялся, будто он только что осознал, куда смотрит. Щеки его слегка порозовели. — Ну… ты понял. Сан хмыкнул. — Ладно, ладно, не смотри так, будто я совсем рехнулся. Просто… думаю вслух. Уен заметил книги на тумбочке ещё в прошлый раз, но тогда обстановка не располагала к расспросам. Теперь же его любопытство взяло верх. Он потянулся к стопке, аккуратно перевернув верхнюю книгу корешком к себе. — «Посторонний» Камю? — удивленно поднял брови Уен, проводя пальцем по потрепанной обложке. — Не думал, что ты любишь экзистенциализм. — Читаю что попало. — Сан, лежавший рядом, лишь пожал плечами. Он заметил очки, аккуратно сложенные поверх книг. Он взял их, осторожно развернув дужки. Оправа была простой, черной, без излишеств — как сам Сан. — А это твои? — ухмыльнулся он, примеряя очки на себя и корча рожицу. — Не ломай. — Он резко выхватил их обратно. — Ой, извини, — Уен засмеялся, но тут же заинтересовался. — Какое у тебя зрение? — Астигматизм. Несильный. Чон задумчиво кивнул, представляя его в очках. Образ получался… неожиданно притягательным. — Сонхва тоже любит читать, — вдруг сказал он, откладывая книгу. — Может, вам стоит поболтать об этом как-нибудь. Чхве молча потянулся за книгой на тумбе. Движение заставило его нависнуть над Уеном, одна рука опиралась о матрас рядом с головой, другая тянулась к тумбочке. Внезапная близость ударила в виски. Внизу живота резко сжалось, затем разлилось горячей волной. Уен проглотил комок в горле, стараясь не думать о том, как тело предательски отреагировало на это случайное движение. Чон резко приподнялся и сел на кровати, судорожно хватая ближайшую подушку. Он швырнул её себе на колени, складывая ноги по-турецки, будто пытался построить баррикаду между собой и внезапной мыслью, которая так нагло вспыхнула у него внизу живота. — Так… — его голос прозвучал на полтона выше обычного, и он тут же прочистил горло. — Ты вообще много читаешь? Я… как-то не ожидал. — Дома нечем заняться, когда сон не приходит. Чтение убивает время. — Сан хмыкнул, листая книгу. Уен поднял очки с кровати, осторожно взяв их за дужки. Он прищурился, рассматривая стекла на свет, затем нерешительно повернулся к нему. — Эй… — произнёс он с лукавой интонацией, как будто собирался сделать что-то озорное. Сан поднял взгляд, нахмурившись. Чон медленно придвинулся ближе, держа очки перед собой. Его колени все еще были прикрыты подушкой, но он осторожно наклонился, сокращая расстояние между ними. Мужчина замер, его темные глаза изучали Уена, словно пытаясь понять его намерения. Тот улыбнулся, уголки его глаз сморщились от радости. Он медленно, чтобы не напугать, поднес очки к лицу. Его пальцы слегка дрожали, когда он аккуратно надел их, зацепив дужки за уши. Сан моргнул, его ресницы коснулись стекол. Он выглядел… другим. Очки смягчили резкость его черт, сделали взгляд глубже, задумчивее. — Ну как? Видишь лучше? — Уен склонил голову набок, улыбаясь. — Немного. — Зато выглядишь умным, — хихикнул он, слегка толкая его плечом. Сан фыркнул, но уголок его рта дрогнул — почти улыбка. Уен замер, наблюдая за этим крошечным изменением. Его сердце бешено застучало, а в груди расплылось тепло. — Какой ты красивый, — тихо сказал он больше себе, чем ему. — Опять глупости свои говоришь. — Это не глупость. — Он приподнял подбородок, внезапно ощутив прилив храбрости. — Ты красивый. И я могу это говорить, сколько захочу. Чхве отвернулся, его профиль в полумраке комнаты казался вырезанным из камня. Бёлль, почуяв перемену в атмосфере, лениво потянулась и зевнула. Пальцы автоматически впились в её пушистую шерсть. Уен наблюдал, как жесткие, покрытые шрамами руки так нежно перебирают кошачью шубку. — Ты с ней ласковее, чем со мной, — заметил он, надувая губы. Сан бросил на него взгляд, полный немого вопроса. — Ну вот, — Уен ткнул пальцем в его руку, гладящую кошку. — Её ты трогаешь, а меня нет. — Она не пристает. — А я пристаю? — Постоянно. Чон захихикал, довольный собой.

***

Мастерская Минги напоминала скорее логово безумного изобретателя, чем жилое помещение. Воздух густо пах озоном, машинным маслом и металлической пылью. Повсюду, на всех горизонтальных поверхностях, лежали схемы, микросхемы, разобранные приборы и непонятные механизмы. В углу, за мощным вытяжным зонтом, стояла самодельная печь для плавки металла — сердце его империи. Сон, с трудом неся картонную коробку, полную старого компьютерного железа и кусков алюминия, втолкнул дверь плечом. Он рассчитывал, что дома никого нет, и уже мысленно представлял, как будет в одиночестве переплавлять свой улов в чистые заготовки. Поэтому, когда из-за рабочего места послышался тихий шорох, он вздрогнул. Есан сидел на рабочем стуле, поджав ноги, и с интересом разглядывал какую-то старую разобранную магнитолу. — О! — Минги широко улыбнулся. — А я думал, тебя снова к своему телохранителю занесло. Уже начинаю ревновать, честное слово. Кан смущенно потупился, стараясь скрыть улыбку. Минги, конечно, шутил и ничего не знал о том, что действительно произошло между ним и Чонхо, о том дне, который перевернул всё. Но в каждой шутке есть доля правды, и она задевала за живое. — Сияешь, как новый прицел ночного видения. Ладно, не буду тебя травить, дело есть. — Что нужно? — Клиника Хюн Су, — он выдержал паузу, наблюдая за реакцией. — Нужно вытащить всё, что можно. Особенно всё, что связано с лабораторией, поставками препаратов. Кто за этим стоит, какие схемы, откуда деньги. Всё. Заказчик говорит, там с наркотиками что-то нечисто, люди гибнут. Есан замер. Слова прозвучали как удар под дых. Его собственные визиты к доктору Паку, стерильные коридоры, успокаивающие голоса медсестёр — всё это на мгновение предстало в новом, зловещем свете. Мысль о том, что его психотерапевт, островок спокойствия в его хаотичном мире, может быть в опасности или, что ещё хуже, как-то замешан в этом, заставила кровь похолодеть. Если в больнице творится что-то неладное с наркотиками, это неминуемо заденет и Сонхва. С ним теперь нужно быть предельно осторожным, каждое слово взвешивать. — Кто заказчик? — спросил он, пытаясь сохранить спокойствие. Его пальцы непроизвольно сжали края старой магнитолы. Минги почесал затылок, слегка смущённо. — А, ну… Ты же помнишь, месяц назад я упрашивал найти моего любимого анонимного композитора? Того, чьи треки я днями напролёт слушал? Ну, который под ником «H.J». Есан кивнул, не понимая, к чему он ведёт. — Так вот, — он широко ухмыльнулся. — Знакомься, это он и есть. Тот самый Хонджун. Он оказался… ну, колоритным товарищем. Но безвредным! Гений в своём роде. Просто слегка буйный. Кан смотрел на друга с растущим недоумением и тревогой. Минги, всегда такой проницательный в вопросах техники и оружия, казался слеп, когда дело касалось людей. Хонджун явно был не тем, кому можно доверять, а очередным преступником, а Минги видел в нём лишь талантливого чудака. — Так что, берёшься? — Минги посмотрел на Есана, оперевшись на коробку. — Задание непростое, но тебе по силам. Он молчал, его мозг лихорадочно работал. Отказаться — значит оставить Сонхва в потенциальной опасности, не узнав, что ему угрожает. Согласиться — значит работать на сомнительного человека. — Хорошо, — тихо сказал Кан. — Я посмотрю, что смогу найти.

***

Сан затягивал бинты на руках, каждый виток ткани ложился плотно, привычно. Его пальцы двигались автоматически, закрепляя концы, проверяя натяжение. В раздевалке подпольного клуба было душно, запах пота, крови и металла въелся в стены. Где-то за дверью гудела толпа, предвкушая кровавое шоу. Уен сидел на скамейке напротив, ёрзая. Его пальцы нервно барабанили по коленям, взгляд то и дело скользил к двери, будто он ждал, что вот-вот ворвутся враги. — Ты уверен, что не хочешь размяться? — спросил он, в сотый раз за вечер. — Я готов. — Сан лишь хмыкнул, проверяя хватку. Чон надул щёки, но промолчал. Его глаза зацепились за пустую скамейку рядом — ни бутылки воды, ни полотенца, ничего. В памяти всплыли кадры с других боёв по телику, где у бойцов были целые команды поддержки: секунданты, тренеры, даже девушки с табличками. А у Сана… У Сана был только он. — Эй, — Уен резко поднялся, перекрывая ему путь к двери. — Я пойду с тобой. — Куда? — Чхве остановился, бровь поползла вверх. — Ну… — он жестом указал в сторону ринга. — Туда же. — Нет. — Но у всех есть люди, которые… — он замялся, вспоминая терминологию, — секунданты, да? Подают воду, вытирают кровь. Сан скосил взгляд, будто Уен предложил ему выйти на ринг в балетной пачке. — Мне это не нужно. — Но… — он сжал кулаки, внезапно ощутив жгучую необходимость быть полезным. — Я видел, как другие помогают своим бойцам! Ты же не можешь сам… — Могу. — Сан! — Уен в отчаянии схватил его за запястье, но тут же отпустил, почувствовав, как напряглись мышцы под пальцами. — Пожалуйста. Дай мне хоть чем-то помочь. Он замер, изучая его лицо. Глаза Уена горели — не страхом, а чем-то упрямым, почти яростным. — Ты не знаешь правил. — Научусь! — Там опасно. — Мне всё равно! Сан вздохнул, потирая переносицу. — Ты будешь стоять за канатами. Не лезть. Не кричать. Уен засиял, как ребёнок, получивший долгожданный подарок. — Клянусь! Гул толпы нарастал, как прибой перед штормом. Освещение в подпольном клубе было тусклым, красноватым, будто само помещение дышало жаром и адреналином. В воздухе витал запах пота, крови и чего-то металлического — возможно, страха, а может, просто ржавчины с цепей, огораживающих ринг. Сан вышел первым. Без фанфар, без представления, просто шагнул из-за занавеса и направился к рингу, игнорируя выкрики и свист. Его лицо было каменным, глаза холодными, будто уже отрезанными от всего, что не касалось боя. Ринг был огорожен канатами, затянутыми в чёрную ленту — символ смерти, любимый зрителями. Толпа ревела, ставки росли, запах адреналина витал в воздухе. Сан шагнул в квадрат. А Уен… Уен протиснулся в первый ряд, сжимая в руках бутылку воды и полотенце, которое стащил у бармена. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушало всё вокруг. Противник Сана — массивный мужчина с татуировкой дракона на груди, уже разминался, демонстративно потряхивая плечами. Его взгляд скользнул по Уену, стоящему у канатов, и губы растянулись в ухмылке. Гонг прозвучал, как похоронный звон. Противник рванул вперёд, как разъярённый бык. Сан отступил на шаг, пропуская удар мимо себя, и резко врезал локтем в челюсть. Кость хрустнула. Толпа взревела. Чон вцепился в канаты, его ногти впились в грубую ткань. Он не кричал, не подбадривал — просто стоял, заворожённый, следя за каждым движением. Удары сыпались градом — жёсткие, точные, без лишнего размаха. Сан бил как машина: правый хук в печень, левый апперкот в подбородок. Противник захрипел, сплёвывая кровь. Но затем всё пошло наперекосяк. Сан пропустил апперкот — мир на секунду поплыл перед глазами. Мужчина полетел вперёд, повалив его на пол. Грузное тело придавило, кулаки обрушились на голову. Кровь заливала глаза. Уен видел, как алая струйка стекает по виску, как его губы сжаты в тонкую линию, но он не издаёт ни звука. Чхве рванулся вверх, сбивая гиганта с себя. Они оба рухнули на пол, но теперь он был сверху. Удар. Костяшки пальцев впились в уже разбитое лицо. Ещё удар. Кровь брызнула на пол. Ещё. Противник захрипел, пытаясь закрыться, но Сан не останавливался. Толпа орала, но звук доносился будто сквозь воду. Раз. Два. Три. — Стоп! Сан отстранился, тяжело дыша. Перед глазами плыло. Объявление о победе. Толпа ревела, но Чхве уже шагнул к канатам, где стоял Уен. Он прижался к веревке, опираясь на неё всем весом. Кровь заливала левый глаз, смешиваясь с потом. Чон не говорил ни слова. Он просто поднял полотенце и осторожно прижал к ране на лбу. Ткань быстро пропиталась алым. — Пей, — прошептал он, поднося бутылку к губам. Тот жадно сделал глоток, потом ещё один. Вода стекала по подбородку, смывая часть крови. Он никогда не стоял так после раунда, не ждал, пока кто-то вытрет ему лицо. Обычно он просто уходил, оставляя за собой кровавый след. Сан не отводил взгляда. Его темные глаза, обычно такие холодные и отстраненные, теперь были прикованы к лицу Уена. Он видел, как сжаты его брови, как губы слегка дрожат, как пальцы пытаются протереть его лицо. Толпа расступилась, как вода перед акулой. Мужчина шёл медленно, с невозмутимой уверенностью человека, привыкшего, что перед ним расчищают путь. Дорогой костюм, трость с серебряным набалдашником, холодные глаза, скользящие по лицам, как скальпель по коже. Он остановился у канатов, наблюдая за сценой у ринга. Сан, окровавленный, но непобеждённый, опирался на канаты, а тот парень — молодой, с нервными пальцами и слишком открытым лицом — вытирал ему лоб. Бизнесмен приподнял бровь. Он видел, как боец позволяет этому мальчишке прикасаться к себе. Как не отталкивает его, не огрызается, как это обычно бывает. Как секундант осторожно касается его подбородка, будто боится разбудить зверя. Как боец смотрит на него. Не так, как смотрит на вещь. Интересно. Он сделал шаг ближе. — Хёнджу-ним! — кто-то из охраны бросился к нему, но он лишь лениво поднял руку, останавливая его на месте. Толпа затихла, отползая в стороны. Даже самые пьяные, даже те, кто только что орал и спорил о ставках, теперь молчали, потупив взгляды. Чанбин прекратил вытирать бокалы, видя с барной стойки, что что-то идёт не так. Уен почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он обернулся и встретился взглядом с мужчиной. Тот улыбнулся. — Новый секундант? — его голос был гладким, как масло. — Не твоё дело. — Сан резко поднял голову. Его тело напряглось, как пружина, глаза сузились. Он сделал шаг в сторону и загородил спиной Чона. — Всё, что связано с моими вложениями — моё дело, — он сделал ещё шаг, приближаясь к канатам. Его взгляд скользнул по Уену, оценивающе, как покупатель рассматривает товар. — И кто это у нас? Чон не отводил глаз. Его пальцы сжали полотенце, но он не дрогнул. — Оставь его. Бизнесмен притворно удивился, подняв брови. — Я всего лишь интересуюсь. Раз уж ты решил завести себе… питомца, — его глаза снова скользнули по парню, — я хотел бы познакомиться. — Он не питомец. — Нет? — мужчина улыбнулся, показывая белые, слишком ровные зубы. — Тогда что? Сан молчал. Бизнесмен повернулся к Уену, его взгляд стал томным, почти ласковым. — Ты знаешь, кто я? Я тот, кто держит этого зверя на поводке, — он кивнул в сторону Сана. Сан резко шагнул вперёд, но Чон вцепился в него, удерживая на месте. Эта реакция позабавила мужчину. — Я дам тебе девятьсот тысяч вон, — неожиданно сказал он, указывая на Чона. — За ночь. Тишина. Уен замер, его губы дрогнули. Сан двинулся вперёд через канаты так быстро, что бизнесмен даже не успел среагировать. Его рука впилась в дорогой галстук, резко притягивая лицо к своему. — Повтори, — прошептал Сан. Его голос звучал как лезвие, проведённое по камню. Бизнесмен не испугался. Он лишь усмехнулся, его дыхание пахло дорогим виски. — Ты же знаешь здешние правила. Если я захочу — я возьму. Чанбин застыл с тряпкой в руке, его глаза расширились, когда он увидел, как Сан вцепляется в галстук мужчины. Охранники у входа тоже замерли, обмениваясь взглядами. Они знали этого мужчину — знали, что за ним стоят деньги, связи, власть. Ударить его — всё равно что подписать себе смертный приговор. И всё же… Сан ударил. Его кулак врезался в лицо с такой силой, что тот отлетел назад, спотыкаясь о собственные ноги. Кровь брызнула из носа, алой дугой размазавшись по дорогому костюму. Тишина. А потом — хаос. Толпа ахнула, отпрянув, как от взрыва. Люди бизнесмена рванули вперёд, но Чанбин уже выскочил из-за стойки, перепрыгивая через стулья. — Сан! — крикнул он, но тот уже перелезал через канаты, хватая Уена за руку. — Бежим, — прошипел Сан, таща его к чёрному ходу. Чон едва успел переставлять ноги, не понимая что происходит. Амбалы бросились за ними, но Чанбин начал бросать стулья прям под ноги. Мингю, стоявший на входе, заранее открыл дверь. Сан просто схватил Уена крепче и рванул вперёд, пробираясь через узкий коридор. Он пнул дверь, выталкивая их наружу. Холодный воздух ударил в лицо. — Сан… — Чон попытался вырвать руку, но тот сжал её ещё сильнее. — Беги, блять! Они рванули по переулку, ноги скользили по мокрому асфальту. Сзади раздались крики, мужчины вышли за ними на улицу. Сан резко свернул за угол, втянув его в узкий проход между домами. — Тихо, — прошептал он, прижимая Уена к стене. Сердце Чона колотилось так громко, что, казалось, его слышно за километр. Шаги приближались, затем замедлились. — Где они?! — проревел один из мужиков. — Разделимся! — крикнул другой. — Ты направо, я налево! Шаги разошлись. Чхве не двигался. Его тело прижалось к нему, дыхание горячее и неровное. Уен смотрел на него, на его окровавленное лицо, на сжатые челюсти. — Ты… — начал он, но ему резко прикрыли рот ладонью. Сан медленно разжал ладонь на его губах, когда шаги снова затихли вдали. Его глаза метнулись к концу переулка — там, в слабом свете уличного фонаря, стоял мотоцикл. Старый, потрёпанный, но целый. — Идём, — прошептал он, хватая его за запястье и таща за собой. Уен едва успел перевести дыхание, как они уже были у мотоцикла. Сан перекинул ногу через сиденье. — Сан, это же чужой… — начал Чон, но тот уже копался в проводах. Он лишь резко дёрнул провода, и двигатель с хриплым рёвом ожил. Чон замер, его глаза расширились. — Ты хоть умеешь управлять им? Чхве лишь резко кивнул, оглядываясь назад. Шаги за спиной снова приближались. — Сан, серьёзно, ты вообще когда-нибудь… — Уен, прижми свой зад к сиденью, блять! Он колебался всего секунду, прежде чем перекинуть ногу и устроиться сзади. Его руки нерешительно зависли в воздухе. Куда их деть? — Держись, — бросил Сан через плечо, уже нажимая на газ. Мотоцикл рванул вперёд, и Чон вскрикнул, инстинктивно впиваясь пальцами в бока. Его ладони прижались к твёрдым мышцам, и вдруг он осознал, насколько близко они сейчас. Грудь к спине. Бёдра к бёдрам. Мгновение — и мир превратился в размытое пятно. Асфальт, стены, фонари. Всё слилось в полосы света и тени. Ветер бил в лицо, вырывая дыхание из лёгких. Уен почувствовал, как уши наливаются жаром. Он попытался отодвинуться, но очередной поворот заставил его снова прижаться к спине в майке. — Ты вообще умеешь водить?! — крикнул он ему в ухо, цепляясь за него сильнее. — Немного! — Ветер рвал слова, но Сан услышал. Мотоцикл нырнул в узкий проулок, едва не задевая стены. Уен вжался в спину, его пальцы впились в кожу. — Боже, мы умрём! Сан лишь усмехнулся, добавляя газу. Чон закрыл глаза, прижимаясь лбом к его лопаткам. Запах Сана ударил в нос. Он чувствовал каждый мускул под своими пальцами, каждый вдох, каждое движение. Пальцы сцепились на животе, и он с удивлением обнаружил, как узка его талия — будто перехваченная невидимым поясом, она резко сужалась между рёбер и бёдер, создавая контраст с широкими плечами. Чхве не обращал на это внимания, его тело было напряжено, все мышцы работали в унисон с мотоциклом, каждый нерв натянут, как струна. А Уен уткнулся носом в выглядывающую из-под майки татуировку. Кончики красных лепестков магнолии слегка виднелись над тканью, и он закрыл глаза, вжимаясь в мокрую кожу. Если они разобьются — пусть. Если их догонят — пусть. Если сегодня его последняя ночь — то только с ним. Мотоцикл рванул вперёд, вылетая на пустынную трассу. Ветер выл в ушах, смывая следы боя, страха, прошлого. Он мчался по ночной трассе, оставляя за собой лишь рёв двигателя и клубы выхлопа. Уен, наконец осмелев, приподнял голову и крикнул Сану в ухо. — Куда мы едем?! Сан на мгновение задумался, его пальцы крепче сжали руль. — Подальше. — Давай ко мне! — предложил он, но Сан резко покачал головой. — Нельзя. У нас хвост. Чон обернулся, вдалеке, за их спинами, мелькали огни чьих-то фар. Неизвестно, были ли это преследователи или просто случайные машины, но рисковать Сан явно не хотел. Он замолчал, но ненадолго. Скорость, ночной воздух, близость Сана — всё это кружило голову сильнее, чем любой алкоголь. — Знаешь… — он рассмеялся, и ветер унёс этот звук куда-то в темноту, — мне так хорошо. Сан нахмурился, не понимая. — Что? — Вот так. С тобой. На скорости. — Уен разжал одну руку и поднял её вверх, ловя ветер пальцами. — Как будто мы можем просто… улететь. Чхве не ответил, но уголки его губ дрогнули. Он не понимал, как Уен может быть таким… беззаботным. После всего, что только что произошло. После того, как он втянул его в эту опасность. Но в то же время… Ветер бил в лицо, смывая кровь и адреналин. Тело прижималось к его спине, тёплое и живое. И несмотря на всю абсурдность ситуации, Сан чувствовал то же самое. Свободу. Он добавил газу, и мотоцикл рванул вперёд, оставляя за собой лишь рёв двигателя и смех Уена, который, кажется, совсем не боялся. Он свернул с трассы, направив мотоцикл к набережной реки Хан. Здесь было тихо — только редкие фонари, отражение луны в воде и шелест камышей. Сан заглушил мотор, и внезапная тишина оглушила их после долгого гула мотоцикла. Уен сполз с сиденья, его ноги дрожали от напряжения, но глаза горели. — Невероятно… Чхве молча слез, оглядываясь по сторонам. Они были одни, только вода, ночь и редкие огни города вдалеке. — Нам нужно обдумать, что делать дальше. — Звучит так, будто мы в бегах. — Уен ухмыльнулся. — Так и есть. Он рассмеялся, но Сан не разделял его веселья. Он смотрел на воду, думая о том, как теперь быть. Сонхва. Он втянул его друга в эту историю. И теперь ему придётся объясняться. — Ты что, волнуешься? — Чон подошёл ближе, изучая его лицо. — Сонхва… он будет не в восторге. — Он уже привык, что я влипаю во всякие дела. — Не в такие. Чон медленно опустился на ступени лестницы, ведущей к реке. Он вытянул ноги, скрестил руки на коленях и уставился на воду. Отражение луны дрожало на поверхности, разбитое лёгкой рябью. Сан стоял рядом, его силуэт чётко вырисовывался на фоне ночного неба. Он не сводил глаз с дальнего берега, будто высчитывая каждый возможный путь отступления. — Нам нужно переждать здесь пару часов, — наконец сказал он, голос низкий, почти беззвучный. — Потом пойдём окольными путями. К тебе домой пока нельзя, это опасно. Лучше ко мне. Уен вздохнул и потянулся, хватая его за запястье. — Садись. Сан нахмурился, но после секундного колебания опустился рядом. Его плечи оставались напряжёнными, пальцы сжатыми в кулаки. — Это всё из-за меня, — прошептал Чон, глядя на воду. — Если бы я не пришёл… — Не начинай, — резко оборвал его Сан. — Я сам полез в драку. Он замолчал, но его пальцы непроизвольно сжали край ступени. — Что теперь будет? — Тебе нельзя больше появляться в клубе. — А ты? — Я разберусь. Но пока надо залечь на дно. Уен вздохнул и неожиданно опустил голову ему на колени. Сан замер, но не оттолкнул. — Давай сбежим. — Куда? — он нахмурился. — Куда угодно. В Пусан. На Чеджудо. В Японию, в конце концов. — Он перевернулся на спину, глядя на небо. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Это не решение… — Ты начнешь жизнь с чистого листа. — А ты? — резко спросил Сан. — Учеба? Друзья? Сонхва? А как же твоя мама? Уен замер. — Я… — Вот именно. Для Сана тяжесть Уена на коленях была непривычной, почти неловкой. Он замер, его пальцы непроизвольно сжались, но не поднялись, чтобы оттолкнуть. Не как в бою, когда чужое тело давило на него всей массой, а скорее как Бёлль, устраивающаяся у него на груди. Неожиданно, но не неприятно. Чон перевернулся на бок затылком к нему. Его щёки горели, а сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже через толстую плоть. Река текла перед ними, отражая звёзды, которых не было видно в городе. Где-то вдали кричала чайка, а мотоцикл, их невольный спаситель, стоял в тени, будто наблюдая за ними. Он прижал ладонь к груди, пытаясь унять бешеный ритм сердца. — У тебя есть все причины ненавидеть меня, — его голос дрогнул, слова вырывались против воли. Сан нахмурился, но не ответил на эти глупости, слетевшие с его уст. — Я лезу в твою жизнь, как назойливая муха, — Уен засмеялся, но звук получился горьким. — Ты терпишь меня только потому, что я настырный. — Уен. — Нет, слушай. — Его пальцы впились в колени. — Я знаю, что ты не хочешь… этого. Всёго этого. Сан молчал, но его глаза не отводились от него. — И если бы ты знал… — он запнулся, сжал зубы. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Он никогда не признается. — …Ты бы точно меня возненавидел. Тишина. Только вода шепчет что-то неслышное, только ветер треплет волосы. Сан медленно поднял руку. Его пальцы коснулись чужих волос. Не оттолкнули. А просто… потрепали его волосы, как делают с непослушными детьми. — Придурок, — пробормотал он, но в его голосе не было злости. Чон замер. Его сердце пропустило удар, затем забилось ещё чаще. Сан не отдернул руку. Его пальцы застряли в тёмных прядях. Но когда пальцы слегка задевают его висок случайно и небрежно, он не может сдержать лёгкого вздрагивания. — Холодно? — голос Сана звучит приглушённо, будто сквозь воду. Уен качает головой, не открывая глаз. Чхве просто сидит, не подозревая, что его случайная лаконичная нежность разрывает Чона на части.

***

Есан стоял у подъезда, нервно переминаясь с ноги на ногу. Его пальцы сжимали и разжимали край худи, а взгляд то и дело скользил по экрану телефона — 21:47. Он опоздал на семь минут. Такси уже уехало, оставив его одного перед высоким современным зданием, где на девятом этаже жил Сонхва. Ещё неделю назад он бы и подумать не смог, что сам добровольно поедет к психотерапевту домой. Но после последнего сеанса, после того как он сам предложил поговорить в более приватной обстановке… что-то щёлкнуло. Он глубоко вдохнул, поднимая голову к тёмным окнам квартир. В одном из них горел свет — мягкий, желтоватый, будто свеча. Он набрал номер домофона, его палец дрожал над кнопкой. — Да? — голос Сонхва звучал чётко, без намёка на удивление, будто он ждал этого звонка. — Это… Есан, — прошептал он, словно боясь, что его услышат даже здесь. Дверь щёлкнула. Лифт поднимался медленно, с лёгким гудением. Кан прижался к стене, словно пытаясь стать незаметным. Он ещё больше втянулся в капюшон. Девятый этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта, из щели лился тёплый свет. Есан замер на пороге, внезапно осознавая, насколько это странно — приходить к психотерапевту домой. — Заходи, — Сонхва выглянул, услышав звук лифта. Он не торопясь переступил через порог. Квартира оказалась просторной, но минималистичной: светлые стены, почти полное отсутствие лишних вещей. В воздухе витал лёгкий цветочный запах. Сонхва был без привычного белого халата, просто в светлом свитере и брюках, и это делало его более человечным. — Я начал волноваться, что ты передумал, — сказал он, уходя на кухню за кружками. Есан покачал головой, снимая кроссовки. — Просто… долго искал такси. Пак кивнул, его взгляд скользнул по лицу, отмечая напряжение в скулах, лёгкую дрожь в руках. — Садись, где тебе удобно. Есан осторожно опустился на диван, его пальцы вцепились в колени. Он огляделся. У психотерапевта был огромный книжный шкаф, на полках которого были размещены книги по психологии и художественная литература, пара фотографий. Небольшое комнатное растение на подоконнике. Всё как у людей, но очень чисто. Пак вернулся с двумя чашками, поставил одну перед ним на журнальный стол. Он сел в кресло напротив, взяв свою записную книжку. Привычным движением он открыл её, собираясь перелистнуть на нужную страницу, но вдруг замер. Между страницами, там, где он не ожидал ничего увидеть, был рисунок. Хонджун. Сонхва почувствовал, как дыхание перехватывает. На бумаге был изображён он сам — спящий, беспомощный, растрёпанный. Он резко закрыл тетрадь, но было уже поздно — память вспыхнула, как пожар. — Доктор Пак? Голос Есана вывел его из оцепенения. Он поднял взгляд, его пальцы сжали обложку так, что костяшки побелели. — Да? — Я бы хотел, чтобы вы не записывали то, что я скажу. — Кан нервно провёл рукой по волосам. Психотерапевт медленно опустил тетрадь на стол, отодвинув её подальше. — Хорошо. Тогда просто поговорим, — его голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. Сонхва сделал глубокий вдох, отгоняя навязчивые воспоминания. — О чём ты хотел рассказать? Кан сжал чашку в руках, чувствуя, как тепло проникает в пальцы. — О том, что со мной произошло. По-настоящему. — Он начал рассказ неспешно, пальцы сжимали чашку так, что костяшки побелели. — Всё произошло на благотворительном вечере. Я не хотел туда идти. Но Минги уговорил. Сказал, что нужно выйти в свет, развеяться. Он замолчал, глядя в чай, словно там, в тёмной жидкости, видел отражение того вечера. — Всё было нормально. Я стоял в углу, пил вино, ждал, когда можно будет уйти. Или когда друзья вернутся ко мне. — Он резко выдохнул, его веки дрогнули. — Ко мне подошла женщина. Красивая. Уверенная. Попросила проводить её до машины. Сказала, что её ухажер куда-то слинял. Сонхва сидел неподвижно, его пальцы сложены перед собой, но в глазах ни капли осуждения. — И ты проводил. — Да. — Есан кивнул. — Я думал… Ну, помочь же надо. — Он закусил губу, его взгляд стал отстранённым. — Мы вышли. И я спокойно её проводил до лимузина. Она уехала. Но когда я хотел возвращаться назад, меня кто-то увлек в сторону, за здание, в темноту. Он закрыл глаза, его пальцы впились в колени так, что суставы побелели. — Я даже не успел понять, что происходит. Ощутил только холод у горла. Лезвие. — Он провёл дрожащей рукой по шее. — Я подумал, что это конец. Что сейчас всё закончится. Голос прервался, стал тише, словно он снова там, в темноте, с ножом у горла. — У меня был пистолет. Неважно откуда… Не знаю, как успел его достать. Просто выстрелил. Наугад. Сонхва не шевелился, но его глаза стали шире. — Он упал на меня. Я чувствовал, как он хрипит, как его кровь течёт по моей руке. Я лежал под ним, не мог пошевелиться. Думал, что если сдвинусь — умру. — Он резко вдохнул, словно ему не хватало воздуха. — Но он не двигался. Просто… стал тяжелее. Тишина в комнате стала густой, давящей. Пак не отрывал от него взгляда, но теперь в его глазах читалось нечто большее, чем профессиональный интерес. — Я оттолкнул его. И просто сидел на траве. Мои руки… они были красными. Вся одежда. Я чувствовал чужую кровь на своём лице. Кан поднял глаза, и в них читался немой вопрос. Он боялся, что Сонхва скорее предпочтет его сдать в полицию. — Я убил человека. Психотерапевт смотрел на него. Этого зажатого, хрупкого мужчину с трясущимися руками и глазами, полными ужаса. Он убил человека. Переступил закон. Мысль казалась невероятной. Тот, кто съёживался при громких звуках и постоянно нервничал. Но в то же время Сонхва видел другое. Тот, кто напал на Есана, был не случайным прохожим. Нож у горла — это не шутки. Это была попытка убийства. Пак медленно выдохнул, его взгляд стал тяжелее. В голове всплыл Хонджун, его холодные глаза, его руки, привыкшие к ножам. Руки, которые тоже были в крови. Но Есан не был Хонджуном. У Кима никогда не было ни капли сожаления. — Ты защищался, — наконец сказал он. Есан резко поднял голову, его глаза расширились. — Что? — Ты не убийца, — Сонхва наклонился вперед, его пальцы сложились в замок. — Ты жертва. — Почему вы так говорите? — голос его дрогнул. — Мы же оба знаем, что это… преступление. — Ты мой пациент. Секреты своих пациентов я держу в секрете. — Я… — он замолчал, глядя в сторону. — Я лишил кого-то жизни. Пак медленно кивнул, его взгляд стал изучающим. — Давай разберёмся. Почему этот человек напал на тебя? — Я… не знаю. — Кан напрягся, его пальцы нервно перебирали край рукавов. — Ещё до этого вечера я чувствовал, будто за мной наблюдают. Но думал, что мне кажется. — Ты думаешь, это была спланированная атака? — Сонхва склонил голову, его пальцы постукивали по подлокотнику. — Я уверен. — И эта женщина… — Пак сделал паузу, собирая мысли. — Она могла быть причастна? — Да. Сонхва откинулся на спинку кресла, его взгляд стал отстранённым, анализирующим. — Твои друзья в курсе всего этого? — Они увезли меня. Помогли отмыться. Никто не задавал лишних вопросов. Все это время они не давали мне сломаться. — Есан потёр лицо руками. — Чонхо… Он был рядом каждый раз. Он сильно повлиял на моё состояние. Сейчас мне не так страшно жить. Пак кивнул, делая заметки в уме. — И сейчас тебе лучше? — Значительно лучше, чем раньше, — Кан продолжил спокойнее, — но иногда я всё равно не могу дышать. Когда что-то напоминает мне о том вечере. — Ты стал сильнее. — Пак медленно выдохнул, его взгляд стал мягче. — Не похоже. — Похоже, — он покачал головой. — Ты здесь. Ты говоришь об этом, зная, что твой поступок граничит с законом. — Да. — Есан сжал губы, осознавая его слова. — Значит, мы на правильном пути. Кан кивнул, впервые за весь вечер почувствовав лёгкость. Он вдруг замолчал, его пальцы замерли на краю чашки. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов на стене. Он поднял глаза на него с решимостью. — Доктор Пак, — начал он медленно, — есть ещё кое-что, о чём я вам не сказал. — Я слушаю. — Сонхва слегка наклонился вперёд, его взгляд оставался спокойным, но заинтересованным. — Я… не просто программист. — Он закусил губу, его пальцы нервно постукивали по керамике. — Я взламываю сервера, базы данных, приложения… даже оборудование, если нужно. Я знаю, что это незаконно. Но я стараюсь использовать это во благо. Это мой настоящий род деятельности. Пак медленно кивнул, его взгляд стал изучающим. — Во благо? — Да. — Есан сжал кулаки, ожидая осуждения. — Я нахожу тех, кто скрывается за ширмой анонимности, и… лишаю их инструментов. Коррумпированные компании, мошенники, торговцы людьми. Я уничтожаю их базы данных, сливаю их секреты, оставляю их с пустыми руками. Сонхва внимательно слушал, задержав дыхание. — Я взламываю их, нахожу доказательства и передаю их тем, кто может что-то изменить. Иногда журналистам, иногда правоохранителям… Иногда людям, которые могут расправиться с ситуацией не самым законным образом, когда полиция нашей страны не хочет работать как надо. Но это всё равно преступление… — Ты когда-нибудь использовал свои навыки для личной выгоды? — он задумался, его пальцы постукивали по колену. — Использовал. Но это было в подростковом возрасте. Слил постыдные переписки одноклассников в интернет. — Есан покачал головой, его глаза горели. — Я не вор. Я не краду деньги, не шантажирую во зло… Я просто исправляю то, что не могут исправить законными способами. — Ты считаешь себя Робин Гудом? — психотерапевт сказал это без какого-либо упрека, улыбнувшись. — Нет. Я просто не могу сидеть сложа руки, зная, что кто-то страдает. Да и мне нравится программировать. — И тот человек… тот, что напал на тебя. Ты думаешь, это связано с твоей деятельностью? — Всё возможно. Но точного ответа я не знаю. Я либо взломал не того человека. Либо… слишком близко подобрался. Пак кивнул, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнуло понимание. — Чонхо тоже знает о твоей деятельности? — Он знает. Много что знает и читает меня как открытую книгу. — И что он сказал? — Что защитит меня, — голос Есана дрогнул. — Что бы ни случилось. Пак изучал его лицо, отмечая грустную улыбку. — Но я не хочу втягивать его в это. Это мои проблемы. — А он, похоже, уже считает их своими, — мягко заметил он. Кан не ответил. Он просто сидел, сжав кулаки, словно пытаясь удержать что-то хрупкое внутри. Сонхва наблюдал за ним, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ты рискуешь, чтобы защитить других. Но кто защитит тебя? Позволь другим помочь тебе, — сказал Пак. — Хотя бы тем, кто уже рядом. Есан медленно кивнул, его пальцы разжались. Психотерапевт задумался, его взгляд скользнул мимо пациента, устремившись куда-то вдаль. В его глазах мелькнуло что-то знакомое, та же решимость, та же готовность идти до конца, даже если это опасно. — Ты… — он начал медленно, словно взвешивая каждое слово, — удивительно напоминаешь мне одного человека. — Кого? — Есан поднял брови. — Уена. — Сонхва провёл рукой по лицу, и в этом жесте читалась усталость. — Он такой же упрямый, принципиальный и вечно лезущий в неприятности. — Тот самый, который ворвался к вам в кабинет? — он уловил нотку беспокойства в его голосе. Пак кивнул, его губы дрогнули в лёгкой улыбке. — Да. — А почему он… в неприятностях? — Он… — он замолчал, подбирая слова. — Уен верит в справедливость. Но его методы иногда выходят за рамки разумного. Есан внимательно наблюдал за ним, отмечая, как напряглись плечи Сонхва, как его взгляд стал чуть более отстранённым. — Вы беспокоитесь за него. — Есть такое. Кан задумался, его взгляд скользнул по лицу мужчины, отмечая тени под глазами, лёгкую складку между бровями. — Доктор Пак… — он начал осторожно, — а психотерапевтам нужны психотерапевты? Сонхва поднял брови, затем рассмеялся — искренне, по-настоящему. — Ты удивительно проницателен, — сказал он, вытирая уголки глаз. — И да, иногда даже нам нужна помощь. — А вы говорите с кем-то? — Есан улыбнулся в ответ, впервые за вечер чувствуя, что разговор вышел за рамки обычной терапии. — Нет. Я предпочитаю разбираться сам. Есан кивнул, не настаивая. Он понимал это слишком хорошо — привычку держать всё внутри, боясь обременять других. Тишина в комнате стала комфортной, почти тёплой. За окном уже стемнело, и только мягкий свет лампы освещал их лица. — Спасибо, — вдруг сказал Кан, опуская чашку. — За что? — За то, что не осудили. За то, что выслушали. — Он потупился, его пальцы снова затеребили край свитера. — Я боялся, что вы… — Что я сдам тебя в полицию? — Сонхва поднял бровь. Кан кивнул, не поднимая глаз. — Я врач, Есан. Моя работа помогать. — Он замолчал, его взгляд скользнул по комнате, понимая, что он бы даже Уена не смог сдать в полицию. Он скорее бы сам пошёл в отделение вместо него. — И потом… Я понимаю, каково это, делать сложный выбор. — Вы знаете, — начал Есан, — я думал, что после сегодняшнего разговора мне станет хуже. — А стало? — Наоборот. — Блондин улыбнулся, и в его глазах впервые за вечер появилось что-то похожее на покой. — Иногда проговаривание вслух снимает груз. — Да. — Он вздохнул, откидываясь на спинку дивана. — Хотя я всё ещё не знаю, что делать дальше. — А тебе нужно это знать прямо сейчас? — Наверное, нет. — Тогда просто дыши, — Сонхва улыбнулся. — Остальное придёт со временем. Есан кивнул, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает его плечи. За окном зашумел дождь, сначала редкие капли, затем настоящий ливень. Стекло запотело, а звук воды, стучащей по подоконнику, заполнил комнату. — Кажется, тебе придётся задержаться, — Пак поднялся, подходя к окну и отодвигая шторы. Кан тоже встал, присоединяясь к нему. За стеклом город растворился в серой пелене дождя, огни фонарей и окон расплывались, как акварельные пятна. — Я могу вызвать такси, — предложил он, но без особой надежды. — В такую погоду? Лучше подожди, пока стихнет. — Сонхва покачал головой. Есан кивнул, его взгляд скользнул по квартире — аккуратной, почти стерильной в своей организованности. — Уен передавал свою выпечку, но для меня это слишком много. Может хочешь перекусить? — Пак уже направлялся на кухню. — Да, спасибо, — Кан покраснел, быстро отвернувшись, чтобы скрыть смущение. Пока Сонхва возился с чайником, Есан медленно обошёл гостиную, останавливаясь у книжных полок. Среди медицинских справочников и книг по психологии стояло несколько художественных книг — классика, современная проза, даже пара сборников стихов. И десятки любовных романов. Но больше всего его удивили медицинские учебники. Точнее, их направленность — «Основы кардиохирургии», «Травматология в экстренных случаях», «Хирургические техники». Он потянулся к одной из книг, его пальцы скользнули по корешку. — Интересуешься медициной? — раздался спокойный голос за спиной. Кан вздрогнул, резко отдернув руку. Мужчина стоял с подносом, на котором аккуратно лежали ломтики рулета и две чашки. — Извините, я просто… — Есан застенчиво потер шею. — Ничего страшного, — Сонхва поставил поднос на журнальный столик. — Это наследие моей прошлой жизни. — Вы… были хирургом? — он не смог скрыть удивления. — Не стал им. Потому что передумал. — Почему вы сменили направление? Вопрос повис в воздухе. Пак замер на мгновение, его пальцы сжали чашку чуть сильнее. — Иногда жизнь заставляет нас пересмотреть приоритеты, — он отпил глоток, избегая прямого ответа. — Но тем не менее у меня богатый опыт в разных областях медицины. — Это впечатляет. — Есан кивнул, понимая, что затронул что-то личное. — Не так впечатляет, как твои навыки взлома. — Мужчина усмехнулся, разливая новый чай. Пациент фыркнул, садясь на диван. Он откусил кусочек рулета — сладкий, с насыщенным ореховым вкусом. — Уен хорошо печет, — заметил он удивленно. — Один из его талантов, кроме как попадать в неприятности, — Сонхва отхлебнул чай, но в его глазах мелькнуло что-то теплое. Они ели в комфортной тишине, прерываемой только стуком дождя по стеклу. Есан украдкой наблюдал за Сонхва, за тем, как он аккуратно отламывает кусочки рулета, как его длинные пальцы обхватывают чашку. В этом человеке было что-то… недосказанное. — Доктор Пак, — Есан вдруг положил вилку. — Вы когда-нибудь… — Сонхва, — мягко поправил он. — Мы же не на сеансе. Есан кивнул, слегка смутившись. — Сонхва. Ты когда-нибудь жалел о своем выборе? О том, что стал врачом? Мужчина задумался, его пальцы медленно вращали чашку на блюдце. — Жалел ли я? — Он вздохнул, его взгляд стал отстранённым. — Нет. Но были моменты, когда хотелось всё бросить. — Почему? — Потому что медицина — это не только спасение жизней. Это ещё и бумаги, бюрократия, бессилие, когда ты понимаешь, что не можешь помочь. — Он отпил глоток чая, его глаза стали чуть тусклее. — Были времена, когда я приходил домой и просто сидел в темноте, потому что не мог вынести ещё одного дня. Кан кивнул, понимающе. — Но в конце концов, это того стоит. — Сонхва улыбнулся, и в его глазах снова появился свет. — Даже если спасаешь одного человека из сотни — это уже победа. — Мои родители хотели, чтобы я стал музыкантом. — Серьёзно? — он поднял брови, удивлённый. — Да. — Кан усмехнулся. — Я с детства играл на фортепиано и на скрипке. Учился в музыкальной школе, даже побеждал на конкурсах. Они мечтали, что я поступлю в консерваторию, стану частью оркестра… — Он замолчал, его взгляд скользнул по комнате, будто ища что-то в воспоминаниях. — А потом они развелись. И как-то всем стало не до музыки. Сонхва внимательно слушал, не перебивая. — Мне было пятнадцать, когда они окончательно разъехались. Купили мне квартиру, оставили денег и исчезли. Каждый в своей новой жизни. А я остался один. С скрипкой, которая внезапно стала ненавистной. — И ты выбрал программирование. — Да. — Он улыбнулся, но в его глазах читалась грусть. — С программированием у меня шло куда удачнее, чем с музыкой. — Ты все еще играешь? — поинтересовался Пак, ставя чашку на стол. — Да. Иногда, — мечтательно задумался Есан, вспоминая, как он играл в четыре руки с Чонхо. — Почему отказался от консерватории? — Потому что музыка… Она была миром родителей. Не моим. Я любил играть, но не хотел, чтобы это стало всей моей жизнью. А ещё… Я хотел что-то создавать. Не просто исполнять чужое, а строить своё. Код — он как музыка в каком-то смысле. Только ты сам композитор. — Красивое сравнение. — Сонхва кивнул, его глаза загорелись интересом. — Да, наверное. Хотя мои родители вряд ли бы согласились. — Родители не всегда понимают. Но это не значит, что твой выбор неправильный. Есан вдруг улыбнулся, его глаза потеплели, когда он наблюдал, как Сонхва аккуратно разливает чай, поправляет поднос, заботится о том, чтобы ему было удобно. Прям как родитель. — Возвращаясь к тебе… — Пак аккуратно сменил тему. — Ты сказал, что Чонхо читает тебя как открытую книгу. Кан покраснел, его пальцы нервно переплелись. — Да, — прошептал он, опуская глаза. — Иногда кажется, что он видит меня насквозь. Сонхва наблюдал за ним, отмечая, как меняется его выражение лица при упоминании Чонхо. — И это тебя пугает? — Нет. Это приятно. Хотя и непривычно. — Кан замялся, его пальцы сжали край чашки чуть сильнее. Он поднял глаза на психотерапевта, и в них читалось что-то между смущением и теплотой. — На самом деле… Чонхо недавно признался мне. Пак удивленно уставился на него, но не перебивал. Его взгляд оставался спокойным, лишь слегка заинтересованным. Есан провёл рукой по лицу, словно пытаясь скрыть румянец, но это не помогало — его щёки явно порозовели. — Он сказал, что… — голос дрогнул, и он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Что его сердце бьётся так, будто пытается убежать ко мне. Смешно так… — А ты? — мягко спросил Сонхва. — Мне тяжело говорить такие вещи напрямую, но я сказал, что хочу попробовать с ним… — Это важный шаг. — Его губы дрогнули в лёгкой улыбке. За окном дождь постепенно стихал, превращаясь из ливня в мелкую морось. Стекло уже не дрожало под ударами капель, и сквозь него можно было разглядеть огни города. — Кажется, погода налаживается, — заметил Пак, глядя в окно. Есан тоже повернулся, наблюдая, как последние капли стекают по стеклу. — Да. Наверное, мне пора. — Он поднялся, поправляя свитер. Сонхва встал следом, провожая его к двери. — Если захочешь поговорить — звони, пиши или приходи. В любое время. — Спасибо. За всё. — Кан улыбнулся, кивая. Пак открыл дверь, и в коридор ворвался прохладный воздух. — Береги себя. — Постараюсь. Есан вышел, и дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Сонхва остался стоять в прихожей, его взгляд был устремлён в никуда. Он вздохнул и медленно вернулся в гостиную, к забытой на столе записной книжке. Он поднял ее, пальцы скользнули по кожаной обложке. Он открыл её посередине и замер. Там, среди его аккуратных записей, был рисунок. Его лицо. Чёрные чернила, резкие штрихи, почти болезненно точные. Он лежал на кровати, лицо в смотрящее вверх, сползшая кофта с ключиц. — Конченый ублюдок… Но его взгляд прилип к рисунку, как муха к паутине. Каждый штрих, каждая тень — всё было продумано до мелочей. Тонкие брови, слегка сведённые к переносице, полуоткрытые губы, будто застывшие между стоном и проклятием. Даже складки простыни, обвивающие его тело, выглядели так, словно Хонджун провёл над ними часы, вместо того чтобы набросать их за несколько минут. Сонхва провёл пальцем по бумаге, ощущая лёгкую шероховатость чернил. Он вспомнил их первую встречу. Тот день, когда Ким впервые вошёл в его кабинет, притворившись пациентом. Он тогда говорил о музыке, о рисовании — его голос звучал почти искренне, когда он рассказывал о том, как пишет мелодии по ночам, как заполняет альбомы набросками. Значит, хоть в этом он не врал. Пак резко захлопнул тетрадь и швырнул её на стол.