На самом дне

Юнхо сидел за обеденным столом, слыша сквозь пелену монотонный разговор. Он уставился в стол, замерев с вилкой. — Чон Юнхо! — в третий раз крикнула мать. Он перевёл на нее внимание, ловя мельком сердитый взгляд отца во главе стола. Возле него стояла служанка, наполняя опустевший стакан водой. — Да, мама? — Чон медленно поднял глаза, откладывая столовый прибор. Его мать — женщина с безупречной осанкой и холодными глазами — сжала губы. — Я спрашиваю, когда ты наконец примешь предложение от семьи Ким. — Я ещё не решил. — Чон почувствовал, как его пальцы непроизвольно сжали салфетку. — Не решил? — Его отец, высокий мужчина с седеющими висками, ударил кулаком по столу. Фужеры задрожали. — Тебе дали шанс войти в одну из самых влиятельных семей в стране, а ты «не решил»? Юнхо опустил взгляд на тарелку, где еда уже остыла. Тишина повисла над столом. Даже служанка замерла, боясь пошевелиться. — Я подумаю. Он медленно поднял глаза, встречая взгляд отца. В его глазах читалось не просто раздражение — а разочарование. — Подумаешь? — отец откинулся на спинку стула, его пальцы постукивали по ручкам. — Ты уже месяц думаешь. Мать аккуратно положила вилку, её губы поджались в тонкую линию. — Юнхо, — её голос был тихим, но каждое слово резало, как лезвие. — А Ли Чжинри? Юнхо замер. — Точно, — сказал отец, указывая ножом для масла на него, — доложи обстановку. Семья Ли пожаловалась на громкие звуки вне заведения, всех гостей это побеспокоило. Он почувствовал, как его ладони моментально покрываются холодным потом в материале перчаток. Вилка в его пальцах дрогнула, издав тихий звон о фарфоровую тарелку. Ли Чжинри. Его разум лихорадочно прокручивал события той ночи. Крыша. Холодный ветер. Приказ охранять Чжинри во время встречи. Он помнил, как заметил силуэт на соседней крыше — крупного мужчину в кепке и маске, прильнувшего к биноклю. Помнил, как бесшумно подкрался, как холодная сталь пистолета уперлась в висок незнакомца. Голос. Грубоватый, с насмешливыми нотками. Чон сжал кулаки под столом, когда в памяти всплыло лицо, которое он увидел, сорвав маску. — Юнхо? — голос матери вернул его в реальность. Он резко поднял голову, замечая, как родители переглядываются. — Всё прошло без происшествий, — выдавил он, чувствуя, как слова застревают в горле. Отец прищурился, медленно отрезая кусок мяса. — Без происшествий? — он положил нож и вилку, скрестив руки. — Тогда почему мне сообщили о перестрелке? — Была попытка слежки, но я устранил угрозу. — Значит, он мертв? — Отец поднял бровь. — Нет. Он сбежал. Отец медленно поднял голову, его пальцы сложились в замок. — Ты упустил его. Это не был вопрос. — Он прыгнул с крыши. Я не смог его догнать. — Юнхо безразлично копался вилкой в мясе. Отец ударил кулаком по столу так, что тарелки подпрыгнули. — Ты упустил его! — его голос прогремел, как гром. — Ты знаешь, что это значит? Он видел тебя! Он видел Чжинри! — Он не видел меня. Я был в маске. — А Чжинри? — в голосе матери прозвучала паника. — Она в безопасности. Отец резко встал, его стул с грохотом упал назад. — Это не просто какая-то уличная шпана! Если он следил за Чжинри, значит, он знает, кто она! Юнхо поднял глаза, встречая взгляд отца. — Я найду его. — Ты уже должен был это сделать! — отец схватил бокал и швырнул его в стену мимо головы. Хрусталь разлетелся на тысячи осколков. Служанка вздрогнула и бросилась за совком и веником. Чон медленно встал, поправляя перчатки. — Спасибо за еду, — он проигнорировал злые взгляды, отвернувшись. Он вышел из столовой, оставив за собой гнетущую тишину. Его шаги эхом раздавались по мраморному полу коридора. Он чувствовал, как каждый мускул в его теле напряжен до предела, но лицо оставалось бесстрастным. Он вышел из особняка родителей, садясь в машину. Юнхо резко завёл двигатель, его пальцы сжали руль до хруста в суставах. Он не мог оставаться там ни секунды дольше — этот дом, эти люди, их ожидания душили его, как удавка. Машина рванула с места, шины взвизгнули по асфальту. Он не знал, куда едет, но знал, что должен уехать подальше. Ему срочно нужно было остудить пыл. Чон ехал без цели, пока городские огни не сменились тусклыми фонарями рабочих кварталов. Дороги сузились, асфальт потрескался, и в воздухе повис запах дешевого фастфуда и выхлопных газов. Он свернул в переулок, где неоновые вывески бара мигали, словно предупреждая приличных людей держаться подальше. Машину он припарковал в темном углу, подальше от уличных фонарей. Перед входом в бар курила компания подвыпивших мужчин, но их разговоры стихли, когда Юнхо прошел мимо. Его черное пальто, идеально сидящий костюм и холодный взгляд выдавали в нем чужака — человека из другого мира. Дверь скрипнула, впуская его внутрь. Бар был полупустым: несколько завсегдатаев у стойки, пара в углу, слишком занятая друг другом, и бармен с татуировками на шее, лениво вытиравший бокалы. — Виски. Без льда, — сказал он официантке, которая тут же подошла к нему. Девушка — рыжеволосая, с ярким макияжем и слишком короткой юбкой. Она замерла, рассматривая его. Ее глаза скользнули по его дорогому костюму, остановившись на лице. — Один? — спросила она, наклоняясь так, что декольте стало еще заметнее. Юнхо медленно поднял взгляд, изучая ее. Она была привлекательна вульгарной красотой. То, что нужно, чтобы забыться. — Пока да, — ответил он, доставая пачку денег. Девушка улыбнулась, ее пальцы коснулись его руки, когда она взяла купюру. — Я Ынджу. Могу составить тебе компанию, если хочешь. Он не ответил, но когда она принесла виски, то осталась сидеть напротив. Она болтала о чем-то — о работе, о музыке, но он почти не слушал. Его пальцы сжимали стакан, а мысли возвращались к отцу, к его ярости, к тому, как он чуть не разбил бокал у него над головой. — Ты такой молчаливый, — надула губы девушка, перебирая соломинку в своем коктейле. — Или просто не в настроении разговаривать? Юнхо допил виски и поставил стакан на стол. — Не в настроении. Её нога под столом коснулась его. — Может, тогда сменим обстановку? — она наклонилась ближе, и ее сладкие, дешевые духи ударили ему в нос. — Куда? — Рядом есть отель. Чистенько, недорого. Он кивнул, бросив на стол еще пару купюр, и встал. Отель оказался тем, чего можно было ожидать. Выцветшие обои, скрипучие полы и запах освежителя воздуха, который не мог перебить годами въевшийся табак. Ынджу закрыла за ними дверь и сразу же прижалась к нему, пытаясь поцеловать. Но Юнхо отвернулся, его руки схватили ее за бедра и резко посадили на край кровати. — Эй, полегче, — засмеялась она, но в ее глазах мелькнуло удивление. Девушка прижалась губами к его подбородку, выстраивая дорожку поцелуев к воротнику рубашки, которую она расстегивала, спускаясь вниз. Чон стоял неподвижно, позволяя ей действовать, но его мысли были далеко. Он смотрел в потолок, чувствуя, как её губы скользят по шее, как пальцы вытягивают пуговицы. — Ты такой напряжённый, — прошептала она, касаясь его груди. — Расслабься… Она спустилась на колени перед ним, как перед богом, расстегивая молнию на брюках. Юнхо замер, его пальцы вцепились в её волосы, когда она взяла его в рот. Но даже сейчас, когда её язык скользил по нему, он чувствовал лишь пустоту. Он ощутил, как в кармане пиджака завибрировал телефон. Это был Минги, спрашивающий, когда в его ювелирную мастерскую можно прийти. Чон уставился на его контакт, не отрывая девушку от процесса. Его пальцы сжали телефон так, что экран чуть не треснул. Губы Ынджу продолжали работать, но все его внимание было приковано к сообщению. «Эй, когда тебя можно застать в мастерской? Хочу посмотреть, как ты работаешь». Простое. Обыденное. Как будто Сон не был тем самым человеком с крыши — тем, кто следил за Чжинри, тем, кого Юнхо должен был убить. Его большой палец завис над экраном. «В пятницу после 18:00. Для чего?». Чон ощутил, как его тело напряглось, несмотря на ласки девушки. Пальцы, сжимающие телефон, дрогнули. Он не знает, что это он. Мысль пронеслась в голове, острая и ледяная. Он не знает, что он был тем, кто приставил пистолет к его виску. Ынджу отстранилась, заметив его напряжение. — Тебе не нравится? — спросила она, облизывая губы. Мужчина не ответил. Его взгляд был прикован к экрану, где уже появился ответ: «Просто скучаю! Хочу посмотреть на твои рукотворные шедевры, прям как в детстве». — Эй, — она потянула его за ремень, пытаясь вернуть внимание. — Может, перейдем к делу? Он резко встряхнулся. Его пальцы набрали ответ: «Приходи. Но не задерживайся.» Коротко. Сухо. Как будто он не знал, что этот человек — угроза. Как будто он не должен был убить его вчера. Девушка уже залезла на кровать, скинув лифчик и закидывая ногу на край. — Ну что, красавчик? — она провела рукой по своему телу, приглашая. Юнхо медленно поднял глаза на девушку, его лицо оставалось бесстрастным. Внутри бушевал хаос, но внешне он был холоден, как лед. — Одевайся, — сказал он, застегивая брюки. Ынджу замерла, ее губы приоткрылись от удивления. — Что? — Я ухожу. — Он достал из кармана пачку купюр и бросил на кровать. — Это за твое время. — Но мы же еще ничего не… — она не успела договорить, как он уже повернулся к двери. Дверь захлопнулась за ним, оставив её одну в номере с деньгами и недоумением. Юнхо вышел на улицу, глубоко вдохнув холодный ночной воздух. Его разум был переполнен. Минги, Чжинри, отец… Все смешалось в клубок, который душил его изнутри. Он сел в машину, резко завел двигатель. В пятницу. Он увидит Минги снова. Он должен устранить его.

***

Есан шёл за Чонхо по заснеженной тропинке, его шаги едва поспевали за широкими плечами. Снежинки таяли в каштановых волосах, и Кан не мог оторвать взгляда от этого. Ему казалось, будто он наблюдает за чем-то волшебным, нереальным. Всего день назад они сидели в оранжерее, и Чонхо прижимал его ладонь к своему сердцу. А теперь он резко выдернул его из дома, бросив лишь короткое: «Нам нужно поговорить». Он не спрашивал. Просто пошёл за ним, как за магнитом. Чхве остановился перед массивной дверью штаба, вводя код. Его профиль в свете лампочки казался резким, почти скульптурным — твёрдый подбородок, губы, сжатые в тонкую линию. — Минги в опасности, — наконец сказал он, толкая дверь. Есан замер на пороге. — Что? — Его раскрыли. Теперь они знают его в лицо. Слова падали, как удары. Он почувствовал, как холод пробежал по спине. — Кто… они? Чонхо не ответил сразу. Он провёл его внутрь, где тепло сразу обволокло их, растопив снежинки на одежде. — Люди, которые, вероятнее всего, замешаны в твоем покушении. Он остановился посреди комнаты, повернувшись к Есану. Его глаза, обычно такие тёплые, сейчас были твёрдыми, как сталь. — Ты помнишь, как просил научить тебя стрелять? — Чхве снял пальто, вешая его на крючок. Кан потупил взгляд. — Да. — Тогда идём. Чонхо провёл Есана по длинному коридору штаба, их шаги глухо отдавались на бетонном полу. Свет автоматически загорался перед ними, выхватывая из темноты тяжёлые металлические двери. За одной такой дверью открылся просторный тир — длинные коридоры с мишенями, стеллажи с оружием, запах металла и пороха. Блондин замер на пороге, чувствуя, как сердце учащённо забилось. — Ты серьёзно… — Абсолютно, — Чонхо прошёл к стеллажу, его пальцы скользнули по стволам, выбирая пистолет. — Но ты ведь сказал, что научишь меня тогда, когда сеансы у психотерапевта дадут свои плоды… — нервно сказал Кан. Он повернулся к Есану, держа в руках компактный пистолет. Его взгляд был непроницаемым, но в глубине глаз читалась тревога, будто он сам не до конца уверен в правильности этого решения. — Ситуация нас торопит, — сказал он тихо. — Сейчас тебе может понадобиться это умение. Есан почувствовал, как ладони становятся влажными. Он не боялся оружия, но боялся того, что оно значило. Чхве подошёл к нему, убирая его волосы за уши, чтобы надеть наушники и нажать на кнопку, для того чтобы он его слышал. Он подошел вплотную, его грудь почти касалась спины Кана. Тепло от его тела пробивалось сквозь ткань, и он почувствовал, как по коже пробежали мурашки. — Ноги на ширине плеч, — сказал Чонхо, его голос, приглушенный наушниками, звучал низко и бархатисто. Есан кивнул, расставляя ноги, но его внимание было приковано к ладоням, которые легли на его бедра, корректируя стойку. Пальцы слегка сжали его кости, уверенно направляя. — Не зажимайся. Расслабь колени, — он провел руками выше, к талии, и Кан едва сдержал вздох. Затем Чонхо взял пистолет и вложил его в его дрожащие пальцы. — Левая рука поддерживает, правая держит рукоять. Большой палец здесь, — его пальцы обхватили ладони, медленно смыкая их вокруг оружия. Есан почувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Мужчина стоял так близко, что каждый его вдох ощущался спиной — ровный, спокойный, в отличие от его собственного прерывистого дыхания. — Сфокусируйся на верхней грани целика, — Чонхо поднял их сцепленные руки. Кан замер, словно парализованный. Если бы он повернулся сейчас, их лица оказались бы в сантиметрах друг от друга… — Сосредоточься, — прошептал он, будто читая его мысли. Он кивнул, сглотнув. Почувствовал, как рука опускается на плечо, выравнивая его. — Плавно нажимай на курок. Есан сжал пальцы. Выстрел. Отдача врезалась в ладони, заставив его вздрогнуть. Пуля пробила мишень левее центра. — Неплохо, — он слегка сжал его плечо. — Теперь сам. Он отошёл на шаг, и Есан вдруг почувствовал холод там, где секунду назад было тепло. Он вдохнул, снова поднял пистолет. Без Чонхо оружие казалось тяжелее, чужим. Он прицелился, задержал дыхание… Промах. — Ты сжимаешь руку перед выстрелом, — заметил Чхве. — Не бойся отдачи. Он кивнул, пробуя снова. На третий раз пуля попала в край мишени. — Не торопись, — Чонхо приблизился сзади, снова обхватывая его руки своими. Тишина повисла между ними, густая и напряжённая. Кан не отводил взгляда, чувствуя, как его ладонь нагревается в чужой руке. — Я не хочу, чтобы ты стрелял в кого-то, — наконец сказал он, его голос стал тише. — Но если это будет вопрос жизни… — Я понимаю, — твердо перебил его Есан. Они стояли так ещё мгновение, затем Чонхо осторожно отпустил его руку. — Ещё несколько выстрелов, — предложил он. — Потом отдохнём. Есан кивнул, снова поднял пистолет. Теперь его движения были увереннее, но внутри всё ещё бушевали эмоции. Он сделал ещё несколько выстрелов, постепенно привыкая к весу оружия в руках, к его отдаче, к резкому звуку, который глушили наушники. Чонхо стоял в полумраке тира, его руки были скрещены на груди, а взгляд прикован к нему. Каждый жест, каждое движение того, казалось, отпечатывались в его сознании, вызывая смесь восхищения и щемящей грусти. Есан выглядел одновременно хрупким и решительным. Его тонкие пальцы, обычно такие нежные на клавишах рояля, теперь неуверенно сжимали рукоять пистолета. Казалось, само оружие противилось ему, чуждое, грубое, не подходящее для этих изящных рук. И всё же… Он наблюдал, как Кан морщит лоб, сосредоточенно прицеливаясь. Как его губы слегка приоткрываются на выдохе перед выстрелом. Как ресницы, такие длинные и тёмные, трепещут от неожиданной отдачи. Он прекрасен. И в этом была какая-то трагедия. Потому что этот человек, с его умом, с его ранимостью, с его редкими, такими искренними улыбками, не должен был держать в руках смерть. Не должен был учиться защищаться от мира, который был слишком жесток. Ему хотелось заслонить Есана от всего. От опасности, от страха, даже от этого холодного металла в его руках. Но он не мог. Чхве видел, как он морщится после очередного выстрела, как его плечи напрягаются в ожидании отдачи. И вместе с этим он замечал нечто новое — тень решимости в обычно таких мягких глазах. Это заставляло его сердце биться чаще. Потому что даже сейчас, даже с оружием в руках, он оставался собой. Не ожесточался, не злился. Просто учился. Как ребёнок, осваивающий что-то неизвестное, но необходимое. И в этом была его сила. Каково это — целовать эти пальцы после выстрелов? Смывать с них запах пороха, ощущать под своими губами дрожь от непривычного напряжения. Есан опустил пистолет, сняв наушники. Его уши звенели от выстрелов, а пальцы переставали дрожать от привыкания. — Думаю, на сегодня хватит, — сказал он, поворачиваясь к Чонхо. Тот кивнул, подходя ближе. — Ты хорошо справился, — отметил он, забирая оружие. Кан усмехнулся, потирая розоватые ладони. — «Хорошо» это громко сказано, — он показал на мишень, где лишь несколько выстрелов были близки к центру. — Для первого раза более чем. — Он убрал пистолет в сейф. — Надеюсь это мне не понадобится. — Я тоже, — Чонхо вздохнул. — Но мир редко спрашивает, чего мы хотим. Есан наблюдал, как он запирает оружие, и вдруг осознал, насколько естественно тот обращается с ним. Будто это продолжение его самого. — Ты… часто этим занимаешься? — осторожно спросил он. Чхве замолчал на мгновение, затем повернулся к нему. — Чаще, чем хотелось бы. Ответ был уклончивым, но он не стал давить. Тир остался позади, и они снова оказались в коридорах штаба. Теперь, когда адреналин начал спадать, Есан почувствовал усталость. Его руки болели, а в ушах всё ещё стоял лёгкий звон. — Ты в порядке? — Чонхо остановился, изучая его лицо. Есан кивнул, но тут же зевнул. — Просто… неожиданно устал. — Пойдём, я отвезу тебя. — Он мягко коснулся его плеча. Кан хотел возразить, что может сам, но сил не было даже на это. Он просто позволил вести себя к выходу, чувствуя, как тот крепко держит его за руку, словно боясь, что он упадёт. Машина ждала их у входа. Тёплый салон, мягкие сиденья. Есан едва не уснул, едва устроившись на пассажирском месте. Чонхо завёл двигатель, но перед тем как тронуться, повернулся к нему. — Спасибо, — сказал он тихо. Есан нахмурился. — За что? — За то, что попробовал. Эти слова, такие простые, задели что-то глубоко внутри. Есан почувствовал, как комок подступает к горлу. Он хотел ответить, но вместо этого просто кивнул, отворачиваясь к окну. Снег за окном машины медленно таял, превращаясь в мокрые капли на стекле. Он наблюдал за ними, чувствуя, как усталость накрывает его с головой. Глаза слипались, тело становилось тяжелым, но в груди всё ещё теплилось ощущение —страх и что-то похожее на гордость. Кан скользнул взглядом на лежащую ладонь на коробке передач. В голове его что-то щелкнуло, что заставило положить свою ладонь сверху. Чонхо вздрогнул от неожиданного прикосновения, его пальцы слегка дрогнули под ладонью. Он бросил быстрый взгляд в его сторону, но Есан уже отвернулся к окну, словно стесняясь своего порыва. Тепло его кожи проникало сквозь его, и Чхве почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он осторожно приподнял пальцы, смыкаясь с его пальцами, и услышал тихий вздох в ответ. Есан просто держался за него, как за якорь в бурном море. В этот момент он понял. Даже если мир вокруг рухнет, здесь, в этих руках, он будет в безопасности. — Прости, что втянул тебя в это. — Ты ничего не делал против моей воли. — Есан свел брови. — Но теперь ты в опасности. — Я и так уже был в опасности, — он усмехнулся. Чонхо крепче сжал его пальцы, его взгляд стал тёмным, почти виноватым. — Это другое. Теперь они знают, что ты связан со мной. Кан повернулся к нему, его глаза в полумраке салона казались глубже, серьёзнее. — Рано или поздно это все равно произошло бы со мной, независимо от тебя. Ты же сам понимаешь какими опасными вещами я занимаюсь под маской анонимности. Осознание, что их жизни уже переплелись, несмотря на все риски. Машина остановилась у дома Чонхо. Он выключил двигатель, но не отпустил его руку. — Останешься у меня ненадолго? — спросил он тихо. — Если только на несколько часиков, — ответил он так же тихо. Чхве кивнул, и в его глазах мелькнуло облегчение. Они вошли в дом, и Есан сразу почувствовал, как напряжение последних часов начинает отпускать. Тепло, знакомые запахи, тишина — всё это было так далеко от холодного тира, от выстрелов, от опасности. Он провёл его в кабинет. Кан впервые заметил у окна старинный виниловый проигрыватель, который хозяин редко использовал, но берег как реликвию. Чонхо сел за стол, ища нужные документы. И тогда он заметил, как Есан украдкой смотрит на проигрыватель. — Хочешь послушать? — спросил он, слегка наклонив голову в сторону аппарата. Он отложил мрачные бумажки с фотографиями обратно на стол. Кан кивнул, и он встал, подойдя к виниловой полке. Его пальцы скользнули по обложкам пластинок, выбирая что-то подходящее. — Что это будет? — блондин приподнялся с дивана, заинтересованный. — Что-нибудь спокойное, — Чхве достал пластинку в тёмном конверте, осторожно извлёк её и поставил на проигрыватель. Игла коснулась винила, и первые ноты фортепиано разлились по комнате — медленные, тягучие, словно капли дождя по стеклу. Есан замер, узнавая мелодию. — Шопен? — Ноктюрн номер тринадцать до минор, — подтвердил Чонхо, возвращаясь к нему. Музыка заполнила пространство, обволакивая их, смывая остатки напряжения. Есан закрыл глаза, позволяя нотам проникать внутрь, растворяться в крови. — Ты играл его? — спросил Чхве, наблюдая, как его пальцы непроизвольно двигаются в воздухе, повторяя движения по невидимым клавишам. — Да, — прошептал он. — Но давно. Чонхо улыбнулся, откладывая конверт на тумбу. — А танцевать под него пробовал? Есан открыл глаза, смущённо фыркнув. — Я не умею танцевать. — Никогда не поздно научиться, — он протянул ему руку. Кан затупил, его взгляд перебегал от ладони к его лицу, ища подвох. Но там была лишь мягкая уверенность. — Я же сказал, не умею, — повторил он, но всё же взял его руку. Шатен легко поднял его с дивана, подтянув ближе. — Это вальс. Три шага — раз, два, три. Вот и всё. Есан почувствовал, как ладонь Чонхо ложится на его талию, тёплая и уверенная. Его собственные пальцы неуверенно сомкнулись на плече, а вторая рука осталась в его — крепко, но нежно. — Просто следуй за мной, — прошептал Чхве, и они начали двигаться. Первые шаги были неуверенными. Кан наступил на его ногу, смущённо зашипев. — Раз, два, три… — он считал вполголоса, и Есан постепенно улавливал ритм. Они медленно кружились в центре кабинета, освещённые золотистым светом ламп. Ноктюрн лился вокруг, и Кан вдруг осознал, как близко их лица. На расстоянии вдоха. Чонхо вёл его уверенно, но без давления, позволяя ему ошибаться, подхватывая, когда тот терял равновесие. — Видишь, не так сложно, — улыбнулся он, и Есан почувствовал, как его щёки вспыхивают. Они медленно кружились под звуки, их тени сливались на стенах кабинета. Есан чувствовал, как сердце бьётся чаще. — Ты учился танцевать? — спросил он, стараясь не сбиться с шага. Чхве кивнул, его пальцы слегка сжали талию. — Мама настаивала. Говорила, что каждый джентльмен должен уметь вальсировать. Он представил маленького Чонхо, старательно повторяющего движения под присмотром элегантной женщины. — Она была права, — улыбнулся он. — Я рад, что ты здесь. — Чонхо посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то невысказанное. Эти простые слова задели что-то глубоко внутри. Кан почувствовал, как его пальцы непроизвольно сжимают чужое плечо. Музыка замедлилась, переходя в тихую, лирическую часть. Их движения тоже стали плавнее, почти невесомыми. — Я тоже, — прошептал он, кладя голову на чужое плечо. Чхве замер на мгновение, ощущая вес головы на своем плече. Его дыхание стало чуть глубже, но он не нарушил последовательность танца, продолжая медленно кружиться с ним под нежные звуки ноктюрна. Они двигались теперь почти на одном дыхании, едва переступая, больше покачиваясь, чем шагая. Ладонь на талии слегка сжалась, притягивая его чуть ближе, пока между ними не осталось и сантиметра. Чонхо чувствовал, как Есан в его руках становится легче, словно он и вправду сделан из воздуха и света. Его тонкие пальцы, его светлые волосы, пахнущие чем-то сладким и тёплым — всё в нём казалось неземным, будто он и впрямь сошёл с небес, случайно задержавшись в этом порочном мире. Кан был как ноктюрн, звучащий сейчас в тишине кабинета — печальный, нежный, полный недосказанности. Он не мог оторвать от него взгляда. Он никогда не видел ничего прекраснее. Музыка лилась вокруг, обволакивая их, стирая границы. Чонхо ощутил, как его сердце бьётся в унисон. Его губы коснулись виска у родимого пятна — лёгкое, едва ощутимое прикосновение, словно он боялся, что тот рассыплется от более сильного напора. — Музыка заканчивается, — прошептал Чхве, но не отпускал его. Есан почувствовал, как его пульс ударил прямо у шеи, когда губы коснулись его виска. Тепло разлилось по всему телу, смешавшись с дрожью от волнения. Музыка, кажется, вовсе исчезла, растворившись в гуле крови в ушах. И правда, ноктюрн подходил к концу, последние ноты таяли в воздухе. Но они всё ещё стояли, прижавшись друг к другу, будто боялись, что если отпустят, это окажется сном. Он медленно поднял голову, их взгляды встретились. В глазах Чонхо читалась нежность, но и вопрос. Он видел, как зрачки его расширились. Неожиданная мысль пронеслась в голове, но губы уже приняли решение сами. Кан осторожно приподнялся, его пальцы вцепились в плечо чуть сильнее, будто ища опору. Он видел, как ресницы Чхве дрогнули, когда он приблизился, как его собственное дыхание смешалось с его. Он остановился в сантиметре, дав ему последний шанс отстраниться. Но он не отстранился. Это был не поцелуй даже — скорее, робкое прикосновение, вопрос, брошенный в тишину между ними. Он длился всего мгновение, но Есану показалось, что время остановилось. Чонхо замер, словно не веря происходящему. Кан тут же отпрянул, глаза широко раскрыты, губы дрожали. В голове пронеслось ужасное. Он всё испортил Но прежде чем паника успела охватить его полностью, Чонхо мягко притянул его обратно. — Не убегай, — прошептал он, и в его голосе была такая нежность, что Есан почувствовал, как что-то щемяще сжимается в груди. И тогда Чхве сам наклонился, закрывая расстояние между ними, и на этот раз поцелуй был уже не вопросом, а ответом — тёплым, уверенным, но таким же бережным. Кан почувствовал, как мир сузился до точки соприкосновения их губ. Всё остальное — звуки, время, пространство — перестало существовать. Он ощущал лишь тепло, его дыхание, лёгкий дрожащий выдох, когда их губы встретились. Есан не умел целоваться. Это было очевидно по его неуверенным движениям, по тому, как он замер, словно боясь сделать что-то не так. Но Чонхо не торопился, не требовал большего. Его губы двигались медленно, мягко, словно давая время привыкнуть, понять, что это не страшно. Кан закрыл глаза, его пальцы вцепились в чужую рубашку. Дверь кабинета распахнулась с резким скрипом, и в проеме возникла высокая фигура. — Неужели я непонятно изъяснился в прошлый раз! — раздался грубый, привыкший к повиновению голос. Есан в ужасе отпрянул, его губы дрогнули, а глаза расширились от испуга. Он инстинктивно шагнул назад, спрятавшись за Чонхо, как будто тот мог его защитить не только от опасности, но и от этого внезапного стыда. В дверях стоял мужчина — высокий, с холодными проницательными глазами, очень похожий внешне на Чонхо и с той же аристократичной осанкой, но без тепла, которое было в каждом движении мужчины рядом. Его взгляд скользнул по Есану, затем перешёл на Чонхо, и в его глазах мелькнуло что-то между раздражением и насмешкой. — О, — он протянул этот звук, медленно складывая руки на груди. — Кажется, я прервал нечто важное. Чхве, обычно такой сдержанный, резко выпрямился, его тело буквально заслонило блондина. — Ты мог постучаться. Старший брат усмехнулся, его глаза снова скользнули к Есану, который, казалось, готов был провалиться сквозь землю. — И кто у нас тут? — он сделал шаг вперёд, но Чонхо тут же преградил ему путь. — Уходи, — прошипел он. Брат замер, его брови поползли вверх. — Ого, — он фальшиво улыбнулся. — Такой горячий приём. А я-то пришёл по делу. — Тогда выйдем из кабинета и поговорим наедине. В воздухе повисло напряжённое молчание. Брат явно наслаждался моментом, наблюдая, как какой-то мужчина съёживается за спиной младшего. Есан чувствовал, как его сердце бешено колотится, а ладони становятся влажными. Он не мог поднять глаза, ощущая на себе тяжелый, оценивающий взгляд. Казалось, тот видел его насквозь. Всю его неуверенность, весь стыд, всю ту неловкость, которая сейчас сжигала его изнутри. — Я жду, — брат наконец развернулся к двери. Дверь закрылась с тихим щелчком, но напряжение в комнате не исчезло. Как только мужчина исчез, Кан резко выдохнул, словно его легкие наконец-то наполнились воздухом. — Прости, — прошептал он, отступая назад. — Я… Мне нужно идти. Чонхо быстро повернулся к нему, его лицо сохраняло спокойствие, но в глазах читалась тревога. — Есан, подожди. — Нет, все в порядке, — он поспешно поднял свою сумку, избегая взгляда. — Я и так задержался. Минги, наверное, уже волнуется. Чхве мягко, но твердо взял его за запястье, не давая ему убежать. Его пальцы были теплыми и уверенными, но не сдавливали, просто удерживали, словно боялись, что если отпустят, он опять не увидит его. — Подожди здесь, — он притянул его ближе, опустив голову, чтобы поймать его опущенный взгляд. — Пожалуйста. Пальцы были тёплыми и чуть дрожали — единственная утечка эмоций сквозь обычно безупречный контроль. — Я не хочу, чтобы ты уходил вот так. Испуганным. — Я не напуган, — прошептал Кан, но его голос дрогнул, выдавая ложь. Чонхо медленно поднял руки, его пальцы нежно коснулись щек, приподнимая его лицо. Глаза Есана были широко раскрыты, в них читалась тревожность. — Подожди меня, — повторил он тихо, наклоняясь. Он замер, чувствуя, как губы Чонхо касаются его лба. — Я вернусь. Этот поцелуй длился всего секунду. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Чонхо отпустил его, но перед тем как выйти, еще раз обернулся. Его взгляд был твердым, почти оберегающим. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, оставив Есана одного среди внезапно ставшего чужим кабинета. Он медленно опустился в ближайшее кресло, его пальцы вцепились в подлокотники, словно ища опору. За дверью послышались приглушенные голоса. Сначала спокойные, затем все более резкие. Кан не различал слов, но тон незнакомого мужчины заставлял его съеживаться. Старший брат стоял посреди зала, его осанка была безупречной, но в глазах бушевала буря. Его пальцы сжимали дорогой портфель так, что костяшки побелели. — Ты совсем потерял голову? — его голос был низким, но каждое слово резало, как лезвие. — Хансоль был ключевым человеком в нашем бизнесе в Чеджу! А ты просто… отстранил его? Без консультации со мной? Чонхо стоял напротив, его лицо было каменным, но в глазах читалось холодное напряжение. — Он воровал. — Все воруют! — он резко швырнул портфель на комод. — Но не все приносят столько прибыли! — Он переступал границы, — голос оставался ровным, но в нем появилась сталь. — Деньги это одно. Но он начал запутывать следы, подставляя семью. Брат засмеялся — резко, без тепла. — О, конечно. Наш маленький праведник. — Он сделал шаг ближе, его глаза сузились. — И что это за спектакль в кабинете? Ты теперь и с мужчинами развлекаешься? — Это не твоё дело. — Не моё дело? — брат фальшиво улыбнулся. — Наш отец, будь он жив, сгорел бы со стыда. — Отец уважал выбор других. — Выбор? — он рассмеялся. — Это что, твой «выбор»? Превратиться в позор семьи? Чонхо молчал, но его взгляд стал ледяным. — Ты закончил? — Нет, не закончил! — он резко ткнул пальцем в сторону кабинета. — Этот… Ты вообще понимаешь, что делаешь? Ты — наследник. А вместо того чтобы жениться, продолжить род, ты лебезишь перед… этим женоподобным мужчиной. — Если ты пришёл обсудить бизнес — мы обсудили. Моя личная жизнь тебя не касается. Брат замер, его лицо исказилось от ярости. Он сделал шаг вперёд, сжимая кулаки, но Чонхо даже не дрогнул, встречая его взгляд с холодным спокойствием. — Ты смотри, — прошипел старший, — как бы твои увлечения не стали проблемой для всей семьи. Он резко развернулся и направился к выходу, его шаги гулко отдавались по паркету. Дверь захлопнулась с такой силой, что дрогнули стены. Чонхо остался стоять посреди зала, его дыхание было ровным, но внутри всё кипело. Он сжал кулаки, чувствуя, как гнев медленно остывает, сменяясь холодной решимостью. Ему нужно было вернуться к Есану. Когда он снова вошёл в кабинет, его сердце сжалось. Кан сидел на краю кресла, склонившись, его пальцы судорожно сжимали край свитера. Он поднял голову при звуке открывающейся двери, и в его глазах читалась такая потерянность, что Чонхо почувствовал, как что-то острое вонзается ему в грудь. — Он ушёл, — сказал он тихо, подходя ближе. — Твой брат? — Есан кивнул, его губы дрогнули в попытке улыбнуться, но получилось лишь жалкое подобие. Чонхо медленно опустился перед ним на колени, его руки легли на чужие колени, осторожно, давая тому возможность отстраниться. — Да. — Он… — Кан замолчал, его взгляд упал на руки. — Он не одобряет. Это было не вопросом, а констатацией факта. Чонхо видел, как он съёживается под тяжестью этих слов, будто физически ощущая их удар. — Его мнение не имеет значения, — твёрдо сказал он. — Но он твой брат. — И это не даёт ему права решать за меня, — Чхве сжал его колени, словно пытаясь передать свою уверенность через прикосновение. Тишина повисла между ними. Есан медленно выдохнул, его пальцы разжали край свитера, дрожащие кончики коснулись густых каштановых волос. — Я не хочу быть причиной раздора в твоей семье, — прошептал он. — Он ненавидит всё, что не может контролировать, — тихо сказал Чхве. — Но это его проблема, не твоя. Есан смотрел на него, его пальцы все еще дрожали, но теперь в них появилась какая-то неуверенная решимость. Он медленно провел ладонью по темным волосам, словно проверяя, что он реальный, что все это не сон. — Ты уверен? — спросил он тихо, почти беззвучно. Чонхо поймал его руку, прижал ладонь к своей щеке. Его кожа была почти горячей. — Я никогда не был так уверен ни в чем. Кан не мог сдержать улыбку, глядя на него. Его пальцы все еще касались его щеки, но теперь в его глазах читалось что-то между нежностью и легкой насмешкой. — Ты… — он покачал головой. — Ты так серьезно выглядишь, когда говоришь такие вещи. Прямо как из какого-то старомодного романа. Чонхо нахмурился, но в уголках его губ дрогнуло подобие улыбки. — Это плохо? — Нет, просто… — Есан фыркнул, отводя руку. — Вальсы, признания в романтичной обстановке, поцелуи под музыку… — А как иначе? — он поднял бровь, но в его глазах мелькнуло веселье. — Ну, я не знаю, — парень развел руками, его голос стал чуть громче, игривее. — Обычные люди просто говорят «давай встречаться» и все. А ты… вальс, виниловые пластинки, поцелуи в лоб… Мужчина у его коленей склонил голову набок, его губы дрогнули. — Ты считаешь меня слишком старомодным? — Я считаю тебя джентльменом, который случайно попал не в тот век, — Есан скрестил руки на груди, но улыбка выдавала его. — Ты даже рубашки застегиваешь до последней пуговицы. Кто так делает? — Люди с хорошим вкусом, — парировал он, но теперь уже улыбался по-настоящему. Есан указал на себя — мешковатый свитер, потертые джинсы, кроссовки, которые явно видели лучшие дни. Его волосы торчали в разные стороны, а под глазами залегли тени хронического недосыпа. — Я же не из твоего мира, — продолжил Кан, ухмыляясь. — Я привык к другим декорациям. Где-то между заваленной пустыми банками из-под энергетиков комнатой и взломанными серверами. Чонхо наконец рассмеялся — низко, тепло, его глаза смягчились. — А что, по-твоему, должен делать человек, который хочет ухаживать за тобой? Присылать тебе вирусные ссылки вместо букетов? Кан фыркнул, когда он заговорил на его языке, но щёки порозовели от этих слов. — Ну, это было бы оригинально, — он скрестил руки, но уголки губ предательски подрагивали. — Хотя, признаю, твой стиль… обаятелен. Чхве улыбнулся, его пальцы осторожно касались его рук. — Тогда, может, я просто спрошу напрямую? — Он поднялся с колен, возвышаясь над сидящим. — Давай встречаться. Тишина. Есан замер, его улыбка медленно таяла, сменяясь чем-то более серьезным. Он смотрел на него, на его открытое лицо, на глаза, в которых не было ни капли насмешки — только искренность. — Ты… серьезно? — прошептал он. — Абсолютно. Есан опустил взгляд, его пальцы снова затеребили край толстовки. — Даже после того, что только что произошло? Твой брат… — Мой брат не имеет к этому никакого отношения, — он мягко перебил его. — Это только между нами. Есан глубоко вдохнул, поднимая глаза. — Ладно, — прошептал он. — Давай попробуем. Чхве просто наклонился и прижал губы ко лбу мужчины — лёгкий, тёплый поцелуй, который говорил больше любых слов. Есан улыбнулся, его пальцы сжали полы чужого пиджака. — Но только без винила и вальсов каждый день, — пробормотал он вставая. — Я не выдержу такой концентрации романтики. Шатен рассмеялся, его грудь вибрировала от смеха. Этот момент был таким хрупким и одновременно наполненным теплом, что казалось, будто время замедлилось. Вокруг них царила тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием винила на проигрывателе. Пластинка давно закончилась, но игла всё ещё скользила по её краю, словно не желая отпускать последние ноты. Чонхо осторожно притянул Есана ближе, обняв его. — Ты уверен, что хочешь связываться с таким, как я? — прошептал Кан, уткнувшись лицом в его плечо. — Ты — лучшее, что со мной случилось за последние годы. Он замер, затем рассмеялся. Тихо, смущённо. — Боже, ты действительно говоришь, как из романа.

***

Сонхва сидел напротив Сана, скрестив руки. Его взгляд был спокойным, но твёрдым. — В курсе, что твои рёбра могли пробить лёгкое? Сан молча кивнул. — И что следующий раз ты можешь не проснуться? — Да похер мне. Старший вздохнул. — Уен все рассказал. — Понятно. — И что ты не собираешься бросать бои. — Не собираюсь. — Сан посмотрел ему прямо в глаза. Пак замер на мгновение, его пальцы сжались на коленях. Врач выглядел уставшим. — Тогда хотя бы скажи мне, зачем тебе это. Деньги? — Деньги. Но помимо них меня держит другое, о чём я говорить не хочу. Сан замолчал. Он не хотел объяснять. Не хотел, чтобы этот человек, который видел его окровавленным и беспомощным, копался в его мотивах. Но Сонхва не отводил взгляда. — Я не буду читать тебе лекции. — Его голос был ровным, без осуждения. — Но если ты продолжишь в том же духе, однажды Уен притащит тебя к моему порогу уже в чёрном мешке. — Он не должен приходить на эти бои. — Ты думаешь, он послушает? — Пак покачал головой. — Он упрямый. И если решит, что должен быть рядом… — Я решу за него как правильнее. Сонхва замер, приоткрыв рот. — Если ты его ранишь… словом или делом, я не оставлю это просто так. Чхве первым отвёл взгляд. — Я не трону его. — Обещаешь? — Обещаю. Пак настороженно кивнул, зачесывая свои волосы назад. — Приходи ко мне, если снова получишь травму. Лучше я, чем подпольный врач, который зашьёт тебя грязной иглой. Если у вас вообще есть врачи. Этот момент между ними был наполнен пониманием. Сан не привык к тому, чтобы кто-то заботился о его благополучии, но в словах Сонхва не было жалости. Только холодный расчёт и что-то, отдалённо напоминающее уважение. — Ладно, — наконец сказал он, откидываясь на подушку. — И ещё кое-что. — Что? — Уен… — психотерапевт колебался, подбирая слова. — Он не такой прочный, как кажется. — Я знаю. — Сан нахмурился. — Нет, ты не знаешь. — Он посмотрел на него прямо. — Он умеет прятать свои трещины. Но если ты его сломаешь… я не смогу его починить. Сан прекрасно знал это. — Он верит, что в тебе есть что-то хорошее. Постарайся его не разочаровать. Дверь в комнату приоткрылась с тихим скрипом, и в проеме появился Уен, осторожно балансируя с тремя кружками в руках. Пар из чая поднимался тонкими струйками, смешиваясь с прохладным воздухом комнаты. — Вы закончили? — спросил он, стараясь звучать беззаботно, но в его голосе проскальзывала натянутость. Сонхва, сидевший на стуле у кровати, лишь поднял бровь, наблюдая, как Чон аккуратно ставит одну кружку перед ним, вторую — на тумбочку рядом с Саном, а третью забирает себе. — Так о чём вы там беседовали? — Уен сделал глоток, прищурившись от горячего чая. — О том, что твой друг — самоубийца, — сухо ответил старший, поднося кружку к губам. — А, ну да, — Чон кивнул, бросая взгляд на пострадавшего. — Это мы уже проходили. Сан хмыкнул, но ничего не сказал. Его взгляд скользнул по лицу Уена, отмечая лёгкие тени под глазами — видимо, тот снова плохо спал. Сонхва сидел, отхлебывая чай, и наблюдал за Уеном краем глаза. Тот, казалось, даже не осознавал, как его движения выдавали с головой. Как он поправлял подушку за спиной, прежде чем тот успевал нахмуриться. Как его пальцы задерживались на секунду дольше, передавая кружку, будто проверяя, не слишком ли она горячая. Как его взгляд постоянно скользил к лицу Сана, словно искал малейшие признаки боли или дискомфорта. Он видел эту картину раньше — Уен, влюблённый до глупости, теряющий всякую осторожность. Но раньше это были мимолётные увлечения, быстро остывающие страсти. А Сан… Сан, холодный и отстраненный, смотрел на Уена так, будто тот был единственным источником тепла в этой комнате. И в этом взгляде было что-то новое. Что-то мягкое. — Ладно, мне пора, — Сонхва встал, отряхивая брюки. — Сан, не умирай до следующего визита. Уен, не давай ему вставать. — Да я его привяжу, если надо! — Чон хлопнул себя по коленям, а лежащий лишь закатил глаза, но… без настоящего раздражения. Пак уже взялся за ручку двери, когда услышал за спиной: — Сонхва. Он обернулся. Сан смотрел на него, и в его глазах была благодарность. — Спасибо. Старший кивнул, улыбка тронула его губы. Да. Сан заразился Уеном. Чон проводил его до двери, где они пару секунд перешептывались. Сан не стал прислушиваться. Он и так догадывался, о чём они говорили. Когда Уен вернулся, он снова устроился на краю кровати, на этот раз ближе. — Ну что, — он вздохнул, — теперь ты официально самый проблемный пациент Сонхва. — Поздравляй, — пробормотал Чхве, отпивая чай. Уен рассмеялся, и в комнате стало теплее.

***

Шампанское искрилось в хрустальных бокалах, отражая мягкий свет ламп. В большом конференц-зале, превращённом на вечер в банкетный зал, царила лёгкая, почти искусственная атмосфера веселья. Врачи, медсёстры, административный персонал — все смешались в шумной толпе, переговариваясь, смеясь, обмениваясь тостами. Сонхва сидел за одним из столов, держа в руках почти пустой бокал. Он не был в настроении для праздника, но отказываться от корпоратива означало привлекать лишнее внимание. — Доктор Пак, вы совсем не пьёте сегодня, — к нему подсела одна из медсестёр, её губы растянулись в кокетливой улыбке. Она наклонилась чуть ближе, чем нужно, и лёгкий аромат её духов смешался с запахом алкоголя. — Я как раз собирался налить себе ещё, — вежливо улыбнулся Сонхва, слегка отстраняясь. — Позвольте мне, — она уже тянулась за бутылкой, её пальцы ненароком коснулись его руки. Пак не успел ответить, как с другой стороны к нему пристроился молодой интерн. — Вы сегодня в центре внимания, — засмеялся он, подвигая свой стул так близко, что их плечи почти соприкоснулись. — Кажется, все просто ищут повод выпить, — сухо заметил Сонхва, но его тонус был ровным, профессионально-дружелюбным. — А вы не против компании? — интерн поднял бокал, его глаза блестели с неприкрытым интересом. Прежде чем Сонхва открыл рот, к их столу подошёл главный врач клиники — Хюн Су. Высокий, с безупречной осанкой и проницательным взглядом, он излучал авторитет. — Наш звёздный психотерапевт, — улыбнулся Су, ставя свой бокал рядом с Сонхва. — Как обычно, невозможно пробиться сквозь толпу твоих поклонников. — Мы же просто коллеги, — мягко парировал он, но почувствовал, как атмосфера за столом стала плотнее. — Вы знаете, доктор Пак, — начал он, наливая вино в его бокал, — я всегда восхищался вашей работой. Особенно с трудными пациентами. Горжусь вами так, будто вы мой сын. — Спасибо, — Пак принял бокал, но не спешил пить. — Выпьем за ваши успехи? — он поднял свой бокал, его улыбка не спадала с лица. Вокруг застучали ложки по бокалам, раздались одобрительные возгласы. Сонхва сделал глоток вина, ощущая его терпкий вкус на языке. Он едва успел опустить бокал, как Хюн Су продолжил, слегка наклонившись к нему. — Кстати, доктор Пак, на следующей неделе у меня запланирована встреча с инвесторами. Они заинтересованы в развитии психиатрического отделения. — Его голос был тихим, почти заговорщическим. — Я хотел бы, чтобы вы сопровождали меня. Ваше мнение как специалиста будет очень ценно. — Конечно, если это необходимо. — Сонхва слегка приподнял бровь, но кивнул. — Отлично! — мужчина похлопал его по плечу, словно заключив сделку. — Думаю, ваше присутствие произведёт впечатление. В этот момент интерн резко вскочил со стула, его лицо внезапно стало озабоченным. — Доктор Су, извините, но мне нужно срочно обсудить с вами кое-что по поводу завтрашнего семинара, — проговорил он, бросая взгляд на Сонхва. — Доктор Пак, вы не уйдёте раньше времени, ведь да? — Не переживайте. — Пак покачал головой, помахивая ладонью, чтобы тот побыстрее ушел. Главврач с лёгкой улыбкой отошёл вместе с интерном, оставив Пака за столом. Он вздохнул и поднялся, решив немного отойти от шума. С бокалом в руке направился к стене, увешанной грамотами и сертификатами клиники. Его взгляд скользил по золотым рамкам, но мысли были далеко. Зачем его присутствие на встрече с инвесторами? Внезапно рядом снова возник интер, уже без главного врача. Он прислонился к стене рядом, слегка касаясь плечом Сонхва. — Вам не нравится корпоратив? — Просто немного устал, — вежливо ответил он, взболтнув бокал. — Вы слишком много работаете, — мужчина улыбнулся, пригубив вино. Он стоял рядом, его поза была расслабленной, но в глазах читалась хитрая искорка. Он слегка наклонился к Сонхва, будто делясь секретом, и его пальцы ненароком коснулись чужого рукава. — Вы знаете, доктор Пак, — начал он, — многие в клинике считают вас загадкой. Сонхва поднял бровь, но не отстранился. — Загадкой? — Да. — Он улыбнулся, его губы растянулись в обаятельной ухмылке. — Вы всегда такой… собранный. Никогда не теряете самообладания. Но я уверен, что под этой холодной маской скрывается что-то интересное. — Вы слишком много фантазируете. — Он фыркнул, отхлебнув вина. — Возможно. Но я хороший наблюдатель. Все же вы не похожи на других здешних сотрудников. Его взгляд скользнул по надменному лицу Пака, задерживаясь на губах, затем снова поднимаясь к глазам. — Я заметил, что вы пьёте вино медленно. Обычно люди на корпоративах хватают всё подряд, а вы смакуете. — Я люблю хорошее белое вино. — Сонхва почувствовал лёгкое напряжение, но сохранил нейтральное выражение лица. Интерн внезапно обнял Пака за талию одной рукой, будто в шутку, и повернул его к окну. — Посмотрите, дождь начался. Как вам повезло, что вы на машине. Пак нахмурился, но повернул голову, следуя жесту. — Да, похоже… В этот момент он почувствовал, как пальцы слегка сжали его бок, а затем медленно скользнули вниз, едва касаясь, прежде чем убраться. — Простите, — мужчина улыбнулся, но в его глазах не было ни капли сожаления. — Кажется, я немного перебрал. Сонхва цыкнул и поднял бокал. Вино показалось чуть более терпким, чем раньше, но он не придал этому значения. И только когда он опустошил бокал, почувствовал, как комната слегка поплыла перед глазами. Головокружение накатило внезапно. Сонхва моргнул, пытаясь сфокусироваться, но края зрения начали темнеть. — Всё в порядке? — интерн наклонился к нему, его голос звучал как будто издалека. — Да, просто… — Пак провёл рукой по лицу, но ощущение только усиливалось. Сердце забилось быстрее. Ладони стали влажными. А потом резкий прилив жара, будто кто-то поджёг его изнутри. — Вам плохо? Давайте я провожу вас в кабинет. — Интерн резко обхватил его за плечи, прижимая к себе и выводя в коридор. Сонхва хотел возразить, но тело не слушалось. Ноги стали ватными, а в висках застучало. Он резко дёрнулся, почувствовав, как пальцы впиваются в его кожу. В глазах плыло, но инстинкт самосохранения кричал громче химического тумана в голове. — Отстань, — он вырвался, оттолкнув мужчину так, что тот споткнулся. — Доктор Пак, вы явно не в себе. Давайте я хотя бы помогу вам до лифта… — Я сказал отвали! Голос прозвучал резко, с непривычной хрипотцой. Его возглас эхом отразился от стен больничного коридора. Каждый шаг давался с трудом. Пол уходил из-под ног, как палуба во время шторма. В ушах звенело, а в груди пылал огонь, разливаясь по венам. Интерн попытался снова подойти, но Сонхва резко развернулся, его глаза, обычно холодные, теперь горели диким блеском. — Подойдёшь ещё раз — сломаю руку. Понял? Мужчина замер, его лицо исказилось от неожиданности. Сонхва не стал ждать ответа. Он толкнул какую-то дверь. Лифт. Нужно дойти до лифта. Он шагал, стиснув зубы. Но стены двигались. Тени в углах шевелились, будто живые. Пак резко нажал кнопку, падая внутрь кабины. — Главный вход, — прошептал он, обращаясь к пустому лифту. Двери закрылись, отрезая его от коридора, от интерна, от этого кошмара.

***

Пространство между мирами — не дом, не улица, не студия, а нечто среднее, затерянное под крышей старого здания. Здесь пахло древесной смолой, масляной краской и пылью, осевшей на балках, как седой иней. Воздух был густым, почти осязаемым, пропитанным терпким ароматом скипидара и чего-то металлического, резкого, как запах крови. Краски. Хонджун сидел на скрипучем деревянном табурете, его спина выгнулась в напряжённой дуге, будто он в любой момент мог сорваться вперёд и врезаться в холст. Босые ноги упирались в пол, покрытый брызгами. Пальцы правой руки сжимали кисть так крепко, что сухожилия на тыльной стороне ладони выступили, как струны. Перед ним — портрет. Не просто изображение. Он. Тот, чьё имя Хонджун не произносит даже в мыслях, потому что слова — это слишком грубо, слишком примитивно для того, что сейчас рождается под его пальцами. Смуглая кожа — смесь умбры и кадмия красного, с лёгкой примесью сиены жжёной, чтобы передать ту едва уловимую теплоту, которая сквозила даже в самых холодных взглядах. Губы — алые, как свежая рана, с лёгким перламутровым бликом от кармина. Кисть скользнула по холсту, оставляя за собой мазок киновари — тонкую алую нить, повторяющую изгиб скулы. Он смешал краску прямо на палитре, приглушённый бордовый, почти чёрный в тенях, но вспыхивающий багрянцем там, где свет падал на кожу. Кровь. Она стекала по щеке, как дорогая тушь по пергаменту, оставляя за собой тёмные, почти фиолетовые следы. Но самое главное — глаза. Ким смешивал на палитре темный цвет, добиваясь той глубины, которая сводила с ума. Он начал прописывать тени. Зрачки расширились, стали глубже, почти бездонными, а в уголках запеклись тонкие алые прожилки — не усталость, нет, что-то более интимное, более опасное. Холст огромен, почти в человеческий рост. И это не случайно. Он должен был быть именно таким: чтобы можно было встать перед ним и ощутить, как эти глаза следят за тобой из любого угла комнаты. Хонджун встал, отбросил кисть в банку с растворителем и схватил мастихин. Лезвие блеснуло в тусклом свете лампы, когда он нанёс густую краску на холст — белила, смешанные с капелькой охры, чтобы создать блик на нижней губе. Он отошёл на шаг, вытирая руки о заляпанные краской джинсы. Пальцы потянулись за сигаретой, он зажал её между зубами, но не закурил. Вместо этого он взял ещё одну кисть, самую тонкую, почти волосок, и подправил ресницу. Это был не просто портрет. Это — разоблачение. Каждый мазок, каждый оттенок — это попытка докопаться до сути. До той самой черты, где заканчивается любезный психотерапевт и начинается тот, кто стоял в огне и не отвернулся. Кто смотрел в глаза смерти и не дрогнул. Хонджун закурил наконец, глубоко затянувшись, и выпустил дым в сторону холста. Дым клубился перед лицом на портрете, будто тот тоже вдыхал его. Он знал, что это безумие. Писать его. Препарировать его взгляд, его губы, его кровь на холсте, как будто краски смогут объяснить то, что он видел. Но разве искусство не было всегда безумием? Он затушил сигарету о подоконник, оставляя ещё один чёрный след на и без того испещрённой поверхности. Взгляд его снова прилип к портрету — незаконченному, но уже дышащему, почти живому. — Кто ты такой? — прошептал он, и голос его звучал хрипло, будто пробиваясь сквозь дым. Ответом была тишина. Он вырвет из него правду, даже если для этого придётся разорвать на части. Телефон на деревянном столе рядом с палитрой внезапно завибрировал, заставляя пустые баночки от краски мелко подпрыгивать. Гудение разрывало тишину студии, словно назойливая муха. Хонджун резко обернулся, его пальцы, испачканные охрой, замерли в воздухе. Он не ожидал звонков, особенно ночью. Особенно на этот номер. Экран светился в полумраке, подсвечивая пыль в воздухе. Без имени. Просто цифры. Но он узнал их сразу. Палец оставил мазок бордовой краски на стекле, когда он принял вызов. — Говори. — Его голос прозвучал резче, чем он планировал. На другом конце секунду царила тишина. Потом — прерывистый вдох. — Я не могу это стереть. Голос Сонхва был глухим, будто приглушённый тканью. В нём не было привычной холодной уверенности, только что-то сломанное, почти шёпот. Хонджун нахмурился, прижимая телефон к уху. — О чём ты? — Кровь. — Он прошептал это слово так, будто оно обжигало ему губы. — Руки не оттираются. Ким замер. Его взгляд непроизвольно скользнул к холсту — к тому самому портрету, где алая краска стекала по смуглой коже. — Ты что, пьян? — Нет. Хонджун стиснул зубы. Он слышал это — лёгкий звон стекла на фоне, сдавленное дыхание. Пак врал ему. — А мне зачем звонить по такой хуйне? — Я не могу побыть наедине. Хонджун замер. — Чего? — Они смотрят на меня. — Голос дрогнул. — Их глаза. Он резко выпрямился, пальцы сжали телефон так, что корпус затрещал. — Ты что-то принял? — его голос стал лезвием, готовым вонзиться. На другом конце короткий, почти яростный выдох. — Я не идиот, чтобы глотать неизвестную дрянь. — Тогда что с тобой? — Ким шагнул к окну, впиваясь взглядом в ночь за стеклом, будто мог сквозь километры разглядеть Пака. — Я же сказал. Глаза. — Голос Пака стал резче и раздраженнее. — Они везде. В темноте. В зеркале. Хонджун услышал, как на том конце что-то падает, возможно, бокал. — Где ты сейчас? — В квартире. Но это не имеет значения. Он уже схватил кожаную куртку, на ходу стирая пальцы о ткань, смазывая краску. — Не запирай дверь. Он бросил телефон на стол, не дожидаясь ответа. Холст с портретом встретил его нечитаемым взглядом. Ким выругался сквозь зубы, гася свет в студии. Тьма поглотила картину, но глаза на портрете, казалось, всё ещё горели в темноте. Дверь в квартиру Сонхва действительно была не заперта. Хонджун вошел без стука. Гостиная тонула в полумраке. Только слабый свет из кухни выхватывал очертания мебели. — Пак? Тишина. Потом — шорох из ванной. Ким шагнул вперёд, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Дверь в ванную была приоткрыта. Он толкнул её плечом. Сонхва сидел на полу, спиной к ванне, колени подтянуты к груди. В руках он сжимал телефон, его пальцы белели от напряжения. На полу разбитый стакан с пролитой рядом водой. Но самое пугающее — его глаза. Хонджун замер на пороге, его взгляд прилип к расширенным зрачкам. В тусклом свете ванной они казались бездонными — чёрными дырами, поглощающими всё вокруг. И вдруг ярость. Горячая, белая, как лезвие ножа под светом фонаря. Она поднялась из самого нутра, сжигая всё на пути. — Ты… — голос Хонджуна был низким, хриплым, будто сквозь стиснутые зубы. Он шагнул вперёд, его тень накрыла его целиком. — Ты что, обдолбался? Пак медленно поднял голову. Его губы дрогнули, но звука не последовало. Ким не дал ему шанса. Он схватил его за воротник кофты и резко дёрнул на себя, заставив того встать. — Я тебя спрашиваю! — его голос сорвался на крик, эхом отразившись от кафельных стен. Сонхва пошатнулся, его веки дрожали. — Я… не… — Пиздеж! — Хонджун толкнул его к раковине, впиваясь пальцами в плечи. Его ноздри раздулись. Он искал запах химии, чего угодно. Но чувствовал только дорогой парфюм. Сонхва попытался оттолкнуться, но его движения были замедленными, словно он пробирался сквозь густой сироп. — Отстань… — он прошептал, но мужчина уже схватил его за подбородок, грубо оттягивая веко. Зрачок не реагировал на свет. — Что ты принял? — он тряхнул его, заставив прижаться поясницей к раковине. Пак резко вдохнул, его глаза наконец сфокусировались. — Конченный идиот! — он вырвался, отталкивая Хонджуна. — Я же сказал, что ничего! Ким не слушал. Он резко развернул его к раковине, левой рукой открывая кран. Вода хлынула с шипением, наполняя чашу. — Если ты ничего не принял, тогда что это?! — он схватил его за шею, толкая лицом к воде. Сонхва замер, его дыхание участилось. — Стой… — голос дрогнул. Пак вдруг замер. Его дыхание стало прерывистым, глаза расширились. Вода поднималась, блики света играли на поверхности, отражаясь в его зрачках. — Если ты не скажешь правду, я выбью её из тебя сам. Воспоминания ударили, как нож в живот. Ледяная вода, заливающая нос, рот, легкие. Пальцы, впивающиеся в его волосы, не давая подняться. Отчаянные попытки вдохнуть, но вместо воздуха — только жгучая жидкость. — Пожалуйста… Хонджун замер. Сонхва трясся, его пальцы вцепились в чужой рукав, словно боясь, что тот всё равно толкнёт его под воду. Мужчина позади отступил на шаг. — Ты реально ничего не принимал? Сонхва медленно покачал головой, его веки дрожали. Чужая рука резко выключила воду. Тишина в ванной стала оглушающей. — Тогда что с тобой? — спросил он, уже тише, но всё ещё сжимая зубы. — Я не знаю. Но тело горит так, что кажется, будто я вот-вот умру. — Он провёл рукой по лицу, его пальцы заметно тряслись. Ким резко схватил психотерапевта за подбородок и повернул его лицо к зеркалу. — Посмотри на себя, — прошипел он. В отражении он увидел свое лицо — бледное, с расширенными зрачками, почти полностью поглотившими радужку. Его кожа была покрыта тонкой испариной, губы слегка дрожали. — Это не паническая атака, — сказал Хонджун, его голос стал тверже. — Это симптомы. Ты врач, ты должен знать. Сонхва замер. Его разум, затуманенный адреналином и страхом, наконец начал анализировать. Учащенное сердцебиение. Сухость во рту. Расширенные зрачки. Галлюцинации. Чувство нереальности. Пак замер, его взгляд упал на раковину. — Корпоратив. В клинике. Было шампанское, коктейли… Хонджун резко выпрямился. — Ты пил? — Да, но… — Сонхва колебался. — Не больше обычного. — И кто там был? — Все. Врачи, администрация, даже директор. — Тебя подставили. — Он отпустил его подбородок и Пак потерял будто опору. — Ты думаешь, мне что-то подмешали? — Не думаю. Я уверен. Он бесцеремонно схватил его за плечо и резко развернул к унитазу. От этих грубых движений у Сонхва голова закружилась ещё сильнее. — Ты либо сам это сделаешь, либо я тебе кишки через глотку выверну. Его голос звучал как скрежет металла — холодный, безжалостный. Глаза, обычно скрытые под падающими красными прядями, теперь горели в полумраке ванной, словно раскалённые угли. Сонхва попытался вырваться, но пальцы впились в его кожу, оставляя болезненные ощущения. — Я не буду это делать при тебе, — Пак дёрнулся, но его лишь сильнее прижали к кафельной стене. — Ты вообще понимаешь, что в тебе? Через десять минут ты либо сойдешь с ума, либо у тебя остановится сердце. Он сглотнул. Его руки дрожали, но он медленно поднял их к губам. — Отвернись. Хонджун рассмеялся. — Нет. Мужчина скрестил руки на груди, прислонившись к дверному косяку, и смотрел. Пак закрыл глаза. Его пальцы дрожали, когда он прикоснулся к языку. Первая попытка была неудачной. Тело сопротивлялось, горло сжалось в спазме. — Слабак, — прошипел Ким. Вторая попытка. Пальцы проскользнули глубже, и наконец сработал рвотный рефлекс. Сонхва согнулся пополам над унитазом, его тело выкручивалось судорогами. Хонджун не шевелился. И только когда Пак, обессиленный, опустился на колени, он шагнул вперёд. Он наклонился, схватил его за волосы чуть аккуратнее и поднял голову. — Всё? Пак, с мокрым от слёз и пота лицом, кивнул. Он отпустил его и потянулся к раковине. — Теперь пей. Мужчина набрал стакан воды и сунул ему в руки. Сонхва попытался оттолкнуть, но Хонджун пригвоздил его взглядом. — Или ты хочешь, чтобы я сам залил это в тебя? Пак выпил. Выпил ещё. И снова опустошил желудок. Ким медленно опустился на корточки перед ним, его колени хрустнули в тишине ванной. Вода капала с крана, отсчитывая секунды, пока он разглядывал лицо психотерапевта. Пальцы его, обычно такие жёсткие, готовые в любой момент сломать, разрезать, убить, неожиданно осторожно прикоснулись к мокрому от пота лицу. Кожа под его ладонью была горячей, почти обжигающей, покрытой тонкой плёнкой испарины и следами слёз. Хонджун провёл большим пальцем по скуле, стирая влагу, и почувствовал, как под кожей дрожит каждый мускул. Пак тяжело дышал, его губы слегка приоткрылись, выпуская прерывистые, хриплые звуки. Глаза, обычно такие ясные и холодные, сейчас были затуманены, зрачки всё ещё неестественно расширены. Он вздрогнул, но не отстранился. Его глаза медленно сфокусировались на лице Кима. Ким видел, как капли воды стекают по его вискам, как светлые пряди волос прилипли ко лбу, словно золотые нити на мраморе. Его пальцы сами потянулись вперёд, отодвигая эти мокрые прядки, обнажая кожу. И всё же. Даже сейчас, с трясущимися руками и пустым взглядом, он выглядел… Хонджун нахмурился, не находя слова. Прекрасным. Не в том смысле, в каком прекрасны цветы или закаты. А как прекрасен нож, вонзающийся в плоть. Как прекрасен огонь, пожирающий холст. Он ненавидел это. Ненавидел, как даже в полуобморочном состоянии Сонхва сохранял эту проклятую элегантность. Как его дыхание, неровное и сбитое, всё равно казалось частью какого-то чёртового спектакля. Ненавидел, как его пальцы запоминают изгиб этой челюсти, как его разум тут же начинает раскладывать всё на составляющие. Светлая охра с капелькой умбры для кожи. Кармин для губ. Будто он уже рисовал его в голове. Будто это было неизбежно. Но больше всего он ненавидел себя за то, что не мог отвести взгляд. Он хотел бы запомнить, как выглядит Сонхва, когда его защитные слои содраны до мяса. Его пальцы замерли у виска, большой палец едва касался нижнего века. Он мог бы надавить всего чуть-чуть и ощутить, как глазное яблоко дрогнет под его прикосновением. Но вместо этого он просто провёл пальцем по дуге брови, смахивая каплю пота. — Жалкий вид, — прошептал Хонджун, но в его голосе не было насмешки. Пак слабо дёрнулся, пытаясь отстраниться. — У…бей… — его голос сорвался на хрип. Сонхва содрогнулся всем телом, его пальцы судорожно вцепились в чужой рукав. Глаза, обычно такие холодные и расчетливые, теперь были полны животного ужаса. Зрачки расширены до предела, радужка почти неразличима в темноте ванной. — Убей… — его голос был хриплым, разорванным, будто сквозь стекло. — Пожалуйста… Он дернулся, спина выгнулась дугой, мышцы напряглись до предела, а затем — резкое расслабление. Его тело обмякло, голова беспомощно упала на плечо Хонджуна. — Не могу… — он захлебнулся собственным дыханием, его губы дрожали, обнажая сцепленные зубы. Ким замер. Он видел боль раньше. Видел, как люди корчатся от ножевых ранений, как кричат, когда пуля разрывает плоть. А Сонхва стонал — тихо, прерывисто, будто каждый звук давался с нечеловеческим усилием. Его пальцы впились в собственные бёдра, ногти сжимали ткань брюк, впиваясь в кожу. Он прижался к нему всем телом, его пальцы впились в кожаную куртку, будто боясь, что тот исчезнет. Горячий лоб уткнулся в шею Кима, прерывистое дыхание обжигало кожу. Он терпеть не мог прикосновения. Ненавидел, когда кто-то вторгался в его пространство, когда чужие руки цеплялись за него, как паразиты. Но тело было горячим, как раскалённый металл, дрожащим в его руках. Оно пахло потом, дорогим парфюмом и спиртовыми нотами. Хонджун обхватил его лицо, поднимая на уровне глаз и похлопывая по щекам. Глаза Сонхва то и дело возвращались за его спину. — Там кто-то стоит… — сказал он, вцепившись в Кима ещё сильнее. Он резко обернулся, его рука уже потянулась к ножу за поясом. Но за спиной была только пустая стена в коридоре, освещённая тусклым светом. — Никого нет, — прошипел он, но психотерапевт сжал его руку так, что кости хрустнули. — Он смотрит… — голос был прерывистым, словно его душили. Ким сдавил его челюсть в ладонях, заставляя смотреть на себя. — Это галлюцинации — прошипел он, давя на чужие скулы. Хонджун опустил взгляд, и его глаза задержались на тонких полосках пластырей, прикрывающих старые раны на ступнях. Бледная кожа, следы от порезов, едва затянувшиеся. Его взгляд медленно пополз вверх. Штаны Пака, мягкие домашние, обтягивали его бёдра, и там, между ног, чётко проступал контур. Он замер. — Ты что, издеваешься? — Хонджун рассмеялся, но в голосе не было настоящей насмешки. — Ты сейчас в агонии, а твоё тело реагирует так? Сонхва, всё ещё дрожащий, с мутным взглядом, медленно последовал за его взглядом. Его лицо исказилось от осознания, губы дрогнули. — Это все эта дрянь… Побочный эффект. — Он попытался отстраниться, но тело не слушалось, вместо этого он лишь сильнее прижался к мужчине, словно ища опоры. Ким знал о таких веществах. Знакомый эффект — смесь паранойи, галлюцинаций и неконтролируемого возбуждения. Но видеть это на нём… — Знаю. — Голос был холодным. — И знаю, как это работает. Пак резко вдохнул, когда чужие пальцы скользнули ниже, едва касаясь его живота, немного приподнимая кофту, чтобы подобраться к резинке штанов. — Не… трогай… — Оно сводит тебя с ума. Заставляет видеть то, чего нет. А потом… — его рука надавила на тазовую кость, — …зажигает кровь. До тех пор, пока ты не взорвёшься или не сдохнешь от передоза. Сонхва сглотнул, его веки задрожали. — Что… делать? Хонджун медленно отстранился, его глаза скользнули вниз, к явной выпуклости в штанах. — Есть два варианта. — Он поднял палец. — Первый: я оставлю тебя тут, и ты либо сдохнешь, либо перетерпишь. Пак резко покачал головой. — Второй? Мужчина ухмыльнулся. — А ты не догадываешься? Сонхва замер. Его губы приоткрылись, но звука не последовало. Хонджун выжидающе склонил голову. — Это унизительно… — Нет, — он склонился к его уху. — Унизительно видеть тебя в таком ужасном состоянии с расширенными зрачками. Пак молча и стыдливо, сжимал его руку, боясь сказать что-то в ответ. — Запомни, — прошипел Ким. — Это не я помогаю. Это ты меня не отпускаешь. Хонджун не стал ждать ответа. Его пальцы, обычно такие ловкие с ножами, теперь скользнули под резинку штанов с холодной уверенностью. — Ты… чёртов… маньяк… — вырвалось сквозь стиснутые зубы, когда Ким резко раздвинул его бёдра, усаживаясь между ними. Он лишь усмехнулся, его глаза блестели в полумраке ванной — не состраданием, а чем-то более тёмным, почти научным интересом. — А ты что хотел? Романтики? — Он наклонился. — Цветочков и шёпота на ушко? Пальцы скользнули ниже, обхватывая его через тонкую ткань нижнего белья. Сонхва резко вскинул голову, его спина выгнулась, но не отстранилась. Тело предательски потянулось к прикосновению, несмотря на ярость в глазах. — Гнида… — он прошипел, но голос сорвался, когда Хонджун резко сжал его в ладони. — Говори громче, — он опустил свою голову у его виска, — а то я не слышу за твоим стонами. Сонхва захлебнулся ругательством, когда пальцы проникли под ткань. Они обхватили его без прелюдий, без нежностей. — Ненавижу… тебя… — он выгнулся, его ногти впились в кафель, пытаясь найти опору. — Я знаю, — Хонджун провёл большим пальцем по головке, собирая влагу, и мужчина вздрогнул, как от удара током. — Ты же сам просил меня об этом. — Я просил убить, — прошипел он, но его бёдра непроизвольно подались вперёд. Он рассмеялся. — А это не одно и то же? Рука сжала его член в кулаке, не оставляя ни малейшего пространства для нежности. Его пальцы впились в горячую кожу, сдавливая так, будто хотели выжать из него каждую каплю. Сонхва вскинул голову, стукаясь о плиту. — Не… так грубо… — он прошептал, но тут же стиснул зубы, когда пальцы остановились. Мужчина замер, его глаза сузились. — Ты вообще слышишь себя? То умоляешь меня убить тебя, то просишь аккуратности, — его пальцы скользнули вниз, с лёгким, но ощутимым нажимом. Пак сжал губы в тонкую линию, сдавливая его своими ногами, в попытке сжать бедра. — Ну уж извини, я не из тех, кто нежен. Но, к удивлению, его хватка всё же ослабла. Пальцы по-прежнему оставались твёрдыми, неумолимыми, но теперь они двигались медленно, методично, сжимая и отпуская, выжимая из него каждый стон и прерывистый вдох. Сонхва вцепился в его шею, пальцы сжались, будто пытаясь зацепиться и не упасть назад. Ногти, обычно ухоженные и аккуратные, теперь впивались в кожу Кима, оставляя на ней тонкие красные полосы. Он не осознавал, что делает, его тело действовало на чистом инстинкте, как утопающий, хватающийся за соломинку. Каждое движение пальцев Хонджуна отзывалось электрическими разрядами по всему телу, заставляя его выгибаться, сжиматься, терять контроль. — Ты… — Пак захлебнулся, его голос сорвался на мычание, когда пальцы прошлись по чувствительному участку под головкой. Он чувствовал, как ногти Пака глубже впиваются в его кожу, но не останавливался. Он резко выдохнул, когда пластины вошли особенно глубоко, оставляя следы. Его вторая рука, та, что не была занята между ног, резко опустилась на его таз, сдавливая кость так, чтобы зафиксировать его на месте. — Не дёргайся. Хонджун воспринимал происходящее не просто как наблюдатель — он видел всё это как творец. Он запечатлевал в памяти каждый звук, каждый взгляд, каждую дрожь. Потому что когда-нибудь, когда он снова останется один в своей студии, он возьмёт кисть и перенесёт это на холст. — Кончай уже, — он прислонился титановым кольцом в губе к его уху, кусая за мочку. — Я не собираюсь возиться с тобой всю ночь. Сонхва вздрогнул всем телом, когда зубы впились в его ухо. Горячая волна прокатилась от головы до самых кончиков пальцев, заставив его спину выгнуться неестественной дугой. Его бёдра дёрнулись вперёд, прижимаясь к руке, словно пытаясь углубить и без того невыносимое давление. Он закинул голову назад, его рот приоткрылся в беззвучном крике, когда волны удовольствия прокатились по всему телу. Он позорно извергся в чужую руку, горячим, липким потоком, обжигающим пальцы. Его бёдра продолжали мелко дёргаться, непроизвольно прижимаясь к чужим ногам. Ким не отводил взгляда. Он наблюдал. Потому что это тоже было искусством. Грязным. Жестоким. Пальцы мужчины резко разжались, но Хонджун не дал ему упасть. Он прижал его к себе, чувствуя, как горячая жидкость заливает его руку, как тело в его руках обмякло, словно тряпичная кукла. Тишина. Только тяжёлое дыхание, смешанное с каплями пота, падающими с кончика носа на кафель. Он медленно разжал ладони, отстраняясь. Его рука была липкой, но он не торопился вытирать её. Вместо этого он смотрел, как жидкость медленно стекает по его пальцам. Сонхва сидел на полу ванной, его дыхание постепенно выравнивалось, но тело всё ещё дрожало от остаточных спазмов. Глаза, наконец, начали фокусироваться, но в них всё ещё читалось опустошение. Хонджун встал, его движения были резкими, будто он только что очнулся от транса. Он подошёл к раковине и включил воду, отмывая свои руки. — От тебя я такого точно не ожидал, — бросил он через плечо, не глядя на Пака. Психотерапевт медленно поднялся на локтях, его взгляд скользнул по спине, затем по его рукам, которые тот так тщательно отмывал. — Ты… конченный ублюдок! — голос его сорвался на хрип, губы дрожали от бессильной злости. — Ты воспользовался тем, что я был не в себе… Он не находил слов. Его тело всё ещё дрожало, штаны влажные и бедра липкие, а в горле стоял ком от унижения. Мужчина не обернулся, продолжая мыть руки. Вода смывала с его пальцев следы, но не ощущение. — Я воспользовался? — он резко выключил воду и наконец повернулся, лицо его было холодным. — Ты сам вцепился в меня, как утопающий. Сам умолял, чтобы я помог. Или ты уже забыл, как трясся от страха, видя свои галлюцинации? Сонхва сжал кулаки, ногти впились в ладони. — Так что не надо мне тут разыгрывать оскорблённую невинность. — Хонджун снова повернулся к нему спиной. — Прими душ. Выбрось эти штаны, как ты выбросил свое пальто. И в следующий раз не пей на корпоративах. Пак попытался подняться, опираясь на край ванны, но его ноги предательски подкосились. Мышцы, ещё не пришедшие в себя после судорог и адреналина, отказались слушаться. Он рухнул на колени, едва успев схватиться за раковину, чтобы не удариться лицом о кафель. Хонджун, уже стоявший в дверях, закатил глаза так, будто перед ним было самое раздражающее зрелище в мире. — Серьёзно? Сонхва не ответил. Его пальцы скользили по мокрому кафелю, пытаясь найти опору, но тело не слушалось. Всё ещё дрожащие ноги отказывались держать вес, а в голове стоял густой туман, сквозь который едва пробивались адекватные мысли. Ким резко выдохнул через нос, словно терпение его вот-вот лопнет, и шагнул вперёд. — Кретин, — проворчал он, но его руки, грубые и резкие, всё же обхватили Сонхва за талию, поднимая на ноги. Он попытался оттолкнуться, но сил хватило лишь на слабый толчок, который Хонджун даже не заметил. — Встань ровно, — прошипел Ким, перехватывая его руку и перекидывая её через свои плечи. Психотерапевт промолчал, но его пальцы вцепились в кожаную куртку так, будто это была единственная нить, связывающая его с реальностью. Шаг. Ещё шаг. Каждый давался с трудом — ноги заплетались, будто после долгой пьянки, а голова кружилась так, что он едва различал очертания комнаты. Хонджун шёл рядом, его рука плотно обхватывала талию, но в каждом движении чувствовалось раздражение. Он не поддерживал, он тащил, как неудобный груз, который нельзя бросить, но и терпеть нет сил. Его тело, наконец оказавшееся рядом с кроватью, тут же рухнуло на матрас, как подкошенное. Он даже не попытался улечься нормально, просто упал лицом в подушку, едва успев перевести дыхание. Ким стоял над ним, скрестив руки на груди, и смотрел с таким выражением, будто Пак был самым жалким существом на планете. — Ну и вид, — процедил он. Пак лишь слабо дёрнул плечом, пытаясь хоть как-то устроиться поудобнее, но сил даже на это не было. Мужчина сзади вздохнул, провёл рукой по лицу и, скрипя зубами, наклонился. Его пальцы грубо схватили за плечо и перевернули на спину, затем потянули за ноги, чтобы хотя бы полностью уложить на кровать. — Я не устраивался в твои няньки, слышишь? — пробормотал он, откидывая с лица Сонхва мокрые пряди. Сонхва не ответил. Его глаза уже закрывались, веки казались свинцовыми. Последнее, что он почувствовал, прежде чем провалиться в забытье — это тихий, раздражённый голос где-то над головой. Мужчина устало опустился на кресло возле кровати, его колени хрустнули от напряжения. В комнате царила тишина, нарушаемая только ровным дыханием спящего. Он сидел, развалившись, одна нога закинута на другую, пальцы барабанили по подлокотнику. Его взгляд скользил по лицу Пака — теперь, наконец, спокойному, без следов паники или боли. Веки подрагивали, губы слегка приоткрылись, дыхание ровное, глубокое. Хонджун нахмурился, отводя взгляд. На прикроватной тумбе лежала тетрадь в кожаном переплёте. Аккуратная, с золотым тиснением. Он потянулся, поддел пальцами уголок и притянул к себе. Страницы зашелестели под его пальцами. Он листал медленно, вполсилы, не особо вчитываясь, просто чтобы занять руки, пока Сонхва не очнётся. Пока не остановился на странице со своим именем. Почерк был аккуратным, почти каллиграфическим. «Пациент Ким Хонджун, 27 лет. Обратился с жалобами на хроническую бессонницу, кошмары и подавленное состояние. В анамнезе — смерть матери. Винит себя, считает, что не смог защитить. Возможно, проявляет склонность к самоповреждению (шрамы на ладонях, следы от ожогов). Отказывается от медикаментозного лечения. На втором сеансе демонстрировал фамильярность и пассивную агрессивность. Рекомендованы методики когнитивно-поведенческой терапии, постепенная проработка травмы». Это была ложь. Полная, наглая, выдуманная с потолка ложь. У него никогда не было настоящей матери. Он никогда не страдал от бессонницы. И уж тем более не приходил к Сонхва за помощью. Но что-то в этом тексте… Хонджун перечитал ещё раз. «Винит себя, считает, что не смог защитить». Он замер, его пальцы сжали страницу так, что бумага смялась. Взгляд скользнул к спящему Сонхва, его грудь медленно поднималась и опускалась, ресницы отбрасывали тени на щёки. На тумбочке рядом лежала ручка. Она оказалась в его пальцах — чёрная, дорогая. Он покрутил её, ощущая вес. Он перевернул страницу. Чистый лист. Белое пространство, ждущее его прикосновения. Ким прикусил губу, затем опустил перо на бумагу. Первые линии были лёгкими, почти невесомыми — контур лица, изгиб шеи, растрёпанные волосы на подушке. Он рисовал быстро, уверенно, как будто это изображение уже жило в его голове и теперь просто вырывалось наружу. Чернила ложились на бумагу, создавая тени и свет. Он прорабатывал детали — морщинку на лбу, даже во сне не отпускавшую Сонхва, полуоткрытые мякоти губ, складки простыни, обвивающие тело, как саван. Особое внимание он уделил рукам — тонким, изящным, с длинными пальцами, лежащими поверх подушки и простыней. Хонджун замер, его взгляд скользнул по сползшей вниз ткани кофты. Тонкий материал съехал с одного плеча, обнажая ключицу — хрупкую, резко очерченную, будто высеченную из мрамора. Тень ложилась в яремную ямку, подчёркивая глубину, а ниже — начало груди, едва намеченный изгиб, скрывающийся под тканью. Перо застыло на мгновение, затем опустилось на бумагу. Линии стали точнее, увереннее. Он прорисовывал тень, ложащуюся в углубление между ключицами, лёгкий изгиб лебединой груди, едва заметной. Сонхва спал, не подозревая, что в это самое время его черты оживают на бумаге. Не как пациента, не как врага, а как… Ким нахмурил брови, не находя слова. Модели? Музы? Жертвы? Он резко захлопнул тетрадь и швырнул её обратно на тумбочку. — Идиот, — прошипел он, но не уточнил, к кому обращается, к себе или к спящему. Он встал, его суставы хрустнули после долгого сидения. Взгляд ещё раз скользнул по Паку. Тот даже не шевельнулся, погружённый в глубокий сон. Хонджун потянулся к своему карману на груди и зажигалку с сигаретами. Он приоткрыл окно в комнате, так как Сонхва опять будет жаловаться. Он закурил и выпустил дым в ночь. Город внизу жил своей жизнью. Огни машин, далёкие крики, гул ночного мегаполиса. Он затянулся сигаретой, прищурившись от дыма, и достал телефон. Он быстро набрал номер, прижав трубку к уху. Гудки прозвучали дважды, прежде чем на том конце подняли трубку. — Алло? — голос Минги был сонным, но уже настороженным. — Ты спишь? — он фыркнул, выпуская дым в сторону окна. — Хонджун, ты что ли? — на той стороне встрепенулись. — Что за номер? Ким приглушил голос до едва слышного шёпота, но в нём всё равно чувствовалась привычная резкость. Он прикрыл ладонью трубку и рот, чтобы звук не разносился по комнате, и отвернулся от кровати, где спал Сонхва. — Да, я. Старый номер в топке. На другом конце Сон зашевелился, явно пытаясь прийти в себя после пробуждения. — В первый раз позвонил. Мне стоит радоваться или начать бояться? — Тот твой друг. Хакер. — Он выпустил дым, следя, чтобы он не попал в комнату. — За сколько он готов работать? — Мой друг? — Его голос стал настороженнее. — Это зависит от задачи. — Информация по больнице. Всё, что можно вытащить. Особенно по лаборатории. — Что-то случилось? — Не твоё дело, — отрезал Хонджун. — Просто скажи, возьмётся он или нет. — Что за больница? — Минги вздохнул. — Клиника Хюн Су. — Он прикусил сигарету, его голос стал ещё тише. — Интересуют поставки препаратов и кто за этим стоит. Минги задумался на мгновение. — Думаю, возьмется. Но это будет дорого. И рискованно. — Деньги не проблема. — Он бросил взгляд на спящего Сонхва. — Главное скорость. — Я даже не знаю. — Он засомневался. — Хорошо, я поинтересуюсь у него. Ким затянулся сигаретой, его глаза сузились. — Скажи ему, что это касается наркотиков. И что люди уже гибнут. — Понял. Я свяжусь с ним утром. — Хорошо. Жду ответа. Он резко закончил разговор, не дожидаясь прощания, и сунул телефон в карман. Сигарета догорала, пепел осыпался на подоконник. Хонджун затушил её и выбросил в окно. Он повернулся к кровати. Ким вздохнул, провёл рукой по лицу и плюхнулся в кресло рядом с кроватью. Он не собирался спать. Но и уходить тоже. Хонджун скрестил руки на груди, его глаза пристально следили за каждым движением груди спящего. Он ненавидел это. Ненавидел чувство ответственности. Ненавидел, что ему вообще не всё равно.

***

Пак медленно приходил в себя, словно всплывая из глубин тёмного океана. Сначала он почувствовал тяжесть в веках, будто кто-то приклеил их свинцом. Затем ноющую боль в висках, пульсирующую в такт сердцу. Он попытался пошевелиться, и тут же ощутил, как всё тело отзывается глухой, разлитой болью. Мышцы ног горели, будто после марафона, а в тазу и на бёдрах чувствовалась странная ломота. Он осторожно приподнял одеяло и отодвинул ткань штанов. На внутренней стороне бёдер и тазобедренной кости виднелись небольшие, но отчётливые синяки — тёмно-фиолетовые. Сонхва замер, его лицо застыло. — Что, доктор, стыдно? Он резко натянул ткань обратно, его пальцы сжали простыню так, что костяшки побелели. Пак перевернулся на спину и тут же заметил движение в углу комнаты. Хонджун сидел в кресле у окна, его поза была расслабленной, одна нога закинута на другую. В руках он держал вырванный лист бумаги, а между пальцев ловко крутилась ручка. Пак завис, его пальцы непроизвольно сжали штаны. В голове, словно вспышки, проносились обрывки воспоминаний. Его собственное тело, предательски подающееся вперёд, в чужие ладони. Губы горячие, с металлическим холодом пирсинга, прижатые к его уху. Зубы, впивающиеся в мочку, заставляющие его вздрогнуть всем телом. Шёпот, грубый и насмешливый, проникающий прямо в мозг. Сонхва резко сглотнул, его лицо вспыхнуло жаром. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а внизу живота снова загорелось что-то тёплое и стыдное. Он закрыл глаза, пытаясь вытереть эти образы из памяти, но они лишь становились ярче. Он помнил всё. И самое страшное — как он просил убить. Но Хонджун не убил. Он сделал что-то гораздо хуже. Пак медленно перевел взгляд на фигуру в кресле. Ким всё так же сидел, склонившись над рисунком, но теперь его глаза были подняты и смотрели прямо на него. Взгляд был тяжёлым, изучающим. — Ну что? — его голос был низким, почти бархатным, но в нём чувствовалась лёгкая насмешка. — Как самочувствие? Его губы сжались в тонкую линию. Хонджун усмехнулся, отложив листок в сторону. — Молчишь? — Он медленно поднялся с кресла, его тень удлинилась, накрывая кровать. — Или память вернулась, и теперь тебе стыдно? Сонхва резко сел на кровати, откинув одеяло, но тут же пожалел об этом. Голова закружилась, а в висках застучало. Он схватился за лоб, стиснув зубы. — Стыдно? — его голос звучал хрипло, но в нём уже чувствовалась привычная холодность. — Ты воспользовался тем, что я был под воздействием наркотика. Ты думаешь, у меня есть причина стыдиться? Хонджун склонил голову набок, его губы искривились. — Ах да, конечно. — Он сделал шаг ближе. — Ты же просто «невинная жертва». Ты не цеплялся за меня, не стонал, не кончал мне в руку. Психотерапевт почувствовал, как горячая волна стыда накрывает его с головой. Его пальцы сжали подушку, а глаза резко опустились, не в силах выдержать насмешливый взгляд. Ким ухмыльнулся, видя, как на его щеках застывает румянец. — Не переживай, — он развернулся, собираясь уходить. — Я не буду рассказывать, какие звуки ты издаёшь, когда… — Заткнись! — Сонхва вскочил с кровати, но тут же пошатнулся, ноги всё ещё дрожали. Он стоял, сжимая кулаки. Его глаза проследили за уходящим мужчиной. — Ты уходишь? — А ты хочешь, чтобы я остался? — Хонджун поднял бровь, его губы снова искривились в той противной ухмылке. — Убирайся к чёрту. Дверь закрылась с лёгким щелчком. Сонхва остался один.