На самом дне

Чонхо восседал во главе массивного стола из тёмного дерева венге, который отбрасывал холодные блики в свете галогенных ламп, вмонтированных в потолок. Его осанка была безупречной: спина оставалась прямой, локти покоились на подлокотниках кресла, а пальцы были сложены перед собой. На нём был идеально сидящий тёмно-серый костюм-тройка, белоснежная рубашка и строгий галстук подчёркивали его сосредоточенное и слегка холодноватое выражение лица. Воздух в просторной, минималистично обставленной конференц-роще был густым и ледяным, наполненным запахом дорогой политуры, свежезаваренного эспрессо и скрытого напряжения. Длинный стол напоминал поле боя. С одной стороны от Чонхо сидел его брат Сонхо, а с другой — подопечные бизнесмены, главы ключевых отделов. Напротив, на другой стороне стола, сидели представители другой ветви семьи, так называемые «дальние родственники». — Я до сих пор не понимаю, почему мы продолжаем вливать ресурсы в северный регион, — голос Сонхо был громким, нарочито развязным, он резал формальную тишину зала. — Отдача мизерная, логистика — сплошная головная боль. Может, хватит играть в благотворительность? Пора думать о реальной прибыли, а не о гипотетической лояльности каких-то мелких союзников. Все взгляды мгновенно устремились на Чхве младшего. Он не шелохнулся. Только его глаза, тёмные и непроницаемые, как полированный обсидиан, медленно поднялись и встретились со взглядом брата. В них не было ни злости, ни раздражения — лишь холодная, всепоглощающая усталость от необходимости раз за разом вступать в один и тот же спор. — Речь идёт не о благотворительности, — голос Чонхо прозвучал тихо, но с такой металлической чёткостью. — Речь идёт о стратегическом плацдарме . Северный регион — это ключ к сырью. Сырьё — это независимость. А независимость — это и есть та самая «реальная прибыль» в долгосрочной перспективе, которую ты почему-то упорно не желаешь видеть. Один из дальних родственников, седовласый мужчина с хищным выражением лица, кашлянул в кулак. — Это, конечно, красиво звучит, но цифры в отчётах показывают обратное. Инвестиции огромны, а отдача… — Отдача следует с запозданием, соответствующем масштабу проекта, — парировал Чонхо, не давая ему договорить. Его взгляд скользнул по бумагам перед ним, но он даже не вчитывался в них. Все цифры и графики он держал в голове. — Если вас беспокоит нестабильность в краткосрочных квартальных отчётах, возможно, вам стоит пересмотреть свои инвестиционные стратегии и сделать выбор в пользу более надёжных активов. В зале повисла напряжённая тишина. Кто-то из сторонников Чонхо с трудом подавил улыбку. Сонхо покраснел, его пальцы сжались в кулак. — Мне кажется, ты слишком увлёкся ролью отца-основателя, забыв, что мы здесь все акционеры. И нам нужны дивиденды. Здесь и сейчас. Чонхо положил ладони на стол, его длинные пальцы с идеально подстриженными ногтями легли на глянцевую поверхность совершенно неподвижно. — Дивиденды, — повторил он, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая, но острая, как бритва, сталь, — ты получил в прошлом квартале. И получишь в следующем. Благодаря тем самым «сомнительным» решениям, которые ты сейчас так рьяно критикуешь. Если тебе не нравится направление, в котором движется компания, то предлагай стоящую альтернативу. Чхве младший медленно перевёл взгляд с брата на других присутствующих. Он видел на их лицах задумчивость. Все не находили слов. — Прекрасно, — голос Чонхо снова приобрёл свой ровный, деловой тон. Он посмотрел на часы. — Тогда, я полагаю, мы исчерпали ключевые вопросы на сегодня. Детали по усилению аудита будут прописаны в меморандуме до конца недели. Он поднялся. Его движение было плавным и уверенным, и все остальные, как по команде, поспешили встать следом. — Благодарю всех за продуктивную дискуссию, — сказал он, и в его голосе снова не было ни капли усталости или эмоций, лишь холодная, отполированная вежливость. — У каждого из нас есть о чём подумать. Предлагаю продолжить обсуждение на следующем плановом собрании, уже с более точными данными и конкретными предложениями по реализации. На сегодня всё. Чонхо вышел из конференц-зала последним, пропуская всех вперед. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, отсекая шум голосов и запах кофе. Он сделал несколько шагов по длинному, залитому холодным светом коридору, и только тут его безупречная осанка дала едва заметную трещину. Плечи под дорогим сукном костюма опустились на сантиметр, а пальцы, сжимавшие папку с документами, разжались, будто от внезапной слабости. Он провёл рукой по лицу, смахнув невидимую усталость, и глубоко, почти неслышно вздохнул. В Воздух в пустом коридоре казался ледяным после накала страстей, царивших на встрече. Именно в этот момент из-за угла появился Сонхо. Он шёл быстро, его дорогие туфли гулко отстукивали по плиточному полу, а лицо было искажено злой, несправедливой обидой. — Ты просто невыносим! — его голос, сдавленный от ярости, прозвучал резко в почти пустом коридоре. Он подошёл вплотную, нарушая личное пространство. — Устроил этот цирк специально? Чтобы снова выставить меня дураком перед всеми? Чтобы все эти шавки видели, кто тут главный пёс? Чонхо не отстранился. Он просто открыл глаза и устало посмотрел на брата. Его взгляд был потухшим, но абсолютно трезвым. — Никакого цирка не было. Я озвучил свою позицию. Ты озвучил свою. Они выслушали обе. Всё. — Свою позицию? — Он фыркнул. — Ты умышленно принижаешь все мои идеи! Ты не даёшь мне ни финансирования, ни свободы действий! Ты держишь меня на коротком поводке, как какого-то щенка, и заставляешь прыгать через палку на потеху всем! Он тыкал пальцем в грудь Чонхо, и тот, наконец, отступил на шаг. — Я не держу тебя. Я остерегаюсь рисков, которые ты так охотно игнорируешь. Твои «идеи» за последние два года трижды ставили нас на грань серьёзных убытков. Я не принижаю твои идеи, брат. Я просто вынужден фильтровать их. Ради общего дела. — Это твоё дело, Чонхо! Только твоё! Ты ведёшь себя так, будто отец завещал всё тебе одному! Ты забыл, что у него было двое сыновей? Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Чонхо смотрел на брата, и его усталость вдруг сменилась чем-то другим — холодным, неизмеримо глубоким разочарованием. — Это ты забыл, что значит нести ответственность не только за прибыль, но и за людей, которые её создают. Забыл, что такое семейное дело, а не личная кормушка. И самое главное… — голос опустился до шёпота, но каждое слово било точно в цель, — ты забыл дорогу на кладбище. Когда ты в последний раз был на могиле наших родителей? Сонхо замер. Его разгневанное, надменное выражение лица сползло, сменившись на мгновение растерянностью, а затем — новой, ещё более яростной волной гнева. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов. Чонхо не стал ждать ответа. Он снова отстранился, выпрямился, смахнув невидимую пылинку с лацкана пиджака. И, не оглядываясь, он развернулся и пошёл прочь по коридору, оставив брата одного в гробовой тишине, давящейся от собственной ярости и беспомощности.

***

Чонхо распахнул массивную входную дверь и ступил в своё жилище. Звук закрывающегося замка словно отделил его от шумного и беспокойного внешнего мира, оставив позади все разногласия, усталость и равнодушные взгляды. В прихожей витал аромат свежести, тёплый и знакомый запах старого дерева и воска. Он снял пальто, его пальцы на ощупь нашли массивный деревянный крюк на вешалке из темного дерева. Затем последовал пиджак, он аккуратно расправил плечики, вешая его рядом. Галстук был развязан и бережно повешен на специальную подставку. Каждый предмет занял свое строго отведенное место, внося в его внутреннее состояние толику привычного порядка и контроля. Из гостиной доносились приглушенные шаги. Навстречу вышел один из телохранителей. Он молча кивнул, встречая взгляд хозяина. Чхве ответил беззвучным ответным кивком, его взгляд уже был устремлен вглубь дома. Он снял туфли, поставил их на полку и в тапочках, почти бесшумно, двинулся по коридору, выложенному мягким дубовым паркетом. Он проходил мимо кухни, и его шаг замедлился. Из-за приоткрытой двери лился теплый желтый свет и доносилось тихое, быстрое постукивание по клавиатуре. Он заглянул внутрь. За большим деревянным столом, спиной к двери, сидел Есан. Он склонился над своим ноутбуком, полностью погрузившись в мир кода, в свой цифровой мир, и не услышал его бесшумных шагов. Чонхо на секунду остановился в дверях, наблюдая. Вид этой сосредоточенной спины, этого мирного погружения в работу подействовал на него лучше любого лекарства. Напряжение последних часов начало таять, сменяясь тихим, глубоким облегчением. Он вошел в кухню. Кан вздрогнул, когда на его плечи легли теплые, твердые ладони. Его пальцы замерли над клавиатурой. Но прежде чем он успел обернуться или что-то сказать, эти руки мягко обвили его, скрестившись на груди. А затем на макушку его головы опустилась тяжесть — Чхве склонился и уткнулся лбом в его волосы, полностью расслабившись. Есан медленно, почти машинально, поднял одну руку и положил свою ладонь на предплечье, сжимавшее его. Наконец Чонхо приподнял голову, его взгляд упал на экран ноутбука. Он был заполнен строками белого кода на чёрном фоне, перемежающимися странными последовательностями цифр и символов, которые для непосвященного выглядели как полная бессмыслица. — Что это? — его голос прозвучал тихо, приглушенный светлыми волосами. Он не отпускал его, лишь слегка ослабил хватку, чтобы можно было повернуть голову и лучше видеть экран. — Это лог-файлы. И часть скрипта для парсинга. — Парсинга? — переспросил он, намеренно глупея, растягивая слова, заставляя Есану объяснять. Ему нравился звук его бархатного голоса, его спокойные, уверенные объяснения сложных вещей. Это убаюкивало, отвлекало, стирало из памяти холодные стены конференц-зала. — Ну, это… — Кан на секунду задумался, подбирая простые слова. Его пальцы снова ожили и легонько постучали по клавиатуре, прокручивая строки. — Представь, что у тебя есть огромная гора разных бумаг — счетов, отчетов, каких-то записей. Все вперемешку. А мне нужно найти там определённые данные. Например, все упоминания конкретного номера счета или имени. Вот этот скрипт, он как очень быстрый и дотошный клерк, который пролистывает всю эту гору и выуживает оттуда только то, что нужно. — И что ищет твой клерк? — он наконец приподнял голову, но его руки остались на чужих плечах, а подбородок теперь упирался в макушку. Он смотрел на мелькающие строки, видя в них не хаос, а отражение упорядоченного ума человека перед ним. — Цифровые следы. Сейчас я анализирую транзакции через один небольшой частный банк в Европе. Ищу цепочки платежей, которые выглядят… слишком идеально. Обычно так пытаются скрыть настоящее движение денег. — Нашёл что-нибудь интересное? — его вопрос прозвучал почти лениво, но в нём была искренняя заинтересованность. Это был другой мир — сложный, но честный в своей цифровой прямолинейности. — Возможно, — он снова принялся печатать, но теперь его движения были медленнее, будто он делился процессом. Он выделил несколько строк. — Видишь эти последовательности? С одинаковыми суммами, с одинаковыми интервалами, но с разными отправителями и получателями? Деньги крутятся по нескольким счетам, чтобы запутать следы и вывести их в итоге в «чистую» зону. — И кто же в итоге получает эти деньги? — Пока не знаю. Цепочка обрывается на офшорной компании-призраке. Но я уже почти добрался до конечного владельца. Нужно ещё посидеть над этим. Чонхо молча наблюдал за мелькающими строками, его взгляд стал острым, внимательным. Он видел не просто код, а закономерности, паттерны, знакомые ему по годам работы с финансами и теневыми схемами. — Интервалы странные. Три дня, неделя, снова три дня. — Он высвободил одну руку и указал на несколько выделенных транзакций. Есан замедлил прокрутку, внимательно посмотрев на указанные строки. — Ты думаешь, это какой-то алгоритм? — Это ручная работа. Очень аккуратная. Суммы округлены, но не идеально. Здесь есть копейки, что странно для отлаженной схемы. И эти получатели… — он провел пальцем по экрану, — видишь названия компаний? Они все из разных юрисдикций, но зарегистрированы в один период. Это не случайное движение денег. Это кто-то очень осторожный и педантичный сливает активы. Похоже на подготовку к уходу в тень. Возможно, к ликвидации бизнеса или к крупной сделке. Кан замер, его глаза широко раскрылись. Он несколько раз переводил взгляд с экрана на серьезное лицо Чонхо и обратно. — Ты прав… — он прошептал, его пальцы снова залетали по клавиатуре, запуская новый фильтр. — Я искал сложные алгоритмы, машинные цепочки… А это ручное управление. Специально сделано так, чтобы выглядело как автоматические платежи, но промежутки… Да, они не ложатся на стандартные биржевые или банковские циклы. Он посмотрел на Чонхо с искренним, неподдельным удивлением и восторгом. — Как ты это сразу увидел? Я часами сидел, строил графики, а ты… С первого взгляда. Чхве мягко улыбнулся, его рука снова легла на плечо. — Я годами вижу подобное на советах директоров и в отчетах своих компаний. Там, где ты видишь код и алгоритмы, я вижу человеческую жадность, осторожность и страх. — Это имеет место быть… — он пробормотал, уже полностью погрузившись в новый вектор анализа. Чонхо, всё ещё стоя за спиной и глядя поверх его головы на экран, вдруг глухо вздохнул. Это был не просто усталый вздох, а целое признание, вырвавшееся наружу под воздействием тишины кухни и умиротворяющего мерцания кода. — Люди с совещания не видят дальше квартального отчёта. Говорят, вкладывать ресурсы в сложную логистику и долгосрочные проекты. Требуют быстрых дивидендов, сиюминутной прибыли. Я пытаюсь объяснить, что строим мы не на год, а на десятилетия. Что этот «плацдарм» — это как стабильная, отказоустойчивая система. Но они видят только цифры на выходе, а не архитектуру. Он умолк, ожидая, что Есан, возможно, просто кивнет или промолчит, погружённый в свой код. Но тот замер. Его пальцы перестали стучать по клавиатуре. — Они сравнивают стратегические инвестиции с запуском скрипта без тестирования? Это же… нелогично, — сказал он, его брови слегка сдвинулись. — В каком-то смысле, да. — Он мягко улыбнулся его горячности. — Нет, — он покачал головой, его глаза уже блестели тем самым светом, который зажигался, когда он сталкивался с интересной проблемой. — Это совершенно разные вещи. Сиюминутная прибыль — это как запуск кода с кучей костылей. Да, он может сработать здесь и сейчас, но технический долг растёт, баги накапливаются, и в итоге вся система рухнет под собственным весом, когда условия изменятся. — Он сделал паузу, собирая мысли. — Да, первоначальные затраты на разработку и инфраструктуру высоки. Долгое время ты не видишь готового продукта, только логи и процессы. Но как только базис готов, ты получаешь систему, которую можно легко масштабировать, адаптировать под новые задачи, она отказоустойчива и не боится сбоев на рынке. Это инвестиция в стабильность кода, в его будущее. Любой нормальный разработчик это понимает. Он говорил быстро, страстно. Он полностью перевёл язык бизнеса и стратегии на свой, цифровой, но суть передал с потрясающей точностью. Чонхо смотрел на него, и его улыбка медленно исчезла, сменилась выражением глубокой задумчивости и… искреннего изумления. Его собственные усталые метафоры рядом с этим чётким, техничным анализом казались поверхностными. — Ты… — Чхве начал и запнулся, что с ним случалось крайне редко. Он внимательно посмотрел на мужчину, как будто видя его впервые. — Ты только что за тридцать секунд сформулировал суть трёхчасового совещания точнее, чем любой из вице-президентов. И предложил более убедительную аргументацию. Есан смущённо покраснел и пожал плечами, снова отворачиваясь к экрану, будто только что осознав, как разошёлся. — Ну, я же просто провёл аналогию. Это очевидные вещи в любом сложном проекте. — Очевидные для тебя, — негромко сказал Чонхо. Он смотрел на затылок Есана, на его тонкие пальцы, замершие над клавиатурой, и представлял его не здесь, на кухне, а там, в своём холодном, минималистичном конференц-зале, сидящим напротив него по другую сторону стола из полированного венге. — И, должен признать, далеко не очевидные для многих из тех, с кем я сегодня разговаривал. Кан смутился, его уши и шея залились ярким румянцем. Он заерзал на стуле, потупив взгляд в клавиатуру, словно внезапно обнаружив там невероятно интересный паттерн. — Ну, я… — его голос сбился, стал тише и выше, — я просто программист, это же совсем другое… Бизнес, стратегии, переговоры — это ваша область, я в этом ничего не понимаю. Он жестикулировал, его пальцы беспорядочно двигались в воздухе, рисуя невидимые схемы. — Мои знания ограничиваются кодом и алгоритмами, а у вас там целые корпоративные структуры, человеческий фактор, рыночные условия. Я бы на вашем месте вообще растерялся, наверное, мне проще с машинами иметь дело, они логичнее… Чонхо не перебивал, позволяя ему изливать поток смущенного лепета. На его лице играла теплая, почти невесомая улыбка. Он видел, как Есан пытается уйти в свою раковину, уменьшить значение своих же проницательных слов, и это было одновременно мило и немного забавно. После этого он медленно склонился к программисту. Его дыхание обдало щёку программиста, и тот невольно вздрогнул. Затем мужчина мягко, едва касаясь, прижался губами к его пылающей щеке. — Именно такая поверхностная аналогия мне и была нужна, — прошептал Чхве тихо, его губы едва оторвались от щеки, а дыхание по-прежнему согревало кожу. — Спасибо. Он почти нехотя оторвался от Есана. Его губы, лишь мгновение назад ощущавшие жар его кожи, теперь сохраняли это призрачное тепло. Он выпрямился, и в его движении была какая-то осознанная, почти ритуальная медлительность, будто он физически преодолевал магнитное притяжение, существующее между ними. Его рука скользнула с плеча, пальцы на мгновение задержались на его предплечье, легкое, прощальное прикосновение, прежде чем окончательно отпустить. Его взгляд все еще был прикован к Кану, который сидел, застыв, с глазами, упершимися в экран, и румянцем, пылающим на щеках. Он мягко улыбнулся про себя и развернулся к кофемашине. Он открыл шкафчик, достал банку с зернами, не просто растворимый кофе, а дорогие свежеобжаренные зерна, которые он перемалывал. — Сегодняшнее совещание могло бы закончиться на час раньше, — начал он говорить, не оборачиваясь, его голос был спокойным, будто он просто размышлял вслух. Он насыпал молотый кофе в холдер, утрамбовал его темпером. — Если бы глава юридического отдела подготовил все документы заранее. Пришлось импровизировать и вносить правки на ходу. Он поставил холдер и подставил две большие фарфоровые чашки с широким дном. Кофемашина с тихим шипением и урчанием ожила, и первый тёмный, густой эспрессо тонкой струйкой побежал в чашку, наполняя воздух насыщенным, горьковато-пряным ароматом. — После этого заехал на новый складской комплекс, — продолжил Чонхо, наблюдая, как после кофе льется кипяток. — Приёмка оборудования затянулась. Обнаружили брак в партии датчиков, пришлось отбраковывать и срочно связываться с поставщиком в Шанхае. Он вынул готовый кофе, поставил чашку на стол у локтя Есана и повернулся, облокотившись о столешницу. Он взял свою чашку, поднес к лицу, вдохнул аромат, но не пил, глядя на блондина поверх края. — Устал сегодня, — признался он. — Голова гудит от цифр, споров и бесконечных проблем. — Я… — голос Кана сорвался. Он кашлянул. — Я сегодня проспал до одиннадцати, три часа взламывал шифрованную почту, потом два часа смотрел с Минги глупые видео с котами. В его голосе звучала не просто скромность, а настоящее, глубокое потрясение масштабом и плотностью чужой жизни. Чхве отпил небольшой глоток горячего кофе, поставил чашку. Его взгляд стал мягче, почти просящим. — Останься сегодня. Не хочется оставаться в этом большом доме одному. А с тобой здесь становится спокойнее. И как-то правильнее. Он помолчал, давая словам достичь сознания Есана, всё ещё склонившегося над ноутбуком. — Ладно, — наконец выдохнул он, и его собственное напряжение будто ушло вместе с этим словом. — Только я тогда пойду в комнату. С ноутбуком. — Он слегка мотнул головой в сторону приоткрытой двери в коридор, за которым мог находиться кто-то из телохранителей. — А то тут… не очень удобно. Чонхо лишь кивнул понимающе. Он не стал настаивать, не стал говорить, что всем абсолютно всё равно. Он просто принял его потребность в уединении, в своем уголке. Есан быстро собрал свой ноутбук, зарядное устройство, смахнул со стола несколько случайных флешек. Держа технику в охапке, он краем глаза глянул на шатена, который уже повернулся к раковине, чтобы помыть свою пустую чашку, и затем неслышно вышел из кухни, направляясь по знакомому коридору в спальню. Чхве закончил у раковины, вытер руки. Он пошел в ванную и снял одежду. Струи горячей воды были почти болезненно обжигающими, но они смывали с кожи остатки холодного дня, запах чужих кабинетов и напряженных разговоров. Он стоял, закрыв глаза, позволив воде омыть лицо, смывая маску хладнокровного лидера. Остался только он — уставший мужчина, вернувшийся в тишину своего дома. Одевшись в черную пижаму, он наконец вышел из ванной, пропуская за собой клубы пара. В спальне царил полумрак, был включен только один бра у изголовья большой кровати, отбрасывающий теплый, приглушенный круг света. И в этом круге расположился Есан. Он уже устроился на широкой кровати, лёжа на животе. На кровати лежал ноутбук, освещая его сосредоточенное лицо холодным белым светом экрана. На нём были мягкие спортивные штаны и просторная кофта, волосы слегка растрепались. Поза была совершенно непринуждённой, как будто он находился у себя дома. Чонхо стоял неподвижно, наблюдая за этой картиной. Его сердце, всё ещё отягощенное дневными хлопотами, сжалось от чего-то приятного. Вот оно. То самое ощущение правильности, которое он не мог сформулировать словами. Не тишина одиночества, а тишина, наполненная присутствием другого человека. Не идеальная чистота, а легкий беспорядок в виде брошенной на кресле сумки и мягкого мерцания экрана. Он беззвучно шагнул вперёд, затем ещё раз. Паркет под его босыми ногами не издал ни звука. Он приблизился к кровати со стороны, где лежал Есан, и замер, продолжая наблюдать. Вырез широкой кофты сполз, обнажив полоску кожи на шее и у самого начала позвоночника — нежную, почти белоснежную. Он медленно, стараясь не спугнуть, опустился на край кровати. Кан лишь бессознательно переместился на сантиметр, освобождая пространство, не отрывая взгляда от монитора. Чхве уперся ладонями в матрас, перенося вес на руки. Он приблизил лицо к той самой оголенной полоске кожи, закрыл глаза и почти невесомо прикоснулся губами к тому месту, где под тонкой кожей угадывался первый шейный позвонок. Есан вздрогнул всем телом, пальцы его замерли над клавишами. Но Чонхо не отстранился. Его губы оставались на коже, неподвижные, просто ощущая ее текстуру. Блондин замер на мгновение, словно пытаясь осознать, куда именно прикоснулись чужие губы. По его спине пробежала легкая дрожь, а кончики ушей залились густым румянцем. Он медленно, почти нехотя, оторвал взгляд от экрана, но не обернулся. Вместо этого он с тихим вздохом сложил руки у клавиатуры и опустил на них лоб, пряча разгоряченное лицо в сгибы локтей. — Совсем распустился, — его голос прозвучал приглушенно, уткнувшись в рукава кофты, но в нем слышалась не досада, а смущенная нежность. Он слегка повернул голову набок, чтобы один глаз, полный смешанного упрека и удивления, мог видеть Чонхо. — Целуешь, как будто так и надо… Без всякого предупреждения. Отвлекаешь от важной работы. Чхве не ответил сразу. Вместо этого он издал тихий веселый звук, и его нос легонько ткнулся в чужой висок, уткнувшись в мягкие пряди светлых волос. От них пахло чистотой и чем-то едва уловимо сладковатым. — Твои волосы пахнут яблоком, — тихо заметил он, как бы между делом, и его пальцы наконец сдвинулись с места. Теплая ладонь медленно поползла от плеча вниз, вдоль по согнутой руке. Движение было бесконечно медленным и успокаивающим. — Это новый кондиционер, — выдавил он. — Минги купил, говорит, пахнет как что-то детское. — А мне кажется, пахнет хорошо, — сказал он, прикрыв глаза и запутавшись в его прядях носом. Кан с тихим вздохом окончательно расслабился, полностью опустив голову на скрещенные руки. Ноутбук был забыт. Он слышал, как Чонхо тихо смеется, уткнувшись в его волосы, чувствовал, как ладонь медленно, почти гипнотически гладит его руку. В этом было столько нежности, столько обожания, что становилось трудно дышать. И вместе с тем в груди зашевелилось странное, настойчивое чувство — легкое разочарование, смутная жажда чего-то большего. Есан неожиданно обернулся и взял того за подбородок, мягко, но решительно поворачивая его лицо к себе. Прежде чем Чхве успел что-либо понять, он быстрым, почти стремительным движением чмокнул его в губы. Легко, коротко, но с такой уверенностью, что у того перехватило дыхание. Отстранившись всего на сантиметр, Кан не отпускал его подбородок, а взгляд его стал пристальным. — Ты целуешь меня в затылок, в шею, в щёки, в лоб… Ты что, губы мои избегаешь? Чонхо замер. Не ожидав такого. — Я не избегаю. Просто не хочу торопить. Не хочу, чтобы ты чувствовал себя неловко или неудобно. Он говорил искренне, его глаза искали понимания в глазах напротив. В них читалась та самая, уже знакомая Есану, бесконечная бережность, которая могла и раздражать, и трогать до глубины души. — Ты всё время думаешь о том, что мне неудобно. О том, что я могу испугаться, — негромко сказал он, и его пальцы наконец разжали подбородок, чтобы мягко провести по его щеке. — А если я хочу? Если мне неудобно оттого, что ты не делаешь этого? Глаза Чхве расширились от удивления, а затем в них вспыхнуло что-то понимающее. Его ладонь мягко, но неотвратимо легла на щеку блондина, пальцы утонули в его светлых прядках. Он медленно развернул его лицо к себе полностью. — Неужели тебе не нравятся мои другие поцелуи? — спросил он, касаясь губами уголка его рта. Кан почувствовал, как жар разливается по его лицу и шее. Он потупился, его собственная уверенность куда-то испарилась. — Я… Я не это имел в виду. Они нравятся. Просто… Он не успел договорить. Чонхо наклонился и закрыл его рот своим. На этот раз поцелуй был совсем другим. Не мимолётным, не осторожным. Глубоким, медленным, безгранично уверенным. Его губы были мягкими, но настойчивыми. Есан вздохнул в его уста, и его руки инстинктивно вцепились в чёрную пижамную рубашку, сминая дорогой шёлк. Он откинулся назад, потеряв равновесие, и чуть не опрокинулся на ноутбук. Чхве одной рукой продолжал придерживать его лицо, а другой ловко поймал ноутбук за край, не дав ему упасть на пол с грохотом. Не прерываясь, он аккуратно закрыл крышку и отодвинул его подальше от них. Блондин замер на мгновение, всё его тело напряглось от неожиданности и вспыхнувшего стыда за свою неуклюжесть. Но губы, тёплые и уверенные, словно растворили последние остатки его скованности. Дрожь в руках сменилась настойчивым желанием прикоснуться, приблизиться, слиться. Его пальцы, вцепившиеся в шёлк пижамы, разжались. Одна ладонь поползла вверх, скользя по крепкой шее, ощущая под кожей ровный, усилившийся пульс. Другая рука робко, а затем всё смелее поднялась к его виску, погрузилась в густые, удивительно мягкие каштановые волосы. Он легонько сжал пряди, чувствуя их шелковистую текстуру. И потянул. Он прижал его лицо к своему ещё сильнее, отвечая на его медленную, глубокую нежность собственной, ещё неумелой, но полной искреннего желания настойчивостью. Рука Чонхо скользнула под кофту, коснувшись тёплой кожи на животе. Есан резко вдохнул. — Можно? — Чонхо приостановился, его пальцы замерли в одном положении. Кан кивнул, его глаза были широко раскрыты, полные доверия и любопытства. И тут чужие пальцы наткнулись на неожиданное. Под, казалось бы, хрупкой и тонкой фигурой, под мешковатой одеждой скрывалось тело, отнюдь не слабое. Ладони Чхве ощутили четкий рельеф. Его пальцы замедлили движение, с наслаждением ощущая эту новую для себя грань, вдавливаясь в упругие мышцы, чувствуя, как они играют под кожей при каждом вздохе, каждом движении. Он чувствовал каждое ребро, каждую впадину, словно читая слепок его истинной сути, скрытой от посторонних глаз. Есан, воодушевленный его реакцией, собственными руками, еще робкими, но уже настойчивыми, потянулся к подолу шелковой пижамы Чонхо. Его пальцы коснулись горячей кожи на боку. Но прежде чем он успел продвинуться дальше, теплая рука накрыла его ладонь, мягко, но недвусмысленно остановив ее и положив на простынь. Кан поднял удивленный взгляд. Тот не смотрел на него, а уткнулся в его изгиб между плечом и шеи. Собственная неуверенность Чхве, тщательно скрываемая под маской безупречности, треснула. Ему вдруг страшно захотелось спрятаться, скрыть от этих исследующих, честных пальцев свое тело, которое он сам считал слишком неказистым. Он переплел свои пальцы с пальцами Есана, прижимая его ладонь к прохладной простыне. Он не давал руке двигаться дальше, и, словно компенсируя этот отказ, его губы с новой нежностью принялись исследовать кожу. Он медленно, почти лениво спускался от виска вдоль линии челюсти, находя то чувствительное место под ней, где кожа была особенно тонкой, а пульс отдавался частыми, отрывистыми ударами. Есан испустил тихий, прерывистый вздох, больше похожий на стон. Его веки сомкнулись, голова безвольно запрокинулась назад, подставляя шею для ещё более глубокого доступа. Всё его тело обмякло, стало податливым и тяжёлым. И тогда его ноги, сначала просто лежавшие рядом, начали двигаться. Едва уловимо, почти несознательно. Он согнул их в коленях, и его голень, одетая в мягкую ткань спортивных штанов, коснулась ноги Чонхо, облачённой лишь в шёлковые пижамные брюки. Сначала это было просто прикосновение, лёгкое и осторожное. Затем лёгкое давление. А потом — медленное, ленивое потирание. Кан словно обнял его ногу, не сжимая, а просто прильнув, стремясь к большему теплу. Чхве почувствовал это робкое, а затем всё более настойчивое трение ноги о его бедро. Он услышал его сдавленный, прерывистый вздох, почувствовал, как всё тело под ним напряглось в немом, инстинктивном вопросе. Его собственная рука, лежавшая на чужом животе, на мгновение замерла, а затем сжалась. Пальцы впились в упругий бок. Есан инстинктивно приподнял бедра, пытаясь найти контакт своим пахом с твёрдым и упругим бедром. Но этот порыв был мягко, но решительно остановлен. Рука Чонхо легла на его таз, чуть ниже живота, своей ладонью накрывая тазовую кость. И затем мягко, но настойчиво прижал его обратно к матрасу, фиксируя на месте. Тот замер, его дыхание спёрлось в груди. Стыд и возбуждение вели в нём яростную борьбу. — Мы можем остановиться на этом, — сказал Чонхо, его голос был бархатным, обволакивающим, как тёплое одеяло. — Необязательно торопиться. Его большой палец медленно, успокаивающе провёл по выступу тазовой кости, нащупывая её твёрдый изгиб, выглядывающий из штанов. Есан медленно открыл глаза. В них читалась буря: желание, робость, растерянность и какая-то детская обида на самого себя. — Но я… — его голос сорвался, стал хриплым и тихим. Он потупился, его пальцы снова вцепились в шелк пижамы, но уже не со страстью, а с немой просьбой. — Я хочу попробовать. Пойти дальше… Он выдохнул это почти беззвучно, уткнувшись лицом в его плечо, прячась от взгляда. — Просто я не знаю, как. И… — он замолчал, сглотнув. — И стесняюсь. Кан, всегда такой закрытый и осторожный, доверил ему самое сокровенное — свой страх и свою неопытность. Мысли Чонхо закружились, пытаясь найти решение. Как убрать этот предательский стыд, заставляющий его прятать глаза. Его взгляд скользнул по комнате, выхватывая детали в мягком свете бра: складки покрывала, блик на экране забытого ноутбука, тяжелые портьеры из плотного темного шелка… Идея пришла внезапно, пронзительно ясная и простая. Не говоря ни слова, он медленно приподнялся. Есан, почувствовав, что его отпустили, инстинктивно повернул голову, следя за ним взглядом, полным немого вопроса. Чхве сделал лишь пару шагов к окну, где тяжелые шторы были отодвинуты, обнажая ночное стекло. Его пальцы нашли то, что искали: длинную, широкую ленту-завязку, сшитую из той же ткани, что и портьеры. Она была мягкой, но плотной, совершенно непрозрачной. Он вернулся к кровати, держа ленту в руках. — Доверяешь мне? — тихо спросил он. Есан, не понимая, кивнул. Его глаза бегали от ленты к его лицу. — Тогда закрой глаза. Тот послушно сомкнул веки. Ресницы легли тенями на щеки. Чонхо наклонился, его пальцы отодвинули светлые пряди со лба. Затем он сложил ленту и медленно, очень аккуратно приложил ее к его глазам. Ткань легла мягко, не давя. Он завязал ее на затылке не тугим, но надежным узлом. Мир для Есана погрузился в мягкую, бархатистую темноту. Все визуальные ориентиры исчезли. Остались только звуки: его собственное учащенное дыхание, тиканье часов где-то вдалеке. И ощущения: мягкость простыни под спиной, тепло тела рядом, легкий запах древесины, чистого белья. — Всё хорошо? — голос прозвучал совсем рядом, ладонь снова легла на его живот, успокаивающе. Кан кивнул, с трудом сглатывая. Его руки беспомощно сжали покрывало. Быть лишенным зрения было страшно и необычно, но в этой темноте странным образом начал таять его стыд. Его невидящий взгляд больше не мог выискивать малейшие тени осуждения или насмешки на чужом лице — потому что лица он не видел. Он мог сосредоточиться только на том, что чувствовал. — Теперь не нужно ни о чем думать, — прошептал Чонхо, и его губы снова коснулись лба. — Ничего не видно. Никто на тебя не смотрит. Пальцы снова задвигались по его животу, но теперь их прикосновения ощущались в десять раз острее. Каждое движение, каждый круговой жест, каждый легкий нажим отзывался во всем теле яркими, почти болезненно четкими вспышками. Есан вздохнул, и его собственная рука инстинктивно потянулась навстречу, находя его плечо. Чхве медленно опустил голову, его губы коснулись внутренней стороны запястья — того нежного, почти прозрачного места, где под кожей пульсировала жилка. Он задержался там на мгновение, затем его губы тронули ладонь — линию жизни, пересекающую ее, суставы пальцев, каждый из которых он отметил медленным, почти ритуальным прикосновением. Его дыхание было теплым на его коже, порождая мурашки. Затем его рука скользнула к подолу широкой кофты. Пальцы зацепились за мягкую ткань и не спеша стали задирать ее вверх. Оголялся сначала плоский, напряженный живот с четкими линиями пресса, затем нижние ребра, тонкая полоска кожи, ведущая вниз. Ткань скользила по его телу с легким шорохом, и Кан бессознательно приподнял спину, помогая ему, его слепое лицо было обращено к потолку, губы приоткрыты в беззвучном вздохе. Чонхо замер на мгновение, просто любуясь. Он наклонился и прильнул губами самой верхней точки, чуть ниже груди. Он начал медленный, неспешный путь вниз. Он целовал линию, идущую от солнечного сплетения к пупку, чувствуя, как под его губами вздрагивают мышцы. Он опускался все ниже, его плечи оказались по бокам от бедер Есана, а сам он оказался в пространстве между его ног. Последний поцелуй он оставил чуть ниже пупка. И тогда, испытывая почти невыносимую нежность, он повернул голову и прижался щекой к его животу. Кожа была горячей, живой. Он просто лежал так, притихший, позволяя чувствовать вес своей головы. Слепо, в полной темноте, рука Кана поднялась. Его пальцы, неуверенные, нашли каштановые волосы. Он просто коснулся их, сначала кончиками пальцев, ощущая шелковистую мягкость, а затем всей ладонью, погрузив пальцы в густоту. Руки, лежавшие до этого на бёдрах Есана, сдвинулись. Ладони плавно скользнули под него, обхватив за поясницу. Пальцы уверенно упёрлись в упругие мышцы спины, приподнимая его таз, чтобы освободить доступ к резинке его мягких спортивных штанов. Кан вздрогнул, как от удара током. Его собственная рука, только что ласкавшая волосы, судорожно сжала их. — Я… — Есан сглотнул, пытаясь говорить, и звук получился неестественно громким. — Ты там… не жди ничего особенного, ладно? Просто стандартная комплектация, ничего примечательного. Он нервно засмеялся, но смех получился обрывистым, пустым. — И ноги тонкие. Как спагеттины, — он продолжал тараторить, пытаясь шуткой залить волну нарастающей паники. — Минги говорит, что я похож на одуванчик — дунешь, и унесёт. Чонхо не перебивал. Он слушал этот сбивчивый, самоуничижительный лепет, и что-то в его груди сжалось от щемящей боли. Он понимал каждое слово. Понимал, что за этой словесной шелухой скрывается голый, беззащитный страх — страх быть непринятым, быть увиденным без прикрас и найденным недостаточно хорошим. — Не думаю, что тебя так просто унесёт, — прошептал он, и его голос звучал с лёгкой, счастливой улыбкой, слышной в каждом звуке. На этот раз его пальцы осторожно зацепились за резинку штанов и нижнего белья разом. Он чувствовал, как Есан снова замирает, задерживает дыхание, но уже не сопротивляется, а просто ждёт. Ткань мягко сползла вниз по его бёдрам, освобождая его от последней защиты. Прохладный воздух комнаты коснулся обнажённой кожи, и по телу пробежала мелкая дрожь. Он инстинктивно свел ноги. — Одуванчик, говоришь? — он прошептал. — Мне кажется, Минги просто завидует. У него ноги как стволы дуба, ими дверь вышибать можно, а не бесшумно подкрадываться к вражеским. Есан фыркнул, но звук получился нервным, сдавленным. — Ну и что в них такого? — он всё ещё пытался шутить. — Длинные, тощие… Чонхо в ответ лишь мягко коснулся губами его коленной чашечки. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. — Совсем не спагеттина. Идеально сформированная, сильная кость. Держит тебя уверенно, — сказал он, перемещаясь к другому колену и оставляя там такой же мимолётный, тёплый след. Он мягко надавил ладонями, и бёдра, уже менее напряженные, окончательно разомкнулись, уступая место и позволяя Чхве занять пространство между ними. Есан почувствовал, как губы прижались к нежной коже на внутренней стороне бедра. По телу пробежали мурашки, а пальцы непроизвольно впились в покрывало. — Я… Я никогда не думал, что кто-то будет… рассматривать мои ноги так близко, — прошептал он, пытаясь развеять свое смущение. Темнота под повязкой, лишающая его зрения, обостряла все другие чувства до предела. Каждое прикосновение, каждое дуновение воздуха било прямо в нервные окончания. — Никогда не думал, что мне позволят быть так близко, — искренне признался Чонхо, и его признание прозвучало куда откровеннее любой лести. Большие пальцы начали медленное, гипнотическое движение — плавные круги по самой чувствительной внутренней поверхности, всего в сантиметре от того, что так старательно избегали. Чхве почувствовал, как под его ладонями мышцы внутренней поверхности бёдер напряглись до предела, словно струны. Его губы, уже почти касавшиеся самой чувствительной зоны, где тонкая кожа скрывала пульсацию крупных сосудов, замерли в сантиметре от цели. Дыхание, тёплое и влажное, обжигало кожу, и Есан вздрогнул. — Подожди… — его голос сорвался, стал высоким и испуганным, совершенно чужим. Руки, сжимавшие покрывало, дёрнулись, и пальцы слепо нашли руку Чонхо, вцепившись в неё с неожиданной силой. — Чонхо, это… То, что ты… там… а я вот так… это вообще нормально, что ты между моих ног? Его слова полетели пулемётной очередью, сбивчивые, полные стыдливой паники. Он приподнялся на локтях, не видя ничего, кроме темноты. Чхве не ответил. Вместо этого он медленно, давая тому осознать каждый миллиметр движения, наклонился ниже. И коснулся. Не губами. Сначала это было просто дуновение — тёплый выдох на гиперчувствительную кожу у самого основания его члена. Есан аж подпрыгнул, издав короткий, перекрытый звук. — Чонх… Имя на его губах растворилось в тихом, прерывистом стоне, когда тот, наконец, закрыл губы вокруг него. Не полностью, лишь лёгкое прикосновение влажного тепла к самой верхней части. Весь лепет, вся неуверенность и паника разом вылетели из Кана. Он издал звук, средний между вздохом и стоном, и его голова беспомощно откинулась на подушку. Всё его существо сузилось до одной единственной точки, того места, где губы Чонхо, мягкие и уверенные, снова прикоснулись к нему, на этот раз чуть плотнее. Тишину в комнате нарушал только прерывистый, частый звук дыхания и едва слышное, влажное движение. Чонхо не спешил, его действия были бесконечно медленными и терпеливыми. Каждое прикосновение, каждое легкое, ласкающее движение языком было направлено на то, чтобы растопить последние остатки скованности. Есан не мог видеть, но его другие чувства работали на пределе. Он слышал каждый тихий звук, чувствовал текстуру простыни под спиной, но больше всего ощущал тепло рта, его влажную ласку, мягкие волосы, касающиеся его внутренней поверхности бёдер. Его собственные руки сжали покрывало, а затем одна из них медленно, почти несознательно, поднялась и опустилась на голову Чонхо, не толкая и не направляя, а просто касаясь, ощущая мягкость, подтверждая реальность происходящего. Чхве почувствовал, как пальцы запутались в его волосах нежно, почти робко. Тёплые ладони медленно скользнули с бёдер чуть ниже, где начинался изгиб ягодиц. Его пальцы мягко вжались в кожу, сминая. Он мягко, но настойчиво приподнял его ноги, согнутые в коленях, чтобы переместить его икры на свои плечи. Он снова склонился. Его дыхание, горячее и влажное, опять коснулось его, и Есан вздрогнул, издав сдавленный, горловой звук. Он тут же прикусил губу, пытаясь загнать обратно следующий стон. Но тот не дал ему опомниться. На этот раз его язык провёл долгий, медленный, плоский путь снизу вверх, от самого основания до тугой, напряжённой верхушки. Вкус был чисто мужским, смесью чистоты его кожи и возбуждения. Бёдра непроизвольно дёрнулись, пытаясь глубже погрузиться в тепло его рта, но Кан тут же с силой вжал себя в матрас, сдерживая этот порыв. Чонхо замедлил темп, его язык совершал нежные движения, обводя и исследуя каждую складку, каждый миллиметр чувствительной кожи, доводя до исступлённого, беззвучного стона. Он чувствовал, как всё тело под ним вибрировало от сдерживаемого напряжения. Он медленно, с едва слышным влажным звуком, отпустил его, оставив на мгновение на холодном воздухе. Есан аж вздрогнул от неожиданности, его спрятанные глаза выразили немой вопрос. Прежде чем тот успел что-либо понять, ладони Чонхо уверенно скользнули под его ягодицы, приподнимая его таз от кровати. Блондин издал короткий, перепуганный выдох, его собственная хватка в волосах ослабла. Сначала Кан почувствовал лишь тёплое, влажное дуновение на непривычном месте. Он замер, затаив дыхание, его разум лихорадочно пытался осознать, что происходит. А затем он почувствовал. Чонхо прижался к нему ртом между ягодиц, покрывая сжатое кольцо мышц своей влажной теплотой. — Нельзя… — он задыхался, его слова были бессвязными, голос сорванным до шёпота. — Там же… грязно… Влажный язык прошелся по самому центру его сжатой, нервной плоти. Затем язык стал более настойчивым, упругим, он надавил, заставляя мышцы расслабиться под натиском, проникая внутрь. Икры мелко затряслись на чужих плечах. Есан издал сдавленный стон, и его спина выгнулась дугой. Пальцы, вцепившиеся в покрывало, побелели. Каждое движение языка между его ягодиц отзывалось в нем гулом нарастающего, неконтролируемого напряжения внизу живота. Дыхание стало частым, прерывистым, свистящим. Он пытался сжать ноги, но они были надежно зафиксированы, и это лишь усиливало стремительный, нарастающий экстаз. Чонхо чувствовал, как все тело под ним содрогается в мелкой, непрекращающейся дрожи. Он услышал тихий, отчаянный стон, и это стало сигналом. Он углубил ласку, раздвигая ладонями кожу. Для Кана все сузилось до темноты за повязкой и до невыносимого, сладкого жара, клубящегося в самом низу его живота. Мысли спутались, растворились. Он уже не пытался сдерживать звуки, из его полуоткрытых губ вырывались тихие, прерывистые стоны, смешанные с рванным дыханием. Внезапно его тело напряглось, как тетива лука. Он замер на секунду, его пальцы сдавили простынь, а ноги сжались у головы Чонхо. По его животу разлилась волна тепла, липкая и влажная, а из груди вырвался долгий, сдавленный выдох, больше похожий на хныканье. Он обмяк, как тряпичная кукла, его ноги соскользнули с плеч на простыню. Грудь тяжело вздымалась, выбивая из легких остатки воздуха. Под повязкой на глаза навернулась влага. Он чувствовал, как мужчина медленно отпускает его, как его губы, мокрые и тёплые, оставляют последний, ласковый поцелуй там, в самом сокровенном месте. Затем вес на кровати сместился. Он услышал тихие шаги, удаляющиеся, и лёгкий звук бегущей воды. Через мгновение Чхве вернулся. Тёплое влажное полотенце коснулось его живота, совсем не брезгливо и аккуратно стирая белесую жидкость. Есан не сопротивлялся. Он лежал без движений, позволяя ему это делать, его грудь все еще вздымалась. Когда тот закончил и убрал полотенце, он медленно, неуверенно поднял руку. Его пальцы нашли повязку на глазах и потянули за узел. Лента ослабла и спала. Он медленно открыл глаза, моргая от непривычного света. Его взгляд был мутным, несфокусированным. Он увидел склонившегося над ним Чонхо, его серьезное, внимательное лицо. — Ну что, одуванчик, — прошептал он, и в его голосе звучала лёгкая, счастливая усталость. — Унесло? Кан замер на мгновение, его мозг, затуманенный удовольствием, с опозданием обработал слова. Затем щеки, и без того розовые, залились густым багрянцем, доходящим до кончиков ушей и шеи. Он издал тихий, возмущенный звук, нечто среднее между фырканьем и стоном, и его нога, лежавшая рядом с мужчиной, дёрнулась. Он несильно, но решительно толкнул его ногой в бок, скорее как упрёк, чем как реальная попытка оттолкнуть. Его бедра инстинктивно сжались, ноги переплелись, пытаясь скрыть наготу и то, что только что происходило. Рукой он потянул на себя скомканное одеяло, натягивая его до самого подбородка, словно пытаясь исчезнуть в его складках. — Совсем уже… — прошипел он в одеяло, его голос был глухим и смущённым до крайности. Он не договорил, лишь глубже уткнулся в подушку, пряча пылающее лицо. Вся его поза кричала о желании провалиться сквозь землю от стыда и переполнявших его чувств, которые он не знал, как выразить. Одеяло приподнялось, натянутое его сжатыми коленями, создавая маленький, смущённый шатер. Из-под груды одеяла медленно высунулась рука и беспомощно повозюкала по простыне в поисках заветных штанов. Пальцы наткнулись на мягкую ткань, и он рванул её под одеяло, пытаясь хоть как-то восстановить хоть каплю своего достоинства. Чонхо неторопливо прилёг на бок, подложив руку под голову, и продолжил смотреть, как Есан пытается одеться под одеялом, издавая недовольные шипящие звуки.

***

Темное пространство чердака пахло пылью, старой древесиной и масляной краской. Повсюду, прислоненные к стенам, стояли холсты, укрытые от пыли и чужих глаз потрепанными простынями. Они стояли молчаливой армией, храня свои секреты. Минги сидел на единственном свободном табурете, развалившись и закинув ногу на ногу. Его взгляд скользил по задрапированным холстам с нескрываемым любопытством. — И что, под всеми этими простынями твои шедевры? — спросил он, лениво указывая подбородком на ближайший холст. — Можно хоть одним глазком взглянуть? Или там такое, что мне потом глаза придется выжигать раскаленным железом? Хонджун, стоя спиной к нему над большим деревянным столом, даже не обернулся. Его плечи были напряжены в концентрации. — Трогать ничего не нужно, — прозвучал его ровный, безразличный голос. — Сиди и не мешай. На столе перед ним был разложен длинный рулон ткани цвета угля — плотная, с едва уловимым шелковистым отблеском. Ким отмерял длину, его пальцы работали с материей. Он прикладывал отрез к манекену, отступал на шаг, оценивая взглядом, а затем снова принимался резать, фиксируя сложные участки длинными тонкими булавками. Минги наблюдал за этим процессом, его брови поползли вверх от удивления. — Серьезно? Убийца-виртуоз, мастер пыток и художник-затворник еще и одежду себе сам шьет? Хонджун фыркнул, вкалывая очередную булавку в плечевой сгиб. Сон замолчал, наблюдая, как те небольшие, испачканные в чернилах и зазубренные шрамами пальцы ловко орудуют иголкой и булавками, вправляя рукав. В этом была странная, извращённая эстетика. Художник, убийца, композитор, портной… Вселенная явно постаралась, создавая Хонджуна. — Ладно, перейдем к более насущному, — Минги сменил тему, его голос стал чуть серьезнее, хотя легкая ухмылка не сходила с лица. — Больница. Ты там копался, рылся в их грязном белье. Что выкопал? Нашел, откуда они зелье свое берут? Или просто потренировался в анатомии на местных наркоманах? — Копаться в их белье — это как пытаться вычерпать океан ложкой, — его голос прозвучал глухо, без привычной язвительности. — Они не глупцы. Их система работает как швейцарские часы. Легальные закупки, поддельные отчеты, расходники, которые исчезают в воздухе. Найти концы — это полдела. Главное — доказать, что эти концы ведут на самый верх. Минги слушал, и его обычная насмешливая ухмылка медленно сползала с лица. Он сидел на табурете, перестав раскачивать ногой, его пальцы замерли на коленях. — Слушай, рыжий, — его голос прозвучал непривычно низко и плоско, без единой шутливой нотки. — Я в теме. Я знаю, во что ты ввязался, и знаю, что играешь ты против людей, которые пахнут не порохом, а деньгами и властью. У них не стволы в карманах, а целые связи в верхах. Он резко встал с табурета, его высокая фигура внезапно показалась не неуклюжей, а внушительной. Он сделал шаг вперёд, к Хонджуну, и его тень накрыла стол с тканью. — Есан… — он выдохнул имя друга, и в его интонации было что-то почти отеческое, оберегающее. — Он гений. Он может найти что угодно в цифровой грязи. Но он не солдат. Он не для уличных разборок и не для пуль. Если что-то пойдёт не так… если ветер подует не в ту сторону… — Сон перевел взгляд на ножницы в руках Кима. — Он выходит из игры. Сразу же. Без всяких вопросов. Я его выдерну оттуда первым, ещё до того, как вы все поймёте, что дело пахнет жареным. Он замолчал, его пронзительный взгляд буравил Хонджуна, выжидая ответа. В тишине чердака было слышно лишь их дыхание. — Но я другое дело. — Он ткнул большим пальцем себя в грудь. — Мне нечего терять, кроме своей гребаной кожи да парочки синтезаторов. Так что, если тебе понадобится грубая сила, чья-то глупая морда, которую нужно набить, или просто лишняя пара рук, чтобы таскать твои трупы… Я в игре. До конца. Без каких-либо условий. Ким замер с длинной булавкой, зажатой между пальцами. Его взгляд, до этого сосредоточенный на сложной драпировке ткани, медленно поднялся и встретился с глазами Минги. Не говоря ни слова, он развернулся к столу, взял отмеренный и срезанный кусок угольно-черной ткани, тяжелой, с шелковистым отливом, и уверенным шагом подошел к нему. Он молча поднял руки и приложил холодную ткань к плечу Сона, как бы примеряя ее размах и крой к его широкой фигуре. Пальцы легли на ткань, расправляя ее, оценивая, как она ложится по линии плеча и спины. Ким не смотрел ему в глаза, его внимание было приковано к материи, к тому, как она взаимодействует с другим телом. — Зачем? — его голос прозвучал без привычной насмешки или язвительности. Вопрос был плоским, лишенным всякого эмоционального оттенка. — Ты торгуешь железом, вращаешься в подполье, у тебя своя жизнь, свои риски. Это что, очередной твой порыв наивного идиотизма? Или тебе настолько скучно жить, что ты решил поиграть в героя с самоубийственными наклонностями? — Я вижу, что ты делаешь. Ты вычищаешь ту гниль, которая разъедает все вокруг. Ту, что превращает людей в овощей, в рабов, в расходный материал. Ты восстанавливаешь баланс. Пусть своим окровавленным способом. Но баланс. — Баланс, — повторил он это слово тихо, с каким-то странным привкусом на языке, будто пробуя его на вкус и находя его слишком сладким, приторным. — У меня нет добрых мотивов. Никаких светлых порывов и мыслей о справедливости. Он отвернулся и с резким, отточенным движением приколол ткань к плечу манекена. Булавка вошла в твердую основу с тихим щелчком. Он закончил с булавкой и отступил на шаг, окидывая манекен холодным, оценивающим взглядом. — Так что не ищи во мне героя или мстителя, — бросил он через плечо, уже снова погружаясь в работу, его спина снова стала стеной. — И я тебе не союзник. Спасать я никого не буду. Минги медленно обошёл стол, давая тому пространство, и его взгляд снова упал на груду холстов, спрятанных под простынями. Его пальцы, всегда такие непоседливые, зачесались от любопытства. — Ладно, геройства не жду, — протянул он, пытаясь вернуть лёгкость в голос. — Но раз уж я тут в роли твоего молчаливого и восхищённого зрителя, можешь хотя бы скетчбук свой показать? Тот, с эскизами. Хонджун, не отрываясь от сложного шва на плече манекена, мотнул головой в сторону дальнего угла, где на старом комоде в беспорядке валялись банки с кистями, тюбики краски и папки. — Под банкой с кистями, — буркнул он, и в его голосе сквозь концентрацию пробилась знакомая раздражённая нота. — Только смотри не рассыпь всё. — О, спасибо! — Минги буквально подпрыгнул и засеменил к заветной груде. Он аккуратно отодвинул несколько банок и извлёк на свет божий потрёпанный чёрный скетчбук. Он устроился прямо на грязном полу, скрестив ноги по-турецки, и начал листать страницы. Первые несколько страниц были такими же, как он помнил: эскизы одежды, странные угловатые силуэты, наброски тканей и драпировок. Но потом пошли портреты. Разные лица. Незнакомые. С суровыми, измождёнными чертами. Сон листал медленно, заворожённо, пока не наткнулся на те самые наброски. Те, что видел в тот раз в студии. Мужчина с холодным, почти надменным взглядом, соколиным носом и идеально уложенными волосами. Тот, что был изображен не только в портрете, но и в полный рост, в безупречном пальто, с папками в руках. Лёгкое чувство узнавания, которое он испытал тогда, сейчас ударило с новой силой. Он лихорадочно перебирал в памяти обрывки воспоминаний, образы, лица. Что-то щёлкнуло в памяти. Словно кусочек пазла, долго валявшийся не на своём месте, наконец встал в нужную позицию. — Эй, Джун, — позвал он, и его голос прозвучал странно приглушённо. Тот не обернулся, лишь издал нечто среднее между вздохом и ворчанием. Минги поднялся с пола и подошёл к столу, раскрытый скетчбук в вытянутых руках, как демонстрация вещественного доказательства. Он ткнул пальцем в портрет. — Этот мужик… на рисунке. — Он ткнул пальцем в портрет. — Скажи честно, ты его с натуры рисовал? Или это так… типа, собирательный образ? Ким обернулся, его взгляд скользнул с лица Минги на рисунок. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он лишь на мгновение сузил глаза, будто оценивая качество своей же работы, а не личность изображённого. — Какая разница? — последовал уклончивый, ровный ответ. — Просто лицо очень знакомое, — не отступал он. — Похож на мозгоправа Есана. Хонджун замер. Игла, которую он только что вкалывал в ткань, остановилась на полпути. В его глазах, обычно таких колючих и насмешливых, промелькнула редкая искра неподдельного, почти изумлённого любопытства. — А зовут как? Минги, пойманный врасплох этой внезапной серьезностью, заморгал и почесал затылок. — Э-э-э, блин, не помню точно… Какое-то пафосное имя. Бля, Есан как-то обмолвился, но я забыл. Запомнил только, что лицо смазливое, блондинчик, выглядит как модель. Есану вроде нравится у него лечиться, хвалил его как специалиста. Он замолчал, наблюдая, как лицо Хонджуна становилось все более нечитаемым. Казалось, тот перерабатывал информацию, прокручивая ее в голове и сверяя с чем-то своим. Минги фыркнул, пытаясь разрядить нарастающее напряжение. — Ну и ну, мир-то тесен, — он хлопнул скетчбуком по своей ладони. — Получается, ты рисуешь психотерапевта моего друга, который лечит его головушку? Забавное совпадение. Он ожидал усмешки, колкости, чего угодно, но не той леденящей тишины, что последовала за его словами. Ким не ответил. Он просто стоял, его взгляд был прикован к портрету, но видел он явно не просто бумагу и карандаш. Медленно, почти механически, он положил иглу на стол. Он отвернулся, снова уставившись на манекен, но было очевидно, что все его внимание теперь было где угодно, но не здесь. — Забавно, — наконец повторил он глухо. Сон присвистнул, снова разглядывая портрет. — Ты его прямо изнутри вытащил и на бумагу пересадил. — Протянул он, водя пальцем в сантиметре от бумаги, боясь испачкать рисунок. — И ведь правда, очень похож. Я того психотерапевта всего пару раз мельком видел, когда Есана забирал, но черты похожи. Ты его прямо с натуры, что ли, писал? Сидел он у тебя тут на чердаке и позировал, пока ты его с иголочки кроишь? Но Хонджун его не слышал. Вернее, слова долетали до него как сквозь толстое стекло — искаженные, лишенные смысла. Он стоял, уставившись в стену поверх плеча манекена. В его голове с бешеной скоростью складывались пазлы. Есан знал детали ужина. Слишком много деталей. Сонхва был на этом ужине. Ответ пришёл мгновенно. Прослушка. Хакер поставил прослушку на Сонхва. Это был единственный логичный вывод. Не случайное совпадение, не утекшая из общих источников информация. Он достал её напрямую, взломав личное пространство психотерапевта потому что это был самый удобный способ. Но вслух он ничего из этого не произнес. Сказать Минги — значит запустить цепную реакцию. Минги тут же рванет к Есану. Нет. Эту информацию нужно было держать при себе. Обработать. Продумать ответ. — А зачем твой Есан к нему ходит? — Он взял иглу и сделал несколько стежков, чисто автоматически, чтобы руки были заняты. — Что у него такого, что требует похода к психотерапевту? — А, это… — он взмахнул рукой, как бы отмахиваясь от чего-то. — Ну, тревожность у него, панические атаки бывают. Бессонница. Он говорит, этот психотерапевт классно снимает напряжение. После сеансов у него голова меньше болит и спать лучше начинает. — Понятно, — безразлично повторил он. Легкая, почти шутливая улыбка Сона медленно сползла с его лица, сменившись глубокой, сосредоточенной задумчивостью. Он поднял взгляд на Хонджуна, который, казалось, был полностью поглощен тканью. — Вот о чем я думаю… Этот доктор, он же прямо в эпицентре всего этого дерьма работает, да? В той самой клинике, на которую Есан копает для тебя. И если там, как ты говоришь, вся система прогнила насквозь, сверху донизу… Он сделал паузу, вглядываясь в спину мастера, пытаясь поймать хоть какую-то реакцию. — Как он может быть чистым? — Минги выдохнул этот вопрос, и он повис в пыльном воздухе чердака, тяжелый и неудобный. — Разве можно быть настолько слепым или наивным, чтобы не видеть, что происходит у тебя под носом? Если там варятся наркотики и исчезают люди, он может быть соучастником. Он замолчал, давая словам осесть. В его голове звучал голос Есана, который говорил о докторе Паке с искренним, неподдельным уважением. — Есан, конечно, говорит, что он белый и пушистый, — продолжил он, уже почти размышляя вслух. — Но что, если не такой уж он и простой? Стоит ли начать Есану подбирать нового мозгоправа… Хонджун слушал, не оборачиваясь. Его руки продолжали методично работать с тканью, но движения стали чуть более резкими. Каждая булавка входила в манекен с идеальной, безжалостной точностью. — Люди редко бывают такими, какими кажутся, — наконец произнес он, и его голос прозвучал плоским, лишенным всяких эмоций тоном. — Особенно те, кто так тщательно выстраивает свой образ. За безупречным халатом и профессиональной улыбкой может скрываться что угодно. Или кто угодно. Он отступил на шаг, критически окидывая взглядом свою работу, но было ясно, что его мысли далеко. — Твой Есан видит в нем спасителя. Потому что он хочет верить, что есть кто-то хороший, кому не плевать. — Ким резко дернул ткань, расправляя складку. — Но желание верить и истина — редко одно и то же. Минги молчал, обдумывая его слова. Скепсис Хонджуна был заразителен. И теперь в этих карандашных линиях ему почудилось нечто большее, чем просто мастерское владение техникой. В этом взгляде, который тот так тщательно нарисовал, была какая-то бездонная, нечитаемая глубина. Художник видел что-то в своей модели. Что-то, что заставляло его возвращаться к этому образу снова и снова. — Значит, ты тоже в нем не уверен? — тихо спросил он. — Я ни в ком не уверен. Особенно в тех, кто кажется слишком идеальным. Такие либо ломаются первыми, либо оказываются самыми опасными. Сон переводил взгляд с портрета на художника и обратно. В его голове крутилась одна и та же мысль, настойчивая и не дававшая покоя. Он закрыл скетчбук с тихим шуршанием бумаги. — Слушай, а зачем ты его тогда рисуешь? — прямо спросил он, отложив книжку в сторону. — Если он такой загадочный и потенциально опасный… Зачем тратить время на его портреты? Вы знакомы? Он знает, что ты его… как бы это сказать… увековечиваешь? Пальцы Кима застыли на сложном участке ткани, где нужно было аккуратно сформировать идеальную складку. Казалось, он взвешивает ответ, просеивая его через сито собственной подозрительности. — Мы пересекаемся, — наконец прозвучал лаконичный, обезличенный ответ. — Он произвел впечатление. Он с силой вогнал очередную булавку в манекен, и тонкий металлический стержень с лёгким щелчком вошёл в основу. — А рисую я его, — продолжил Хонджун, и в его голосе впервые за весь разговор прокралось задумчивое спокойствие, — потому что у него интересные черты. Хорошие кости. Лицо держит форму. Не расплывается, как у трупа на второй день. Минги непроизвольно сморщился, сглатывая. Образ был настолько ярким и отвратительным, что на мгновение перебил всё любопытство. — Жуть ты рассказываешь, — пробормотал он, потирая шею. — Никакой романтики. Ни «вдохновляет», ни «муза». Ну ты даёшь. Хонджун наконец обернулся. В его глазах, холодных и блестящих, как осколки стекла, плясали колкие огоньки. Уголок его рта дёрнулся в чём-то отдалённо напоминающем улыбку, но настолько лишённой тепла, что от неё становилось зябко. — Романтика для наивных, — парировал он. — Я вижу структуру. Пластику. Игру света и тени на скулах. То, как губы складываются в надменную складку, когда он говорит. Это интересно. Всё остальное — лирика, которая только мешает. Он повернулся обратно к манекену, его пальцы снова потянулись к булавкам, будто этот короткий диалог исчерпал всю его потребность в общении. — Так что нет, мы не знакомы в том смысле, как ты подразумеваешь. Он — объект. Я — наблюдатель. Всё, что между нами есть, — это расстояние и карандаш. Минги несколько секунд молча переваривал услышанное. Он смотрел на затылок Хонджуна, на его спину, на эти точные движения с тканью. И вдруг его лицо медленно расплылось в широкой, понимающей ухмылке. Такой, от которой глаза щурились. — О-о-о-о, по-ня-ятно, — протянул он, растягивая слова с притворным восхищением. Он отряхнул штаны и сделал несколько театральных шагов вокруг стола, чтобы поймать взгляд Кима. — Объект. Наблюдатель. Расстояние. Ка-ран-даш. Тот игнорировал его, втыкая очередную булавку с таким усилием, что, казалось, он проткнёт насквозь стол. Сон остановился прямо напротив, упёршись руками в стол, и наклонился, стараясь заглянуть в опущенное лицо. — Он тебя зацепил. Этот твой блондинчик-психотерапевт. Цепко, глубоко и надолго. Хонджун резко поднял голову. Его глаза, вспыхнувшие холодным огнём, были полны предупреждения. Но Минги было уже не остановить. — Да брось! — он фыркнул, кладя ладонь на стол. — Ты думаешь, я не вижу? Ты же его не с натуры рисуешь. Ты его по памяти вытаскиваешь! Каждую чёрточку, каждую тень под глазом, каждую складочку на идеально отутюженном воротничке. Твоя рука его уже наизусть выучила. Он у тебя под кожей засел, Ким. Признайся уже. — Признаться? — голос прозвучал тихо, почти ласково, и от этого стало еще холоднее. — Хочешь, чтобы я признался, Сон? Взгляд его скользнул с лица на его руку, лежавшую на столе. Ладонь была раскрыта, татуированные пальцы слегка растопырены, уязвимая мягкая кожица у основания большого пальца была обнажена. Движение было слишком быстрым, чтобы его отследить. Просто мелькнула в воздухе тонкая стальная полоска, блеснувшая в тусклом свете лампы. Не было замаха, не было усилия, лишь короткий, резкий тычок. Минги даже не сразу почувствовал боли. Сначала было лишь ощущение легкого, почти невесомого касания, как если бы его ткнули стеблем травы. Потом короткая, обжигающая точка, и лишь затем, с запоздалой волной, тупая, пульсирующая боль. — Блять! Ты чего?! — выдохнул он, хватая себя за запястье и вытаскивая иголку из кожи. Хонджун уже отвернулся, его внимание полностью поглотила коробка с фурнитурой, стоявшая на краю стола. Он перебирал пальцами разнообразные пуговицы: костяные, деревянные, металлические с матовым покрытием, отбрасывая одни и ненадолго задерживаясь на других. Он подносил понравившуюся пуговицу к ткани, прикладывал, слегка наклонял голову, оценивая сочетание текстуры и цвета в тусклом свете, и с почти незаметной гримасой неудовлетворенности откладывал её обратно в коробку. Казалось, он полностью забыл о чужом присутствии, о только что вонзенной игле, об их разговоре. Тишину нарушало лишь мягкое позвякивание пуговиц в жестяной коробке. Сон, всё ещё сжимая запястье, наблюдал за ним, чувствуя, как нарастает раздражение, смешанное с неподдельным изумлением. На его ладони у основания большого пальца выступила крошечная капля крови, алая и яркая на фоне кожи. Он прижался губами к коже, ощущая металлический привкус, и фыркнул, глядя на спину Кима. Хонджун же, найдя наконец идеальные матово-черные пуговицы, похожие на сплющенные капли обсидиана, принялся приметывать их к манекену. Его движения вновь обрели ту безжалостную точность, которая, казалось, была его единственным истинным языком.

***

Юнхо припарковался в стороне от пыльной обочины, где была мастерская. Место было таким, каким он видел его в первый раз: заброшенный промышленный квартал, разбитый асфальт, запах машинного масла и металлической пыли. Он вышел из машины, поправив перчатки и пиджак, и медленно направился к открытым воротам гаража. Подойдя ближе, он замер на пороге, осматриваясь. Гараж был завален деталями, инструментами, покрышками. И в самом центре этого хаоса, из-под старой, поднятой на домкратах машины, торчали чьи-то ноги в грязных кроссовках и в джинсах с пятнами от машинного масла. Чон молча наблюдал, как эти ноги напрягаются, слыша, как из-под машины раздается сдавленная ругань. Он сделал ещё шаг вперёд, и его тень упала на лежащего под машиной человека. Минги, занятый борьбой с упрямой деталью, сначала не обратил внимания. Но тень была слишком чёткой, слишком неподвижной. Он замолк, прекратив возиться. Затем медленно, со скрипом, откатился на тележке из-под машины, подняв взгляд вдоль линии идеально отутюженных брюк и начищенных до зеркального блеска туфель. Его взгляд пополз вверх, пока не упёрся в холодное, невозмутимое лицо Юнхо, подсвеченное светом солнца позади него. На лице мгновенно расцвела широкая, радостная ухмылка, несмотря на полосу грязи на щеке и капли пота на лбу. — Ноги скоро отвалятся на шпильках, аристократ, — прокомментировал он, смахивая тыльной стороной руки каплю пота со лба, оставив новое масляное пятно. — Я аж подумал, пришел судный день, а это всего лишь ты. Тот молчал несколько секунд, подбирая слова, которых у него не было. Зачем он пришел? Сказать: «Я тот, кто стрелял в тебя»? Спросить: «Почему ты врешь о своей работе»? Его взгляд скользнул по разбросанным деталям, по старой стиральной машине, ржавевшей в углу, и нашел спасительную, ничтожную ложь. — У меня сломалась стиральная машина, — произнес он, и его собственный голос показался ему чужим, слишком ровным и безжизненным. Минги поднял бровь, с интересом разглядывая его. Он отложил гаечный ключ, который держал в руке. — Стиралка, говоришь? — Он почесал затылок, оставляя еще одну полосу грязи. — Ну, без проблем. Можешь вызвать курьера, пусть привезут её сюда. Разберусь. — Нет, — возразил он, тщательно подбирая слова. — Это… Громоздкая модель. Встроенная в нишу. Её демонтаж займёт много времени. — Он сделал минимальную паузу, вкладывая в следующие слова всю возможную убедительность. — Будет проще, если ты посмотришь на месте. Тишина повисла в гараже, нарушаемая только гулом где-то вдали. Минги смотрел на него с лёгким удивлением, а затем снова рассмеялся. — Проще? — переспросил он, и в его глазах мелькнул знакомый озорной огонёк. — Или ты просто хочешь, чтобы я пришёл в твой дворец и оставил повсюду свои грязные следы? — Я оплачу вызов. Назови сумму. — Юнхо не моргнул. Сон закатил глаза, снова хватая свой ключ. — Да брось ты со своими деньгами. Ладно, аристократ, уговорил. — Он ткнул ключом в его сторону. — Только предупреждаю, если она у тебя вся из золота и платины, я её разбирать не буду. — Обычная модель, — быстро ответил Чон, чувствуя, как камень с души падает, сменяясь новой тревогой. Что он делает? Заманивает того, кого должен был убить, в свою ловушку? — Ладно, — Минги с силой закрутил какую-то гайку под машиной. — Скинь адрес и время. Только не завтра, у меня этот монстр на очереди. — Он хлопнул ладонью по днищу автомобиля. — Хорошо, — Юнхо кивнул, резко и коротко. Его миссия была выполнена. Ложь сработала. Он повернулся, чтобы уйти, чувствуя на спине пристальный, задумчивый взгляд. — Эй, Юно! — окликнул его тот, прежде чем он успел выйти за ворота. Чон замер, не оборачиваясь. — А она точно сломалась? — спросил он, и в его голосе слышалась не проверка, а скорее лёгкое, почти невесомое подтрунивание. — Может, ты просто кнопку нажать забыл?

***

Юнхо стоял перед встроенной стиральной машиной в своей безупречно чистой, отделанной мрамором прачечной. Агрегат был немецкой моделью — тихий, эффективный и, до этого момента, абсолютно беспроблемный. Его взгляд упал на массивную каменную пепельницу, стоявшую на полке с бытовой химией, единственный неуместный предмет в этой комнате. Он взял пепельницу. Она была холодной и неудобно тяжелой в руке. Чон на мгновение задержался, оценивая абсурдность ситуации: он, человек, доводивший любое дело до идеала, собирался намеренно испортить безупречно работающий механизм. Без лишних раздумий он открыл люк стиральной машины и бросил пепельницу внутрь пустого барабана. Металл оглушительно грохнулся о стальные стенки. Юнхо закрыл дверцу, повернул регулятор на самый интенсивный режим и нажал кнопку пуска. Машина ожила с привычным тихим гулом. Барабан начал вращаться, набирая скорость. Сначала слышался лишь ровный шелест и плеск воды, заливающейся внутрь. Затем, когда барабан раскрутился сильнее, раздался первый тревожный звук — глухой удар, будто внутри катался булыжник. Он стоял неподвижно, наблюдая за происходящим с видом ученого, проводящего эксперимент. Ритмичный стук участился, становясь все громче и агрессивнее. Тяжелая пепельница, подхваченная центробежной силой, с диким ревом принялась молотить по стенкам барабана. Машина, никогда не знавшая такого дисбаланса, начала содрогаться. Сначала она лишь подпрыгивала на своих амортизаторах, затем ее затрясло не по-детски, она заходила ходуном, брякаясь о стенки ниши, угрожающе вибрируя. Внутри что-то щелкнуло — резко и сухо. Электронный дисплей мигнул и погас. Раздался последний отчаянный скрежет, похожий на крик, и двигатель с подавленным стоном остановился. Паленый запах медленно пополз по чистой прачечной. Юнхо открутил шланги подачи и слива, аккуратно сложив их в стороне. Затем он взял набор отверток и, подобрав нужную, выкрутил болты, крепящие заднюю панель машины к нише. Панель он отставил, получив доступ к внутренностям агрегата. Запах гари стал сильнее. Он, не моргнув глазом, включил фонарик на телефоне и заглянул внутрь. Пепельница лежала как трофей в руинах. Он аккуратно, стараясь не задеть острые края сломанного пластика, извлек тяжелый каменный предмет. Он отнес пепельницу в ванную комнату. Там он тщательно вымыл ее с моющим средством, смывая все следы пены, воды и запаха гари, затем насухо вытер ее микрофиброй, вернув ей первоначальный матовый блеск. После этого он вернулся в прачечную и поставил пепельницу на ее законное место на полке — холодную, чистую и безмолвную свидетельницу хаоса, который она же и учинила. Затем он принялся за воду. Он собрал основную лужу при помощи специального вакуумного насоса для воды, который хранился в кладовке для уборки. После он тщательно вытер пол шваброй, а затем прошелся по нему еще раз, уже с моющим средством, чтобы перебить запах. Все тряпки и салфетки, использованные в уборке, он упаковал в плотный пластиковый пакет, который завязал и убрал в мусорный контейнер на кухне, чтобы выбросить позже. Окна он везде раскрыл, чтобы проветрить помещение. Он осмотрел комнату. Все было безупречно сухо и чисто. Только мертвая, полуразобранная стиральная машина, торчащая из ниши, да легкий, но устойчивый запах паленой электроники напоминали о недавнем погроме. Этого было достаточно. Чуть погодя, когда едкий запах гари почти полностью выветрился, зазвонил домофон. Юнхо, стоявший в гостиной, вздрогнул от неожиданности, хотя ждал этого звонка. На экране засветился номер консьержа. — Господин Чон, к вам пришел мастер. Говорит, что вы вызывали, — прозвучал вежливый, безличный голос. — Да, пропустите, пожалуйста, — ровным голосом ответил он и отключился. Он приблизился к панели с видеоэкраном, расположенной у входа. На небольшом экране отображалось изображение с камеры наблюдения. В освещённом мягким светом коридоре он увидел Минги. Он был в черной бейсболке, козырек которой бросал тень на верхнюю часть его лица. На нем была темная, слегка потертая худи и простые рабочие штаны. Не было маски, скрывавшей нижнюю часть лица, но образ был настолько узнаваемым, что у Юнхо перехватило дыхание. Это был точь-в-точь тот силуэт с крыши, тот человек, в которого он целился. Чон нажал кнопку разблокировки двери, услышав щелчок электромагнитного замка. Дверь открылась, и на пороге возник Сон. Его лицо озарила привычная ухмылка. — Ну, привет, — хрипловато бросил он, снимая кепку и оставляя её на полке для обуви. Юнхо стоял у входа, его взгляд скользнул с лица Минги на звенящий пакет в его руке, затем на массивный чемодан с инструментами. Его брови едва заметно сдвинулись. — Зачем алкоголь? — спросил он, голос ровный, но в нем прозвучала легкая, почти неуловимая нота недоумения. Он не приглашал его на вечеринку. Тот фыркнул, переступил порог и без лишних церемоний прошел в прихожую, сняв обувь и надев одни из тапочек, которые стояли в ряд. — Что, никогда у тебя гости с гостинцами не были? — он ухмыльнулся, ставя пакет с бутылками, которые весело звякнули. — Это же правило хорошего тона. Когда друзья зовут в гости — не принято являться с пустыми руками. Даже если повод — сломанная железяка. Сон, освободившись, свистнул низко и протяжно, оглядываясь по сторонам. Его глаза, широко раскрытые от любопытства, скользили по высоким потолкам, безупречным темным стенам, по абстрактной металлической люстре, холодно поблескивавшей в свете встроенных галогеновых ламп. — Ничего себе хоромы… — прошептал он с неподдельным изумлением. — Так это у тебя тут дворец, а не квартира. — Он повернулся к Юнхо, и в его взгляде читался неподдельный, почти детский восторг, смешанный с лёгкой иронией. — Что, ни пылинки? Слушай, а ты тут вообще живешь или как в музее? Мебель выглядит так, будто ей никогда не пользовались. Он сделал несколько шагов вглубь гостиной, его взгляд выхватывал детали: идеально ровные диваны с декоративными подушками, расставленными с математической точностью, чёрная красивая кухня со встроенной техникой. — Ладно, где она, твоя капризная принцесса? — спросил Минги, наконец повернувшись к нему и растопырив руки. — Веди, покажу этой ненаглядной, кто в доме главный мастер. Юнхо молча кивнул в сторону коридора. Его собственная неподвижность казалась ему неестественной на фоне энергетического вихря, каким был Минги в его пространстве. Он повел гостя по бесшумному коридору, освещенному мягкой подсветкой, чувствуя, как каждый его шаг отдается гулким эхом в этой тишине. Прачечная была такой же чистой, как и все остальное в апартаментах, если не считать мертвой, наполовину вытащенной из ниши стиральной машины. Легкий запах паленой пластмассы все еще висел в воздухе, несмотря на проветривание. Сон замер на пороге, его глаза оценивающе скользнули по агрегату, по аккуратно сложенным в стороне шлангам и снятой задней панели. Его шутливая ухмылка медленно сползла с лица, сменившись выражением профессионального интереса, смешанного с нарастающим недоумением. — Ну и ну… — протянул он, медленно приближаясь. — Похоже, тут была не просто маленькая поломка, а самый настоящий апокалипсис для белья. Он поставил свой тяжелый чемоданчик на пол с глухим стуком. Не говоря ни слова, Минги опустился на колени на чистый кафельный пол. Он наклонился, заглянув в открытый люк стиральной машины, и его нос сморщился от запаха. — Окей, паленый мотор… Знакомый аромат, — пробормотал он себе под нос. — Но что за хрень тут произошла? Он потянулся внутрь барабана, провел пальцами по его стенкам, изучая многочисленные вмятины и сколы, оставленные каменной пепельницей. Его брови поползли все выше и выше. — Слушай, Юнхо, — он обернулся к Чону, который стоял в дверях, заложив руки за спину и наблюдая с холодной отстраненностью. — Ты уж извини за вопрос, но… Что за зверь попал в белье? Гиря? Деталь от танка? Или ты действительно забыл вынуть из карманов парочку золотых слитков? Он покачал головой, снова уставившись на внутренности агрегата с комичным выражением шока на лице. Минги потянулся к своему чемоданчику, щелкнул замками и открыл его, обнажив разложенные инструменты. Он достал мощный фонарик и направил луч внутрь барабана, внимательно изучая повреждения. — Подшипники разбиты вдребезги, — констатировал он, и его голос потерял часть шутливости, став более серьезным. — Барабан погнут. Мотор… о моторе я уже молчу. От него пахнет, как от сгоревшего трансформатора. — Он выключил фонарик и откинулся на пятки, глядя на Юнхо с немым вопросом во взгляде. — Этого не могло произойти просто так. Даже если бы ты загрузил в нее пару десятков мокрых ковров. Признавайся, что ты сделал? Юнхо сохранял ледяное спокойствие, хотя под перчатками его пальцы немного вспотели. — Запустил интенсивный режим отжима, может забыл что-то вытащить из вещей. Сон фыркнул, но не как над шуткой, а с оттенком профессионального скепсиса. — Ладно, что случилось, то случилось. Новый барабан, новый мотор, новый блок подшипников… Тебе проще будет купить новую стиралку. Серьёзно. Чон медленно кивнул, его взгляд был устремлен на сломанный агрегат, но мысли явно витали далеко. Он и не рассчитывал на ремонт. — Я понимаю. Однако её необходимо починить. Минги изучающе посмотрел на него, затем на стиралку и снова на Юнхо. В его глазах мелькнула тень того самого подозрения. — Без проблем, тогда просто разберу и вытащу поломанные части. Чон отступил на шаг, наблюдая, как тот ловко орудует инструментом. Трещотка заурчала, срывая прикипевшие болты, крепившие двигатель к корпусу. Каждый болт он аккуратно складывал в маленький магнитный лоток, чтобы не потерять. Затем он перешел к барабану. Он открутил хомут, удерживавший резиновый уплотнитель люка, снял его и аккуратно отложил в сторону. Он работал молча, с сосредоточенным хмурым видом, лишь изредка издавая короткие деловые вздохи или цоканье языком при виде особенно плачевных повреждений. Юнхо наблюдал за его руками. Сильные, с жилистыми предплечьями, покрытые старыми шрамами и свежими царапинами. Однако эти руки управлялись с инструментом с поразительной сноровкой. Они могли собирать и разбирать сложные устройства, могли точно стрелять… и сжимать пистолет. Наконец, с глухим металлическим стуком, поврежденный барабан был извлечен и отставлен в сторону. Минги снял сгоревший мотор, отсоединив клеммы с такой быстротой, что было ясно — он делал это сотни раз. — Труп разобран. Останки готовы к погребению. — Его спина явно заныла от неудобной позы. — Осталось только вытащить это всё на помойку. Есть тут у тебя грузовой лифт или будем спускать по парадной лестнице, шокируя соседей? Чон медленно провел языком по внутренней стороне губ, его взгляд задержался на сгорбленной спине. — Вынести всё это можно и позже, — произнес он, его голос прозвучал ровно, нарушая тишину прачечной. — Сначала зафиксируй, что именно требуется. Чтобы я мог заказать. Сон, не поднимаясь с колен, лишь махнул рукой, уже уткнувшись в этикетку на корпусе убитого агрегата. — Да-да, секундочку… — пробормотал он, протирая пальцем слой пыли, чтобы разглядеть мелкий шрифт. Он потянулся к лежавшему на полу телефону, его пальцы, испачканные копотью, неуклюже тыкали в экран, оставляя пятна. Он загуглил модель, листая сайты с запчастями, бормоча себе под нос названия деталей и цифры. — Это дороговато будет. Может, правда новую купить? — Он поднял взгляд на Юнхо, но тот стоял неподвижно, как статуя, и его взгляд был прикован не к телефону, а к самому Минги. — Ладно, допустим, найдем барабан б/у, но с мотором придется повозиться… — Он продолжал, не замечая тяжелого, изучающего взгляда. Он перевел взгляд с телефона на внутренности стиралки, сверяя артикулы. И тут, словно между делом, ни с того ни с сего, спросил: — Кстати, а твои родители не против, что ты тут один в таком хлебосольном особняке? Не скучно тебе? Они вообще в городе? Вопрос повис в воздухе, резкий и неожиданный, как удар хлыста. Чон почувствовал, как под перчатками его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Они… в своем кругу, — сухо ответил он. — Им нет дела до моей скуки. — Ну, знаешь, моя мама, например, если бы у меня был такой дворец, она бы каждые пять минут звонила, спрашивала, не простудился ли я на мраморном полу. — Он произнес это легко, с привычной самоиронией, но в словах сквозила теплая, глубокая привязанность. Юнхо молчал. В его голове всплыл образ холодной, безупречной столовой в родительском доме, ледяной взгляд отца, безразличный матери. И тут же теплые, шершавые ладони матери Минги, ее слепые, но видящие глаза. Сон на секунду оторвался от телефона, бросив на него быстрый, оценивающий взгляд. В его глазах мелькнуло что-то, то ли понимание, то ли легкая тень сожаления. — Так, насчет мотора… Найдем, пожалуй. Но тебе точно надо в это вкладываться? — Закажи все, что нужно. Деньги не имеют значения. — Закажу. Но учти, это может занять пару дней. Как привезут — позвоню, заскочу, все поставлю и соберу. Снова потревожу твой покой. Он поднялся с пола, с трудом разгибая спину, и потянулся так, что хрустнули позвонки. — А пока, чтобы добро не пропадало… — Минги лукаво подмигнул, хотя Юнхо вряд ли оценил бы этот жест. — Предлагаю не дать пропасть тому, что я принес. Идет? Не дожидаясь ответа, он направился из прачечной в сторону ванной комнаты. Дверь закрылась, и через пару минут послышался звук воды. Чон остался стоять среди белых стен, пахнущих гарью и невыносимой тишиной. Вскоре тот вышел, вытирая руки о худи. Он прошел в прихожую, схватил звенящий пакет и, пройдя мимо неподвижного мужчины, уверенно направился на кухню. Чон медленно последовал за ним, наблюдая, как тот чувствует себя здесь поразительно естественно, будто бывал тут сотню раз. Кухня, сияющая хромом и черным глянцем, казалась чуждой его простой, потрепанной одежде. Минги без лишних церемоний поставил пакет на идеально чистую столешницу из черного гранита. Звякнули стеклянные бутылки. Он достал две прозрачные бутылки соджу и пару упаковок с мясными закусками. — Где у тебя тут рюмки? В хрустальном шкафу за стеклом? Юнхо молча подошел к одному из верхних шкафов, открыл его и достал две простые стопки. Минги одобрительно кивнул, принимая стаканы. Он открутил крышку первой бутылки, наполнил оба стакана почти до краев прозрачной жидкостью. Аромат сладковатого алкоголя тут же смешался с воздухом кухни. Он протянул одну стопку Чону. — Ну, за твою капризную стиралку. Да сдохнет она в аду и переродится в нечто более полезное. В посудомойку, например. Тот медленно взял предложенный стакан. Его пальцы в черных перчатках неестественно смотрелись на фоне прозрачного стекла. Он не поднимал его для тоста, просто держал, чувствуя холодок через тонкую кожу. Минги не стал ждать. Он чокнулся своим стаканом о неподвижный стакан и залпом выпил все до дна. Чон почти неохотно поднес стакан к губам и сделал небольшой глоток. Алкоголь обжег горло, тепло тут же разлилось по груди. Сон облокотился о столешницу, разглядывая его. — Ну так что? Рассказывай, как жизнь в золотой клетке? Чем занимаешься, когда не ломаешь стиралки дорогими для себя способами? Не надумал жениться? Юнхо стоял неподвижно, словно мраморная статуя, в то время как тепло от соджу медленно растекалось по его телу, пытаясь растопить внутренний лёд. Вопрос о женитьбе повис в воздухе, острый и неожиданный. Он сделал ещё один глоток, чуть больший, чувствуя, как алкоголь притупляет остроту реальности. Он отставил стакан, его пальцы в перчатках легли на прохладную глянцевую поверхность кухонного гарнитура. Он смотрел не на Минги, а куда-то вглубь черного гранита, будто пытаясь разглядеть в его отражении ответ. Его плечи под пиджаком медленно опустились на сантиметр. — Родители подобрали кандидатуру. Идеальную во всех отношениях. — Он коротко, без всякой теплоты усмехнулся. — Ким Суён. Дочь Ким Джонсу и Пак Хеён. Их империя недвижимости и наша империя — идеальное сочетание. Слияние активов. Укрепление позиций. Продолжение рода. — Он произносил это ровным, монотонным голосом, как будто зачитывал скучный бизнес-отчет. Сон, который уже тянулся за бутылкой, замер. Его брови поползли вверх, а на лице появилось выражение интенсивного вспоминания. — Ким Суён… — он протянул имя, закатив глаза к потолку, будто листая в уме каталог. — Стой, погоди… Это не та ли модель с обложек? Та самая, что вроде была лицом какого-то люксового бренда? Длинные ноги, идеальная улыбка, волосы такие блондинистые и волнистые? Он свистнул, низко и протяжно, насвистывая отрывок из какой-то рекламной мелодии. — Да, точно она! — Минги щелкнул пальцами. — Я её видел на билборде в центре! Красотка, что уж там… — его взгляд скользнул по безупречной, но бездушной кухне, по идеальному, но застывшему лицу Юнхо, и его собственная ухмылка немного потухла. Он налил себе еще соджу, затем долил и ему, хотя тот не просил. — И это твоя будущая… то есть потенциальная… — Сон покачал головой, не в силах подобрать нужное слово. — Жена? Серьёзно? Ты с ней вообще говорил когда-нибудь? Чон взял новую стопку, повертел её в пальцах, наблюдая, как жидкость переливается в холодном свете галогеновых ламп. — Мы пересекались на мероприятиях. Несколько раз. Она идеально воспитана. Говорит на трёх языках. Разбирается в искусстве. Её семейное древо безупречно. — Так что, получается, нашу мужскую дружбу ты променяешь на сиськи и длинные ноги? — Он выразительно посмотрел на Юнхо, качая головой с наигранным трагизмом. Чон задержал взгляд на дне своей стопки. Тепло алкоголя и нелепость ситуации на мгновение ослабили его железную хватку над собой. — Нет, — тихо, но чётко сказал он. — Я не хочу на ней жениться. Минги, ожидавший продолжения шутки, резко замолк. Его ухмылка сползла с лица, сменившись искренним удивлением. Он тут же замахал руками, будто отгоняя собственные слова. — Эй, нет, я… Это была шутка, дурацкая шутка! — затараторил он, смущённо потирая затылок. — Я же прикалываюсь всегда, ты ж знаешь. Не слушай меня. Он нервно глотнул соджу, стараясь сгладить неловкость, и быстро перевёл тему, пытаясь вернуть лёгкость. — Ну, а что… Она же в самом деле красивая, да? — начал он уже с меньшим энтузиазмом. — У меня вот тоже есть одна… модель. Из журналов. Не такая пафосная, как твоя, конечно. Снимается для каталогов спортивной одежды. — Он мечтательно закатил глаза, сложив руки на груди, явно изображая нечто пышное. — Но зато… Формы! Понимаешь? И грудь… солидная, я тебе скажу. Не то что эти худышки со сделанными сиськами. И волосы… густые, до пояса, будто из рекламы шампуня! Он разглядывал воображаемый образ перед собой, широко улыбаясь. — Представляешь, приходишь домой, а она там… в твоей футболке, которая на ней как платье, волосы растрепаны, готовит что-то на кухне… Юнхо смотрел на него, на его комично-мечтательное выражение лица, на эти глупые, наивные фантазии, такие далёкие от его собственного, просчитанного и холодного мира. И вдруг что-то щёлкнуло внутри. Из его груди вырвался звук, которого, казалось, это помещение никогда не слышало — короткий, хриплый, но абсолютно искренний смех. Это был не просто выдох или усмешка. Это был настоящий, живой смех, который заставил его плечи слегка содрогнуться, а глаза на мгновение сузиться. Он быстро подавил его, прикрыв рот тыльной стороной руки, но это уже произошло. Минги замер с притворно-мечтательным выражением, уставившись на него. Его собственная ухмылка медленно сползла, сменившись на удивление, а затем на чистую, неподдельную радость. — Ну и нахуй, прости мой французский, этих родителей и их браки по расчету! — выпалил он, размахивая руками так, что едва не задел бутылку. — Это же твоя жизнь, Юно-я! Твоя! Не их бизнес-план! Ты что, кусок мяса на аукционе, чтобы тебя продавали самой выгодной покупательнице? Он пристально посмотрел на Чона, его взгляд стал серьезным, без привычной шутливости. — Ладно, забьем на эту кисейную барышню. Скажи честно, а какие вообще девушки тебе нравятся? Ну, чтобы сердце екало, кровь стучала, и все дела? — Минги подмигнул, но в его тоне не было насмешки, а было искреннее, почти братское любопытство. — Может, блондинки? Рыжие? А может, тебе вообще брюнетки с острым языком и татуировками по душе? Или, может, те милые и скромные, в очках, которые в библиотеке сидят? Или мулатки какие-нибудь… — У меня нет определенного типажа, — произнес он ровно, без интонации. — И нет желания с кем-либо встречаться. Минги замер с полуулыбкой на лице. Он будто ждал какого-то списка, шутки, хоть чего-то, но не этого ледяного, финального равнодушия. — Вообще? Никакого? — переспросил он, не веря своим ушам. — Ни капельки? Ни искорки интереса к прекрасному полу? Ты что, монах? Или… — его глаза сузились с преувеличенным подозрением, вспоминая выходку Хонджуна, — может, тебе парни больше нравятся? Так и скажи, я не осужу! Современный мир, все дела… Юнхо медленно покачал головой. Его выражение не изменилось. — Нет. Речь не о поле. Речь о желании как таковом. Его нет. Это не является и никогда не являлось для меня приоритетом. Отношения. Брак. Все это… — он сделал едва заметную паузу, подбирая слово, — шум. Фоновый шум, который отвлекает от работы. Сон смотрел на него так, будто тот только что сообщил, что предпочитает дышать углекислым газом вместо кислорода. — Это же… естественно. Хотеть кого-то. Быть с кем-то. Даже я, при всей моей любви к двигателям, иногда хочу такого близкого человека. — У меня нет на это энергии. Нет интереса. Нет… необходимости. Он отставил стакан, и этот жест поставил точку в разговоре. Минги на секунду замер, обрабатывая эту информацию. Его лицо отражало целую гамму эмоций: недоумение, шок и, наконец, решимость. Он не мог, просто не мог смириться с тем, что его друг живет в таком лишенном страсти мире. — Нет-нет-нет, это не ответ! — вдруг провозгласил он, хватаясь за бутылки и закуски. — Мы не сдаемся без боя. Не позволю тебе так легко отделаться. Ловким движением он собрал все со столешницы, а свободной рукой вдруг уверенно взял Юнхо под локоть. Тот вздрогнул от неожиданного прикосновения, его тело на мгновение напряглось, как струна. — Пойдем-ка, устроимся поудобнее. На таком красивом диване должно быть удобно разбираться в вопросах красоты, — заявил он, мягко, но настойчиво направляя его в гостиную. Чон, ошеломленный такой наглостью, позволил себя вести. Его обычно железная воля была слегка подточена алкоголем и абсолютной абсурдностью происходящего. — Что ты… — начал он, но тот его перебил. — Тихо-тихо, я эксперт! Доверься мне. Ой, прости, крошки, наверное, на пол упали, — он бросил взгляд на идеально чистый паркет, по которому они шли. — Не ругайся потом за беспорядок. Он подвел Юнхо к массивному черному дивану, обитому мягкой, но холодной на ощупь тканью. Легким толчком он усадил его, и тот опустился на диван, ощутив мягкость под собой. А потом Минги проделал самое невообразимое. Он просто опустился на пол, прямо у его ног, спиной к дивану. Его спина почти касалась голеней Чона в темных брюках. Тот устроился поудобнее, скрестив ноги по-турецки, как будто это была самая естественная поза в мире. — Так-так, с чего бы начать… — пробормотал он, доставая свой телефон. Его пальцы быстро пролистали экран, открывая инстаграм. — Готовься, сейчас твои ледяные глаза растают. Он откинулся назад, так что его затылок почти уперся в чужие колени, и поднял телефон, чтобы тот мог видеть экран. — Смотри! — Минги показал фото ослепительно улыбающейся брюнетки в бикини на фоне океана. — Это фитнес-модель. Взгляни на эти мышцы! Это же произведение искусства! Сила и грация в одном флаконе. Неужели не восхищает? Чон молча смотрел на экран. Его лицо было непроницаемо. — Слишком накачанная, — произнес он наконец безразличным тоном. — Что? Да ладно тебе! — фыркнул он. — Окей-окей, есть вариант помягче. — Он пролистал ленту. — Вот! Мини. Милашка, правда? Шатенка, глаза, как у котенка. Хочется сразу обнять и защитить. Юнхо вздохнул. Он чувствовал тепло спины Минги через ткань брюк. Это было странно… и невыносимо привычно. — Она выглядит ненадежной. Сон опустил телефон на колени и с драматическим вздохом откинул голову назад, так что его макушка уперлась в колено. Он смотрел на него снизу вверх, перевернувшись. — Да ты безнадежен, — заявил он, но в его голосе не было раздражения, а лишь легкая, почти нежная досада. — У тебя там вообще сердце есть, ледышка? Или оно тоже из платины и бриллиантов, как твои украшения? Чон не ответил. Он смотрел на перевернутое лицо Минги, на его теплые, живые глаза, на упрямый подбородок. И вдруг осознал, что этот шумный, назойливый, совершенно невыносимый человек, сидящий у его ног, единственный, кто за все эти годы вызвал в нем хоть какие-то эмоции. Не красавицы с обложек, не идеальные невесты. А он. Это осознание ударило его с такой силой, что он резко отвел взгляд. Минги, не получив ответа, вздохнул, возвращая глаза к телефону и поднимая новую бутылку с пола. Он ловко подцепил крышку и резко дернул. Раздался сухой щелчок. Небрежным, привычным движением он поднес горлышко бутылки ко рту и сделал несколько длинных глотков, запрокинув голову. Он опустил бутылку, выдохнул с удовлетворенным звуком и снова откинулся спиной на диван. Его затылок снова уперся в чужую ногу. Одной рукой он продолжал держать телефон, другой — бутылку, а локоть этой же руки уверенно облокотился на колено Юнхо, как на подлокотник кресла. — Ты же взрослый мужчина. Самый что ни на есть. Кто они вообще такие, твои родители, чтобы решать, на ком тебе жениться? Твоя жизнь. Твои правила. Твои ошибки, в конце концов! Пусть даже это будет ошибка. Но твоя собственная, а не их! Он снова отпил из бутылки, его взгляд стал задумчивым, уставившись в потолок. — Они вообще… — Минги повернул голову, чтобы взглянуть на Юнхо снизу вверх, его брови были сдвинуты. — Твои мать с отцом… Они хотя бы друг друга любят? Или это тоже такой вот… красивый, холодный брак по расчету? Со стороны-то не разберешь. Всегда такие идеальные, такие невозмутимые. Чон застыл. Вопрос, казалось бы, простой, застал его врасплох. Он никогда не думал об этом в таких терминах. Его родители были данностью. Неподвижными вершинами в его ландшафте. — Я не знаю, — произнес он тихо, и его голос прозвучал глухо, отрешенно. — Я никогда не видел, чтобы они касались друг друга без необходимости. Их брак — это хорошо составленный контракт. Они идеальные партнеры в самом холодном смысле этого слова. Сон слушал, не перебивая. Его обычная ухмылка полностью исчезла, сменившись глубокой, неподдельной серьезностью. Он не отводил взгляда от профиля друга, от этого бесстрастного лица, рассказывающего о ледяном аде собственного дома. — Твоя мама… Она меня всегда на дух не переносила. Серьезно. — Минги сделал еще один глоток, будто смывая с себя привкус тех воспоминаний. — В детстве, как только я переступал порог вашего дома, а я переступал его часто. Стоило мне появиться, как ее лицо становилось таким… — он скривился, пытаясь найти слово, — ледяным. Будто я принес на своих кедах уличную грязь не только в прихожую, но и в ее комнату. Он замолчал, его палец замер на экране телефона. — Она никогда не видела во мне человека. Только угрозу своему идеальному сыну. — Минги горько усмехнулся. Юнхо смотрел на затылок, на его длинные волосы, на доверчиво расслабленную шею. Поза была такой открытой, такой беззащитной. Спина, прислонившаяся к его ногам, локоть, лежащий на его колене. Абсолютное доверие. Или безрассудство. Одно движение, и можно сломать шею. Или просто зажать сонную артерию. Этот шумный, неудобный, опасный кусок прошлого будет ликвидирован. Угроза устранена. Задание выполнено. Отец будет доволен. Мысль была ясной, четкой, как команда. Но за ней не последовало привычного импульса к действию. Вместо этого в груди возникла странная, сжимающая тяжесть. Он смотрел на этого человека, который, даже не подозревая, что сидит в обнимку со своей смертью, искренне возмущался несправедливостью его родителей. — Мне жаль, — сказал он, и слова показались ему чужими. — Что они так к тебе относились. Это было несправедливо. Минги замер на секунду, удивленный этим неожиданным проявлением эмпатии из ледяной крепости. Затем он фыркнул, откинув голову еще дальше назад, чтобы увидеть его лицо. — Да брось, — он махнул рукой с бутылкой, чуть не расплескав соджу. — Мне всегда было на них плевать. Серьезно. — Его ухмылка вернулась, широкая и беззаботная. — Самое главное, что ты, маленький упрямый чертенок, их не слушался. Как бы они ни шипели, как бы ни пытались запретить тебе со мной водиться, ты все равно тайком убегал ко мне во двор. Он рассмеялся, и его смех отозвался легкой вибрацией в коленях Юнхо. — Они думали, что могут тебя контролировать. А ты… ты всегда находил лазейку в их заборе. И для меня это было важнее всех их взглядов и запретов. Потому что это значило, что ты — мой друг. Понимаешь? Впервые мысль об убийстве показалась Чону не просто невыполнимой, а чудовищной, абсурдной, как попытка расплавить алмаз в ладонях. Его взгляд упал на бутылку соджу, стоявшую на полу рядом с диваном. Та самая бутылка, из которой пил Минги. Та, что прошла через его губы. Медленно, почти механически, он наклонился. Его движения были лишены привычной отточенной грации, они казались тяжелыми, будто он двигался под водой. Черная перчатка сжала стекло бутылки. Он поднес ее к своим губам. И выпил. Длинными, глубокими глотками, запрокинув голову. Горлышко бутылки коснулось его зубов. Он пил, пока жидкость не закончилась, и опустошенная бутылка с глухим стуком встала на дорогой паркет. Он наклонился еще ниже. Его торс склонился над Соном, отбрасывая тень на того. — Минги. — А? — тот обернулся, удивленный близостью и тоном. — Ты будешь на моей стороне? Тот замер. Он почувствовал странную напряженность в воздухе, тяжесть в голосе Юнхо, которую раньше никогда не слышал. — Всегда? — негромко сказал Чон, и в его голосе слышалась не детская неуверенность, а взрослая, страшная серьезность. — Даже если со мной что-то случится? Если я сделаю что-то ужасное? Что-то непоправимое? Ты всё равно… будешь на моей стороне? Первым порывом Минги было отшутиться, снять это напряжение, вернуть все в привычные рамки. Он ухмыльнулся, но улыбка получилась слабой. — Ужасное? — переспросил он, пытаясь поймать его взгляд. — Юнхо, что ты мог сделать ужасного? Украсть все золото из своей же мастерской? Накричать на служанку? Пересолить суп? — Он попытался рассмеяться, но звук застрял в горле, потому что во взгляде напротив не было и тени шутки. Минги замолк. Он видел, что это не игра. Он видел настоящую, голую потребность в этом вопросе. — Ладно, ладно, — выдохнул он, сдаваясь. — Я буду на твоей стороне. Всегда. Но с одним условием, — добавил он, и в его голосе снова зазвучал знакомый озорной оттенок, но на этот раз приглушенный, смягченный. — Ты тоже должен быть на моей. Я — тебе, ты — мне. Как в старые добрые времена. Он ткнул пальцем в грудь Юнхо, прямо в область сердца, скрытую под темной кофтой. — Ты за меня горой, я за тебя. — Он улыбнулся, и на этот раз улыбка была теплой, настоящей, без тени сомнения. — Так что да, ледышка. Даже если ты вдруг решишь взорвать пол-Сеула. Не дай бог, конечно… Он сказал это так легко, так беззаботно, будто предлагал сходить за пиццей. Будто клятва в вечной верности и соучастии в возможных преступлениях была самой естественной вещью на свете. Юнхо не ответил. Он медленно кивнул. Всего один раз. Сон удовлетворенно хмыкнул, снова откинулся спиной на его колени и потянулся за новой бутылкой. Чон замолчал. Он сидел, выпрямив спину, его взгляд утонул в холодном паркете, но видел не его, а бесконечные коридоры родительского особняка, ледяные взгляды за обеденным столом, тяжелые, давящие ожидания. — Знаешь, чего я по-настоящему хочу? — его голос прозвучал низко, почти беззвучно, но каждое слово было отчеканено из льда и стали. — Я хочу, чтобы их не стало. Чтобы их империя, их правила, их взгляды — просто исчезли. Чтобы я больше никогда не должен был прислуживать им, их деньгам, их имени. Чтобы я мог просто дышать. Он не смотрел на Минги, он говорил в пространство, выплескивая наружу яд, копившийся годами. Его пальцы в перчатках сжались в кулаки на бедрах. — Иногда я думаю… насколько это было бы легко. Одна хорошо спланированная случайность. И я свободен. Окончательно и бесповоротно. И тогда Сон пошевелился. Он медленно отодвинулся от его колен, развернулся и встал на колени перед диваном, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Вся его привычная легкость, все шутки испарились без следа. Его лицо стало серьезным, строгим. — Слушай меня, — голос его был тихим, но в нем не осталось и следа привычной хрипотцы. — То, что ты только что сказал… Выбрось это из головы. Выбрось, нахуй и никогда не вспоминай. Ты думаешь, убийство — это выход? Это билет в один конец в ад. Они сломали твое детство, а ты позволишь им сломать и всю оставшуюся жизнь? Сделать из тебя монстра? Он говорил яростно, страстно, его глаза горели. — Ты хочешь быть свободным от них? Так будь! Но будь умнее. Сильнее. Ты выжил в их мире, не сломавшись. Ты построил себя сам, пусть даже в тени их замка. Ты — мастер, твои руки творят красоту! А они? Они всего лишь тюремщики в золотых клетках. И ты хочешь опуститься до их уровня? Стать хуже них? Минги, сложил ладони на диване, уткнувшись подбородком в них. — Если они так ядовиты, то отрежь их. Как гнилую ветку. Отрекись. Уйди. Но останься чистым перед собой. Легче стать для них пустым местом, чем вечно носить на руках клеймо их крови, смешанной с твоей. Юнхо медленно поднял взгляд. Его глаза, обычно такие ледяные и пустые, теперь были полны мрачной, бездонной горечи. — Для них я — актив. Полезный, ценный, но в конечном счете… заменяемый. Если этот актив обесценится или исчезнет, они спишут убытки и найдут новый. Другого сына. Более покладистого. Так есть ли смысл… жалеть тех, кому ты абсолютно безразличен? Его вопрос повис в воздухе, тяжелый и ядовитый. Это был не риторический вопрос, а искренний, отчаянный поиск оправдания для тех черных мыслей, что кипели в нем. Сон не отводил взгляда от него, видя не холодного аристократа, а того самого мальчика, который когда-то искал защиты во дворе. — Юнхо… — начал он, и его голос стал непривычно мягким, почти нежным. — То, что ты сейчас описал… это самое одинокое и горькое чувство на свете. И я не могу даже представить, каково это — жить с этим. Он помолчал, выбирая слова. — Но это все равно неправильно. Не потому, что они этого не заслуживают. Черт возьми, может, они и заслуживают. А потому, что ты не заслуживаешь жить с этим грузом. Никто не заслуживает. Чон замолчал, его взгляд, только что полный мрачного огня, потух и утонул в полу. Он казался внезапно опустошенным, выдохшимся после своей ядовитой исповеди. — У тебя… хорошая мама. Добрая, — произнес он тихо, и слова прозвучали как констатация невероятного, почти волшебного факта. — Она говорит о тебе с теплотой. Не видит в тебе продолжения рода или полезных связей. Она просто любит тебя. Он сказал это с такой простой, горькой ясностью, что у Минги сжалось сердце. — Да. Она у меня особенная. Всегда была такой. Юнхо помолчал, его взгляд скользнул по лицу Минги, изучая черты, ища что-то. — А отец? — спросил он, и в его голосе не было праздного любопытства, а лишь глубокая, неподдельная потребность понять картину целиком. — Он такой же? Улыбка на лице Сона замерла, стала немного призрачной, потускневшей. Он отвел взгляд, его пальцы бесцельно провели по прохладному полу. — Отца нет. Давно, — выдохнул он, и его голос изменился, стал более плоским, без привычных эмоциональных переливов. — Он был обычным человеком. Взял в долг у не тех людей. — Он горько усмехнулся, но в звуке не было ни капли веселья. — Долг рос, проценты душили. Он не смог отдать. Они его нашли. Избили так, что он в больницу попал. А через неделю добили. Сделали вид, что несчастный случай. Он рассказал это без пауз, ровным, монотонным голосом, как будто зачитывал давно заученный, чужой отчет. — Мне было семнадцать. Мама… Она и так еле видела, а после этого… Будто потухла окончательно. Пришлось быстро повзрослеть. Юнхо сидел неподвижно, впитывая каждое слово. Он смотрел на него, на этого человека, который носил в себе такую боль и при этом оставался способным улыбаться, шутить и сидеть на полу у ног другого, предлагая тепло и поддержку. Ледяная маска сползла, обнажив не эмоцию, а холодную, безжалостную решимость. — Назови мне их имена. Дай любую улику, которую ты помнишь. И их не станет. Всех, кто был причастен. Они исчезнут навсегда. И никто и никогда не свяжет это с тобой или с твоей матерью. Он говорил это абсолютно спокойно, как инженер, описывающий технические характеристики механизма. В его словах не было злобы, не было гнева, лишь холод, как будто уничтожение человеческих жизней было для него простой, рутинной операцией. Напряженные плечи Минги вдруг дрогнули. С его губ сорвался короткий, хриплый звук, больше похожий на удушье, чем на смех. И этот звук перерос в настоящий, громкий, почти истерический хохот. Он откинул голову назад и захохотал так, что слезы выступили на его глазах. Он смеялся над абсурдностью, над чудовищной серьезностью предложения, над всей этой сюрреалистичной ситуацией. — Что?.. Нет-нет-нет, — он замотал головой, все еще смеясь этим сбитым с толку, почти истерическим смехом. — Юнхо, ты чего? Что за бред ты несешь? Ты в каком кино живешь? Он покачал головой, его смех постепенно стихал, переходя в тихую, измученную улыбку. — Нет, спасибо, конечно, за предложение. Очень любезно с твоей стороны. Но нет. В этом нет никакой необходимости. Минги вздохнул, и его выражение лица стало мягким, почти печальным. Потом его взгляд упал на руки Юнхо, все еще сжатые в кулаки на коленях, скрытые черной кожей перчаток. И тогда он снова пошевелился. Он приподнялся на коленях, мягко сомкнул ноги друга, которые тот инстинктивно расставил в напряженной позе, и сложил свои руки поверх них, как бы накрывая его своим теплом. Потом опустил на них подбородок, устроившись поудобнее, и посмотрел на него снизу вверх. — А это что? — спросил он совсем тихо, кивком указывая на его руки. — Это тоже их проделка? Эти перчатки? Ты же никогда их не снимаешь. Даже на Чеджу не снимал. Это они заставили тебя прятать руки? Сделали тебе что-то?.. Он не требовал ответа. Он просто спрашивал, давая понять, что заметил. Что для него это не просто странная привычка, а часть той стены, которую Юнхо выстроил вокруг себя. Тот смотрел на макушку Минги, на его доверчиво уложенные на его колени руки, и ледяная скорлупа, годами копившаяся вокруг его души, дала трещину. Медленно, почти церемониально, он поднял правую руку. Его пальцы в черной коже нашли край перчатки у запястья и сжали его. Послышался тихий шелест кожи. Он начал стягивать перчатку. Из-под темной материи показалась сначала тонкая бледная кисть, а затем — ладонь. Сон, все еще устроившись у его ног, замер, его шутливое выражение лица медленно сползало, сменяясь настороженным вниманием. Он приподнял подбородок с колен, следя за движением. Он резко вдохнул, его глаза расширились. Все следы алкогольного веселья и легкой дремоты мгновенно испарились с его лица. Ладонь и пальцы были испещрены причудливой паутиной шрамов. Старые, зажившие ожоги, одни — гладкие и блестящие, как перламутр, другие — грубые и багровые, тянулись от кончиков пальцев к запястью, переплетаясь в ужасающий узник страдания. Кожа местами была неестественно натянутой, будто ее растягивали и плавили, а затем дали застыть в таком виде. — Твою мать… — вырвалось у него хриплым, пробитым шепотом. Он не мог отвести взгляд от этой обожженной ладони. — Юнхо… Это что… Это откуда? Не отвечая, Юнхо так же медленно, с той же леденящей душу методичностью, принялся стягивать левую перчатку. Картина повторилась. Левая рука была изувечена не меньше, если не больше. Один особенно уродливый, звездообразный шрам занимал почти всю центральную часть ладони. Он бросил обе перчатки на диван, где они легли безжизненными чёрными пятнами. И затем просто развернул свои ладони, выставив их навстречу взгляду Минги. — Я уже говорил тебе. Мой отец счел, что мне необходима дисциплина. Армия казалась ему логичным решением. — Он слегка повернул кисти, и свет люстры подчеркнул бугристость шрамов, неестественный блеск поврежденной кожи. — Подразделение было… особенным. Не для обычных призывников. Он опустил руки на колени, ладонями вверх. — Была зачистка объекта. Взорвалась граната. Я был ближе всех. — Его глаза встретились с потрясенным взглядом, но в них не было ничего, кроме ледяной пустоты. — Рефлексы сработали быстрее. Я прикрылся. Руки приняли на себя основную силу взрыва. Ожоги третьей степени. Частичная потеря чувствительности. — Он произнес диагноз так же бесстрастно, как врач на обходе. — Отец был доволен. Он сказал, что я наконец-то доказал свою полезность. Что это достойная плата за опыт. Он сжал кулаки, и шрамы натянулись, побелели на костяшках, превратившись в жутковатый рельефный узор. — Перчатки — не их приказ. Мой выбор, который они поощряют. Они скрывают то, что отвлекает клиентов. Тишина в гостиной стала густой, тяжёлой, как смола. Воздух звенел от только что сказанных слов, от ужаса, застывшего на лице Минги. Юнхо сидел, выставив напоказ свои искалеченные руки, ожидая отвращения, жалости или, в лучшем случае, неловкого молчания. Но тот не отвел взгляда. Его глаза, широко раскрытые от шока, медленно поднялись от изуродованных ладоней к лицу Чона. И в них не было ни жалости, ни брезгливости. В них бушевал чистейший, неразбавленный гнев. Его собственные пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. — Твою… — он начал сиплым шёпотом и замолк, сглотнув ком ярости, застрявший в горле. — Твою ебучую мать… Твоего ебаного отца… Всех их, ублюдков… Его голос сорвался, стал низким, хриплым. Он резко, почти порывисто, приподнялся на коленях и потянулся вперёд. Он аккуратно, но твёрдо схватил Юнхо за запястья, не за изуродованные ладони, а именно за запястья, ниже линии шрамов, и перевернул его руки, снова открывая их. — Дай сюда, — нахмурив брови, сказал он. И прежде чем Юнхо успел что-либо понять или воспротивиться, Минги склонился над его ладонями. Он не просто смотрел. Он вглядывался. Его большие шершавые пальцы, испачканные вечной уличной грязью, осторожно легли на самый уродливый звездообразный шрам. Чон вздрогнул. Не от боли — физической чувствительности там почти не осталось. От самого факта прикосновения. Никто не касался его обнажённых рук с того самого дня. Врачи — только в стерильных перчатках. А тут… Грубые, тёплые, живые пальцы. Они не скользили по поверхности, они изучали. Сон водил подушечкой пальца по жестким, выпуклым границам ожога, ощупывал неестественно гладкие участки кожи, следил за тем, как шрамы тянутся к пальцам и запястьям. — Вот же суки… — бормотал он себе под нос, его дыхание горячим ветерком касалось кожи. — Своего же ребенка… Он не брезговал. Он не морщился. Он смотрел на эти шрамы не как на уродство, а как на доказательство преступления. — Говорили, нервы повреждены безвозвратно? — Минги слегка надавил на центр ладони. — Чувствуешь это? — Совсем немного, — прошептал Юнхо, и его собственный голос показался ему чужим. — А это? — он провёл ногтем по чувствительному внутреннему сгибу запястья. Тот вздрогнул сильнее. — Да. Чувствую. — Блять… — выдохнул Сон с таким чувством, будто это его собственные руки были изуродованы. — Я и подумать не мог, что всё настолько плохо… Он еще секунду изучал его ладони, его брови были сдвинуты в глубокой сосредоточенной гримасе. Казалось, он мысленно составлял чертеж этих повреждений, ища слабые места и точки напряжения. — И как ты с этим… — начал он, наконец поднимая на Юнхо взгляд, полный неподдельного, наивного недоумения. — Ну, вообще всё делаешь? Застежки, молнии застегиваешь? Пуговицы? Вилкой, ложкой нормально управляешься? — Он ткнул пальцем в воздух, указывая на кухню. — А на той кухне, с этими твоими хромированными штуками, ты готовишь когда-нибудь? Не уронишь случайно нож, если не чувствуешь, как рукоятка лежит? Его вопросы сыпались один за другим, простые, бытовые, лишенные всякого подтекста. Они были такими искренними, такими непосредственными, что на мгновение развеяли мрачную атмосферу. Он смотрел на шрамы не как на трагедию, а как на инженерную проблему, которую нужно понять и обойти. Юнхо смотрел на него, и уголок его рта дрогнул почти что в улыбке. — Справляюсь, — ответил он коротко. Его голос все еще был тихим, но в нем появилась какая-то тень тепла. — Мышечная память. Зрение компенсирует недостаток осязания. Я вижу, что делают мои пальцы. Да и я немного чувствую давление предметов на коже. — Но в мастерской-то… — его глаза расширились от внезапного осознания. Он посмотрел на руки, потом будто мысленно перенесся в его мастерскую, к тем крошечным инструментам и блестящим камням. — Ты же там с такими мелкими деталями работаешь! Бусинки, камушки, эти твои крючочки-застежечки… Боже, да я бы просто рассыпал всё к чертям собачьим! А ты вправляешь камни, которые с ноготь мизинца. В его голосе звучало чистейшее, неподдельное восхищение, смешанное с легким ужасом. Он снова уставился на его руки, но теперь взгляд его был другим, он видел не шрамы, а то, чего эти руки, несмотря ни на что, могли достичь. — Если бы я потерял руки и не мог больше держать щипцы… Если бы не чувствовал вес камня, даже кончиками пальцев. Если бы не видел, как под моими руками что-то уродливое и сломанное вновь становится целым и прекрасным… — Он замолк, рассматривая свои длинные пальцы. — Тогда лучше бы я умер там, в том огне. Потому что это была бы уже не жизнь. А просто существование. Самое бессмысленное и бесцельное из всех возможных. Пальцы Чона уже почти коснулись мягкой кожи перчатки, как вдруг рука Минги резко накрыла его, мягко, но решительно отводя его руку в сторону. — Ты же дома и в безопасности. Здесь нет твоих клиентов. Дай им подышать. Чон выдохнул, и его плечи под дорогой тканью кофты на мгновение обвисли, выдав ту страшную усталость, что он носил в себе годами. Он не смотрел на Минги. Смотреть было невыносимо. Он выставил напоказ самую уязвимую, самую больную часть своей души, и теперь ждал чего? Сожаления? Жалости? Но Сон не заставил его ждать долго. Он не стал говорить пустых утешительных слов. Вместо этого он снова, осторожно и твердо, взял его за запястья. Его большие, шершавые пальцы легли на его искалеченные ладони, но на этот раз не для того, чтобы изучать шрамы. Он просто держал их. Тепло его рук, живое, грубое, неидеальное, медленно просачивалось через онемевшую кожу, достигая чего-то глубокого внутри. — Дурак, — тихо сказал он, и в его голосе не было упрека, а была какая-то невероятная, пронзительная нежность. — Сделал бы тебе механический протез как у киборга. Или научил бы зубами работать. Руки, ноги… это просто инструменты. Сломается один — найдем другой. Главное, чтобы мастер не сломался. Юнхо сидел неподвижно, глядя на их руки — свои, бледные и изуродованные, и его — сильные, живые, покрытые татуировками и царапинами. — Механический протез? — его голос прозвучал тихо, с легкой, едва заметной хрипотцой, но в нем впервые за этот вечер появились нотки сухого, самоироничного юмора. — И испортить весь аристократический вид? Мой отец умер бы от второго инфаркта. Придется тебе маскировать его под кожу. Иначе клиенты не оценят. Он негромко хмыкнул. Его пальцы, все еще зажатые в чужих ладонях, слабо дрогнули, будто пытаясь ответить на тепло легким, едва уловимым движением. — Или, — продолжил он, и его взгляд стал чуть более отстраненным, игривым, — встроить в палец лазер для точной пайки. А в указательный — миниатюрную отвертку. Я смогу чинить украшения, не отходя от кассы. Это могло бы повысить эффективность. Он произнес это с мертвой серьезностью, но легкая искорка в его глазах, первая за многие годы, выдавала настоящие его чувства. Это была крошечная, робкая попытка отшутиться. Минги замер на секунду, его глаза расширились от изумления, а затем засветились восторгом. Из его груди вырвался не просто смех, а настоящий раскатистый грохот, который эхом разнесся по гостиной. Он отпустил одну его руку и ткнул собственным указательным пальцем в центр обожженной ладони. — Встроим тебе мини-динамо-машину. Будешь крутить пальцем — и у тебя всегда будет прикурить. Или врагов подпаливать. А в мизинец — выдвижную леску с алмазным крючком. Для тех случаев, когда клиентка никак не может решиться на покупку колье. Забросил — и вытянул её кошелек прямо из сумочки. Он снова рассмеялся, но потом его взгляд стал более серьезным, хотя глаза все еще смеялись. Он легонько потряс его руку, которую все еще держал. — Серьезно, Юнхо. Только скажи. Я тебе такой протез сварганю, что ты забудешь, как оригинальные руки выглядели. С подсветкой, с функцией открывания пива и встроенным метателем сетей для поимки особо навязчивых поклонниц. — Он подмигнул. — Мы с тобой справимся. С любой хренью. Даже если эта хрень — твои родственники. Его большой палец снова провел по шраму — уже не изучающе, а почти что успокаивающе, как будто стирая боль прошлого этим грубым, живым прикосновением. — Знаешь, самое странное… — голос Чона был низким, чуть хриплым от непривычки говорить так много. — Я не помню боли. Того самого взрыва. Помню только свет. Ослепительно-белый. И тишину после. А потом запах гари. И чувство… не то чтобы пустоты. Скорее, ледяного спокойствия. Он говорил, не глядя на Минги, уставившись в пустоту перед собой, и не видел, как тот медленно, очень осторожно поднялся с колен. Не видел, как он, выпуская его руки, пристроился на краю дивана. Юнхо замолк на полуслове, его тело мгновенно напряглось, когда мужчина немного привалился к его бедру, придавливая к дивану, заставляя лечь. — Что ты делаешь? — его голос прозвучал резко, почти как щелчок предохранителя. Он попытался отодвинуться, но диван был не особо большим. Тот не ответил сразу. Вместо этого он перевалился на бок, развернулся всем корпусом к Чону и… просто повалился на него. Не всем весом, а так, чтобы его голова легла на плечо, а согнутые ноги уперлись в его бедро. Невыносимо тесно и до неприличия фамильярно. — Отвянь, — прошипел Юнхо, пытаясь вывернуться, но Минги лишь устроился удобнее. — А чего ты напрягаешься? В детстве тебе нравилось, когда мы так валялись. После футбола или когда уставали от беготни. Ты засыпал первым, уткнувшись мне в бок. Как сурок. Чон замер. Его протест застрял в горле, сраженный этим простым, неопровержимым заявлением. Он не помнил этого. Не помнил ни футбола, ни беготни, ни того чувства безопасности, которое позволяло уснуть рядом с другим человеком. Но его тело… казалось, помнило. Он лежал, неподвижный, не зная, куда деть руки. — Я не помню, — наконец выдохнул он, и в его голосе не было прежней резкости, лишь растерянность. — А я помню, — тихо сказал Минги, его слова немного глушила ткань кофты. — Поэтому и лег. Надо тебе напоминать. А то ты совсем забыл, как это быть нормальным человеком, а не роботом в дорогом костюме. Чон лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как странная тяжесть на его плече становится все более естественной. Он ждал очередной глупой шутки, очередного вопроса, очередного чего-то, что разобьет его реальность. Но ничего не происходило. Сначала он думал, что Минги просто затих, обдумывая следующий абсурдный комментарий. Но секунды тянулись, складываясь в минуту, а тот не шевелился. Его дыхание, которое сначала было просто ровным, стало медленным, глубоким и удивительно размеренным. Оно было теплым и влажным сквозь тонкую ткань его кофты. Юнхо медленно, чтобы не потревожить эту внезапную тишину, опустил голову. Пшеничные волосы были растрепаны и уткнулись ему в плечо. Из-под полуопущенных век не проглядывала привычная озорная искорка, веки были полностью сомкнуты. Его рот был приоткрыт, губы расслаблены. Все мускулы лица, обычно собранные в готовности к ухмылке или гримасе, разгладились, делая его черты удивительно мягкими, почти детскими. Он спал. Спал так глубоко и безмятежно, словно тяжесть, которую он взвалил на себя сегодня, рассказывая обо всем подряд, и алкоголь сделали свое дело, выключив его. Этот человек, который мог драться как зверь, шутить над смертью и разбирать двигатели голыми руками, сейчас выглядел беззащитным. И эта беззащитность была доверена ему. Только ему. Юнхо застыл как изваяние под теплой тяжестью спящего. Вес его головы, расслабленное тело, доверчиво привалившееся к нему боком, — все это было чуждо, незнакомо и… невыносимо уютно. В тишине апартаментов ровное, глубокое дыхание звучало громче любого городского шума. Тепло от его тела просачивалось сквозь ткань кофты, согревая кожу, а затем и что-то глубже, ледяное и спящее где-то в самой сердцевине. Он смотрел на макушку, на его светлые волосы, растрепанные и мягкие на вид. Инстинктивное, почти неосознанное желание шевельнулось в его онемевших пальцах — прикоснуться, проверить, действительно ли они такие же мягкие, как кажется. Ощутить эту жизнь, это доверие на своей поврежденной коже, которая почти ничего не чувствовала годами. Его правая рука, лежащая на диване, медленно сжалась и разжалась. Шрамы натянулись, напоминая о своем существовании. Он медленно, будто против своей воли, поднял ее. Бледная, изуродованная ладонь замерла в воздухе над головой Минги. И затем кончики его пальцев, почти не чувствующие тонкости текстуры, все же коснулись волос. Они и правда были мягкими. Он едва заметно провел пальцами по прядям, и это движение показалось ему до жути знакомым. Где-то в глубине сознания шевельнулся смутный, размытый образ… Солнечный свет, пробивающийся сквозь листву. Тот же вес на плече, но меньше, легче. Его собственные пальцы, тонкие и целые, без шрамов, запускаются в темные волосы. Сердце колотится не от страха, а от переполняющего его чувства, такого огромного, что оно не помещается в маленькой груди. Он наклоняется, его губы сами, без всякой команды, прикасаются к теплой коже в уголке губ спящего мальчика. Крадущийся, нежный, бесконечно трепетный поцелуй. Воспоминание ударило его с такой сокрушительной силой, что мир перед глазами поплыл. Он резко рванул руку назад. Сердце бешено колотилось, выбивая дробь ужаса и осознания. Он замер, широко раскрыв глаза, в которых плескалась чистейшая, животная паника. Юнхо смотрел на Минги, но видел уже не просто навязчивого друга или цель. Он видел того мальчика. Видел объект своей детской, тщательно скрываемой, запретной нежности. Романтические чувства. Не просто дружба. Не просто братская привязанность. А нечто большее. То, что он, похоже, всегда носил в себе, даже стертое амнезией, и что теперь прорвалось наружу с разрушительной силой. Ледяная волна паники накатила на него, сдавив горло. Его взгляд метнулся по гостиной, ища точку опоры, но нашел лишь свое отражение в темном телевизионном экране — бледное, искаженное недоумением и страхом лицо. Нет. Этого не может быть. Это ошибка памяти. Галлюцинация. Следствие алкоголя и эмоционального истощения. Он видел не друга, а источник чудовищного, разрушительного откровения о самом себе. Спишет на искажение памяти, на боль, на фантомные ощущения поврежденного мозга. Детская привязанность, гипертрофированная в болезненной фантазии. Да. Именно так. И самое ужасное — где-то в самой глубине, под толщей льда и отрицания, шевельнулось что-то теплое и узнающее. Что-то, что скучало по этому ощущению.