На самом дне

Гулкий, резкий звук выстрела разорвал воздух тира, тут же подавленный звукоизоляцией и наушниками. Пуля ровно легла в центр грудной мишени, оставив после себя аккуратную новую дыру чуть левее предыдущей. Есан плавно опустил руки, держа пистолет в принятой стойке, и перевел дух. Со стороны за ним наблюдали двое. Чонхо стоял, скрестив руки на груди, а Минги нервно переминался с ноги на ногу, его брови были сведены в глубокую, озабоченную складку. — Ничего себе, — пробормотал Сон, не отрывая глаз от своего друга, который снова поднял оружие, чтобы сделать следующий выстрел. — Когда успел его так натаскать? Месяц назад он боялся даже держать эту штуку в руках, а сейчас стреляет как я… в свои лучшие дни. Чхве не ответил сразу, его взгляд скользил по спине Кана, отмечая уверенную стойку, правильный хват, плавность движения при отдаче. — Он способный ученик, — наконец произнес он, его голос был ровным, но в нем слышалась легкая, едва уловимая нота гордости. — И у него сильная мотивация. — Мотивация — это хорошо, — фыркнул Минги, понизив голос, хотя выстрелы и наушники все равно заглушали бы их разговор. — Но не слишком ли быстро? Ты уверен, что это вообще для него безопасно? Не только физически, а… — он мотнул головой в сторону Есана, — для его головешки? Вспомни, в каком он был состоянии. А теперь вот это. Очередная серия выстрелов, два быстрых точных попадания. Кан сменил магазин с отработанным автоматическим движением, даже не глядя на руки. — Он справляется, — сказал Чонхо. Сон покачал головой, неудовлетворенный таким ответом. Он засунул руки в карманы куртки и наклонился ближе к нему. — Ладно, со стрельбой я, возможно, согласен. Но что вообще происходит, а? — Он кивнул в сторону их друга. — Он последние недели почти не ночует дома. Вещи свои потихоньку перетаскивает к тебе. Я зову его поиграть, а он все отказывается, говорит, «занят». Раньше его из пещеры динамитом не вытащишь, а теперь он чуть ли не на свиданки с тобой ходит. Вы как сговорились. Чонхо наконец оторвал взгляд от Есана и медленно повернул голову к Минги. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине темных глаз что-то промелькнуло. — У нас есть общие интересы, — произнес он с теплотой. — Общие интересы? — тот фыркнул. — Я тебя знаю не первый день. И его я знаю вообще всю сознательную жизнь. Вы оба не из тех, кто быстро сходится с людьми. А тут… — он развел руками, — будто переключатель щелкнул. Он у тебя живет, ты его учишь стрелять… Это как-то подозрительно быстро. Скажи честно, что-то случилось? Что-то, о чем я не знаю? Он в опасности? В его голосе прозвучала искренняя забота, и Чхве смягчился. Он снова посмотрел на Есана, который как раз снял наушники и повернулся к ним, с любопытством глядя на их напряженные лица. — Есан целиком и полностью в безопасности, — тихо сказал он, обращаясь больше к Минги, но его взгляд был прикован к Есану. — Просто некоторые вещи… меняют перспективу. И заставляют действовать быстрее, чем обычно. Кан подошел к ним, потирая слегка затекшее плечо. На его губах играла легкая, почти неуловимая улыбка, не та, что бывает после шутки Минги, а какая-то другая, более глубокая и спокойная. — Что-то не так? — спросил он, его взгляд скользнул с озабоченного лица Минги на невозмутимое лицо Чонхо. — Всё в порядке, — быстро ответил Чхве, его голос снова стал твердым и деловым. — Ты делаешь большие успехи. Сон стоял, засунув руки в карманы, и наблюдал. Сначала он не осознавал, что именно его беспокоит. Просто общее ощущение, что картинка перед глазами стала… другой. Чонхо поправлял стойку Есана, его ладони уверенно ложились на плечи, скользили вдоль рук, поправляя хват. И да, это было частью обучения, но обычно он делал это быстро, по-деловому, а сейчас его пальцы задерживались на чужом запястье на секунду дольше необходимого, большой палец слегка проводил по внутренней стороне ладони, прежде чем отпустить. Это были мелочи. Крошечные, почти невидимые. Задержка взгляда, наклон головы в разговоре, сокращение дистанции до неприлично близкой. Они стояли рядом, и между ними висела незримая, плотная нить, которая вибрировала от каждого их движения. Минги почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. — Вы что, совсем обнаглели? — выпалил он, стараясь, чтобы его голос звучал как обычно. Он ткнул пальцем в их сторону. — Прямо при мне тут эти… глазки строить! Есан, я тебя в жёнушки пока отдавать не собирался… Он ожидал смущённых отнекиваний, смешков, может быть, даже грубого ответа от Кана. Но вместо этого воцарилась тишина. Густая и оглушительная. Чонхо не отвёл взгляда, но его лицо стало будто мягче. Есан же резко покраснел, как маков цвет, и его глаза расширились в немой панике. Он не стал отрицать. Он просто застыл, сжимая в руке пистолет, и его молчание было красноречивее любых слов. — Вы серьезно? — прошептал он, и на этот раз в его голосе не было и тени насмешки. — Ладно Есан… С ним всё ясно. Но ты-то?! — Его взгляд пригвоздил Чхве. — Ты как, блин? Ты же… Ты же Чхве Чонхо! Ходячая энциклопедия правил приличия, эталон невозмутимости! У тебя, прости господи, календарь расписан по минутам, а не романы на стрельбище закручены! Минги схватился за голову и сделал несколько театральных шагов по кругу, громко возмущаясь и размахиваясь руками, но в его глазах, помимо шокового недоумения, читалась уже проступающая, неподдельная капля тревоги. Он видел, как они смотрят друг на друга поверх его истерики — не смущённо, а как-то… обречённо-спокойно. И это пугало его больше всего. — Его мир теперь и мой мир, — произнёс шатен, глядя на свой объект симпатии. — И я позабочусь о том, чтобы ему в нём было безопасно. Гораздо безопаснее, чем там, где он был до этого. Сон замер, увидев непоколебимую решимость в его глазах. Он понял, что спорить бесполезно. — Ладно, — сдался он, подняв руки в знак капитуляции. — Ладно. Твоя воля. Твоя ответственность. — Он глубоко вздохнул и посмотрел прямо на Чонхо. — Но если хоть один волосок… — Не будет никаких «если», — мягко, но твёрдо перебил его он. Тот кивнул обречённо. Он снова посмотрел на Есана, который теперь смотрел на Чонхо с таким облегчением и благодарностью, что Минги почувствовал странный укол в груди — не ревности, а скорее понимания, что что-то безвозвратно изменилось. Чхве выдержал паузу, давая тому переварить его слова, а затем повернулся к Кану. — Я хотел бы, чтобы он переехал ко мне, — сказал он, обращаясь к Сону. — Постойте-ка! — встрял Минги, снова находя повод для возмущения. — А мое мнение? А наша квартира? А кто мне теперь будет кофе полуночное доставлять, когда он у тебя под боком будет сладко посапывать? Есан, наконец, нашёл в себе силы фыркнуть. Лёгкая улыбка тронула его губы. — Кто тебя вообще спрашивает? Это моя жизнь. Моё решение. — Твоё решение? — тот поднял брови с преувеличенным ужасом. — Твоё решение всегда сводится к выбору между «пасть лицом в клавиатуру» и «забыть поесть трое суток». Прости, но я своё право на беспокойство заработал годами вытаскивания тебя из различных цифровых и не очень ям! Он упёр руки в боки, но в его глазах уже не было гнева, а лишь привычная, нарочитая драматичность. Чонхо наблюдал за их перепалкой, и в уголках его глаз обозначились лучики морщинок — редкие следы настоящей улыбки. — Ладно. Договорились. — Минги закатил глаза, но сдался. Он тяжко вздохнул, как будто на его плечи взвалили неподъёмный груз. Кан рассмеялся с облегчением. Он посмотрел на Чонхо, и в его взгляде читалось что-то новое — не просто благодарность или влечение, а глубокая, спокойная уверенность.

***

Уен проснулся от того, что в квартире было непривычно тихо. Обычно к этому времени Сан уже ворочался, скрипел пружинами и поднимался. Он приподнялся на локте, протирая глаза. Первое, что он увидел, — темный силуэт, лежащий к нему лицом. И второе, что тут же бросилось в глаза, — тот был одет в черную кофту, которая скрывала все его тело. Одеяло было натянуто до подбородка, что было абсолютно несвойственно ему — Сан всегда спал, скинув одеяло, предпочитая прохладу, а его торс, покрытый шрамами, и спина с татуировками были привычной частью утреннего пейзажа. Он осторожно, стараясь не скрипеть, приподнялся и перебрался ближе к Сану. Чон медленно, боясь разбудить, протянул руку и запустил пальцы в его короткие волосы у виска. Он нежно провел ладонью ото лба к затылку, зачесывая непокорные пряди назад, повторяя движение снова и снова, как гладят взъерошенного, замёрзшего кота. Под его прикосновением Чхве глухо промычал что-то нечленораздельное во сне. Его веки дрогнули, но не открылись. Он скорее почувствовал, чем осознал это прикосновение, и инстинктивно потянулся к нему. — Ты чего это? — тихо спросил Уен, не прекращая движений. Его пальцы теперь перебирали пряди у самого основания головы. — Замёрз, что ли? Прям с головой укутался. Его пальцы медленно скользили вниз, к шее, ощущая подушечками короткие колючие волоски у линии роста волос. Его ладонь мягко спустилась, поглаживая напряженные мышцы, и дальше, к воротнику кофты. И тут кончики его пальцев наткнулись на что-то странное, непривычное. Не мягкая ткань кофты и не гладкая кожа. Что-то плотное, ребристое, слегка шершавое, прилегающее к телу под тканью. Уен замер, его пальцы инстинктивно задержались на этом месте, пытаясь на ощупь понять, что это. Его брови сдвинулись в легком недоумении. В тот же миг рука Сана очень быстро остановила его исследование, обхватывая запястье. Тот вздрогнул от неожиданности и встрепенулся. Его взгляд метнулся к лицу. — Что это у тебя на спине? — выдохнул он, его собственный голос прозвучал испуганно и глупо. Сан, не сводя с него глаз, медленно разжал пальцы, сжимавшие его запястье, и приподнялся на локте. Его движения были медленными и осторожными, словно каждое из них причиняло ему боль. — Ничего, — его голос прозвучал низко и хрипло от сна. — Пустяки. Поранился немного на тренировке. Чон не отводил глаз. Тревога, холодная и липкая, уже заползала ему в грудь. — Покажи, — тихо, но настойчиво попросил он. — Я хочу посмотреть. Чхве замер на мгновение, его темные глаза изучали лицо напротив, читая непреклонную тревогу. Он видел, как сжаты брови, и понимал — отступать некуда. Ложь, даже во спасение, сейчас будет хуже правды. Тяжелый вздох вырвался из его груди. — Ладно, — тихо, почти беззвучно произнес он. Медленно, будто каждое движение давалось с невероятным усилием, он откинул одеяло. Его пальцы нашли край чёрной кофты. Он потянул за ткань, и та с неохотой поддалась, обнажив сначала низ живота, прорезанный напряжёнными мышцами, затем — белую полосу пластыря, приклеенного у линии талии. Уен замер, его дыхание застряло в горле. Он уже видел достаточно, чтобы понять, что это не пустяк. Сан не останавливался. Он сгрёб ткань кофты и потянул вверх. Движения его были скованными, лишёнными привычной кошачьей грации. Он делал это осторожно, почти церемонно, как будто обнажал не тело, а свежую могилу. Ткань задела что-то на спине, он чуть поморщился, но не издал ни звука, лишь резче выдохнул носом. Одежда грузно упала на кровать рядом с ним. Затем, с тихим покорным выдохом, он медленно, как на плаху, развернулся к тому спиной. Сначала Уен не понял, что видит. Его мозг отказывался обрабатывать изображение. Он видел знакомый рисунок татуировки — грозного тигра и нежную магнолию. Но теперь поверх искусства было нечто ужасное. Вся поверхность спины, вплоть до поясницы, была покрыта широкими полосами лейкопластыря, наклеенного внахлёст. Но пластырь не везде мог скрыть то, что было под ним. Края повязок были ржаво-жёлтые. Там, где пластырь отходил или был наклеен менее плотно, угадывались страшные, воспалённые рубцы, длинные, рваные, будто по спине прошлись бензопилой. Несколько синяков, густо-фиолетовых, почти чёрных, расползались под белыми полосами, как уродливые цветы. Чон не дышал. Он сидел, вцепившись пальцами в простыню, его глаза были широко раскрыты от ужаса. Он смотрел на эту спину, которая всегда была для него символом невероятной силы, и видел, как её с холодной жестокостью превратили в кровавое месиво. Его рука сама потянулась вперёд, пальцы задрожали в воздухе в сантиметре от пластырей. Но он не посмел прикоснуться. Боялся причинить боль. — Блять… — это был не голос, а хриплый выдох, полный непереносимой боли. — Что произошло? Сан повернулся к нему. Его голос, когда он заговорил, был плоским, лишённым всякой эмоции, как если бы он читал сводку погоды. — Это цена, — наконец прозвучал низкий, монотонный голос. — За тот инцидент в клубе. С тем человеком вопрос урегулирован. Теперь нам ничего не угрожает. Он произнёс это так просто. Без эмоций. Без боли. Уену потребовалось несколько секунд, чтобы осознать чудовищный смысл этих слов. — Что? — вырвалось у него, голос сорвался на высокую, почти истерическую ноту. — Ты… ты позволил ему это сделать? Ты пришёл и подставил спину? Добровольно? В глазах вспыхнула такая яростная, безумная боль, что, казалось, воздух вокруг него зарядился электричеством. Он резко дёрнулся, срываясь с кровати. — Ты же… ты же ганпхэ! Ты тот, кого все боятся! Ты мог… должен был… — Он задыхался, слова путались, перекрывая друг друга. — А ты просто взял и дал себя вспороть… Да я этот ебучий клуб в щепки разнесу… — сказал он, собираясь стремительно выйти из комнаты. Но Сан двигался быстрее. Мгновенно, несмотря на боль, его руки обвились вокруг чужой талии, резко и сильно притягивая его назад. Чон вскрикнул от неожиданности, его спина с силой прижалась к груди. Он взвыл от ярости и беспомощности, пытаясь вырваться, но объятия были стальными. — Успокойся, — сказал Чхве над ухом, сжимаясь вокруг него. — Но он же тебя изувечил! — крикнул тот, и его голос наконец сломался, превратившись в рыдающий вопль. Он замолк, безвольно обмякнув в его объятиях, вся его ярость мгновенно испарилась, сменившись леденящим ужасом и беспомощностью. — Он же… он же тебя изувечил… Его руки дрожащими пальцами вцепились в руку Сана, сжимающую его на животе, не пытаясь оторвать её, а просто ища опору. — Мои методы… — начал Сан, — они работают, только пока я один. Пока за мной никто не стоит. Теперь есть ты, и это меняет всё. Иногда проще принять наказание, чем рисковать кем-то. Чон замер, и на секунду в комнате повисла тишайшая, звенящая пауза. Воздух словно выкачали, оставив лишь вакуум, в котором пульсировала одна чудовищная мысль. Из-за него. Это не было просто осознанием. Это был обвал. Глухая, сокрушительная стена, рухнувшая на него всем своим весом, раздавив ребра и вышибая душу. Потом воздух ворвался обратно в его лёгкие не спасительной струёй, а сдавленным горловым всхлипом. Звук был коротким, утробным, полным немого ужаса. Вслед за первым пришёл второй, уже громче, надрывнее, с хрипотцой. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывались лишь бессвязные, мокрые звуки, смесь отрицания, отчаяния и вины, такой всепоглощающей, что её хватило бы на десятерых. Сан почувствовал эту дрожь каждой клеткой своего тела. Он чувствовал, как по его рукам стекают горячие капли, слышал эти разбитые всхлипы. Он прижал Уена ещё крепче к себе, пригнул голову так, чтобы его щека легла на мокрый висок. — Всё в порядке, — повторил он, и в его голосе не было ни лжи, ни наигранности. Была лишь простая, незыблемая уверенность в том, что он говорит. Его ладонь, лежавшая на чужом животе, провела по нему круговое движение, успокаивающее, заземляющее. Уен всхлипнул ещё несколько раз, его тело всё ещё вздрагивало в такт сбившемуся дыханию. Он чувствовал тепло его груди, слышал ровный, спокойный ритм его сердца у себя за спиной, и этот ритм постепенно начал замедлять его собственную панику. Вихрь самообвинения ещё кружился в голове, но теперь его начало приглушать холодное, тяжёлое понимание. Понимание того, что слёзы не стирают шрамы. Что единственное, что он может сделать сейчас, — это не усугублять боль Сана своей собственной. Он проглотил слёзы, сглотнул солёный привкус во рту и прошептал голосом, сорванным и жалким, но уже без истерики. — Я так хотел тебя пофотографировать… В новой студии, которую присмотрел… При хорошем свете… Его голос снова дрогнул на последних словах, когда он представил себе ту самую спину — величественную, испещрённую историей, а не эти кровавые полосы. — А теперь вся спина… изувечена… Сан тихо усмехнулся. Звук был низким, глубоким, и Уен почувствовал его спиной. — Ну и что? — произнёс тот, и его губы шевельнулись у самого виска. — Ничего не мешает тебе фотографировать меня. Ты же всё равно это сделаешь. Дыхание окончательно выровнялось. Он провёл рукой по своему лицу, смахивая остатки слёз. Уен отстранился, но не выполз из объятий. Его пальцы, всё ещё влажные от слёз, легли на запястье, лежащее у него на животе. Он смотрел в стену, не в силах повернуться и увидеть эту спину снова. — Когда?.. — его голос был беззвучным шёпотом, царапающим горло. Он сглотнул, заставляя себя говорить громче. — Когда это… случилось? Сан почувствовал, как под его ладонью напряглись мышцы живота. Он не стал отводить взгляд от затылка. — Ночью. Пока ты спал. Тот резко обернулся в его объятиях, его глаза, красные и распухшие, были полны нового, острого ужаса. Он впился взглядом в лицо Сана, ища подтверждения, следы боли, усталости — всё, что он проглядел, проспал в своей безмятежности. — И как ты… — он запнулся, с трудом подбирая слова. — Как ты вообще дошёл? Как справился? Один? — Не один, — наконец сказал он, и это прозвучало как самое трудное признание за весь разговор. — Я добрался до Сонхва. Уен замер, его глаза расширились от нового потрясения. — До Сонхва? — он повторил, как будто не веря своим ушам. — Ты пошёл к нему? Ты же никогда… — Он врач, — просто ответил он. — Он знает, что делать. И он не станет задавать лишних вопросов. Чон представил эту картину — Сан, окровавленный, появляющийся на пороге у Сонхва посреди ночи. Представил лицо друга, его шок, его профессиональную сдержанность. И что-то в его собственной груди сжалось ещё больнее от мысли, что Сан был настолько загнан в угол, что пошёл на это. К Сонхва. Человеку, с которым у них до сих пор были натянутые отношения. — Слушай-ка меня, — начал он, и его голос, ещё влажный от слёз, приобрёл неожиданную твёрдость. — Ты больше никогда не делай так. Не уходи так тихо. Не принимай всё это на себя одного. Ты пугаешь меня до чёртиков. Если что-то случится… если тебе снова будет нужна помощь… приходи ко мне. Буди меня. Днём, ночью, неважно. Он сделал глубокий вдох, его пальцы слегка сжали ткань кофты. — А сейчас… эти пластыри надо снять. — Его пальцы прошлись по ладоням Сана. — Они уже отклеиваются по краям, под них могла попасть грязь. Нужно всё промыть заново, обработать и наложить свежие. У меня есть хорошая заживляющая мазь и стерильные бинты. Сан смотрел на него, и в его обычно непроницаемых глазах читалась усталая покорность. Он кивнул, коротко и почти незаметно. Но вместо того чтобы отпустить Уена или двинуться с кровати, он наклонился вперёд и упёрся лбом в его голову. Потом медленно провёл кончиком носа по его затылку, вдыхая запах шампуня. — Потом, — глухо пробормотал он, и его нос зарылся глубже, вызывая у Чона мурашки. — Я проголодался. Уен замер на секунду, поражённый этой внезапной, простой человеческой потребностью, прозвучавшей после всего этого. Затем он тихо рассмеялся — сдавленно, с лёгкой истерической ноткой, но уже скорее с облегчением. — Ладно, — сдался он, его рука сама собой потянулась назад, ложась на чужую шею, осторожно, чтобы не задеть спину. — Сначала завтрак, а потом спина. Он осторожно приподнял его руку, все еще обнимавшую талию. Его пальцы нехотя отодвинули запястья — Мне нужно умыться, — прошептал он, и его голос все еще звучал влажно и неуверенно. Он не хотел уходить, не хотел терять этот контакт, который был единственным, что удерживало его от полного распада. Сан не сопротивлялся. Его рука ослабила хватку и безвольно опустилась на простыню, когда Уен выскользнул из-под нее. Он слышал, как тот движется по комнате, как скрипнула дверь ванной, как включилась вода. Звуки были обыденными, успокаивающими. Они возвращали мир в привычное русло, затягивая своей рутиной жуткую рану, зияющую на его спине. Он сидел на краю кровати, склонив голову. Слова Чона эхом отдавались в его черепе. Ганпхэ. Уличный бандит. Тот, кто решает проблемы силой, страхом, болью. Уен был прав. Унижение было не в том, чтобы принять наказание. Унижение было в том, что он позволил этому человеку увидеть его сломленным, но стыда он не чувствовал. Уен с Сонхва правы и в другом. Может быть, пытаться нести все это в одиночку и есть главная глупость. Он всегда жил по простым, чёрно-белым законам улицы. Сила решает всё. Унижение — хуже смерти. Лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Он видел презрение в глазах тех, кто ломался, кто плакал и умолял о пощаде. И он всегда клялся себе, что никогда не станет одним из них. Но он подставил спину. Добровольно. Молча принял наказание, как провинившийся щенок. Не потому что не мог дать сдачи. Он мог. Он мог бы переломать все кости, мог бы задушить его той же плетью. Но цена была бы другой. Ценой стал бы Уен. Сан поднялся с мягкого матраса, его спина отозвалась тупой болью. Он не пошел в ванную, а направился в коридор, притягиваемый звуками с кухни: стуком ножа о разделочную доску, журчанием воды. Он остановился в дверном проеме, затаившись в тени. Уен стоял спиной к нему, возился у холодильника, доставая яйца, пачку риса, зелень. Он поставил на плиту воду для риса, затем взял со стола нож, чтобы нарезать зеленый лук. Он подождал момента, когда тот уберет нож из рук и отодвинется от плиты, чтобы случайно не напугать его. Беззвучно он пересек кухню. Он ступал мягко, чувствуя под босыми ногами прохладу пола. Он подошел сзади, и его тень накрыла Уена и столешницу. Затем он плавно прижался к нему грудью. Он пригнул голову и положил подбородок ему на плечо, чтобы видеть, что тот делает. Чон застыл на секунду. Затем он выдохнул — глубокий, сдавленный выдох, и его тело постепенно расслабилось, откинувшись назад, на грудь мужчины. — Я никогда не привыкну к тому, что ты подкрадываешься так. — Он повернул голову, и его щека коснулась чужой щеки. Собственная боль Сана, физическая и душевная, отступила на второй план, уступив место странному любопытству. Ему было интересно наблюдать за этими простыми, размеренными действиями. За тем, как Уен ловко управляется с тем, что для него всегда было лишь необходимостью. В этом был какой-то особый порядок, который Уен умел создавать даже посреди хаоса. И он, стоя сзади и просто наблюдая, чувствовал, как этот порядок по капле просачивается и в него, успокаивая что-то внутри. Кухня наполнилась ритмичным постукиванием венчика о край миски — Чон взбивал яйца для омлета, его движения были резкими, почти яростными, будто он вымещал на яйцах всю энергию. Вода для риса тихо булькала на плите, заполняя короткие паузы. — Знаешь, — начал Уен, не оборачиваясь, в его голосе появилась привычная задумчивость. — Ты вроде как неплохо разбираешься в нашей мифологии, да? Чхве лишь чуть кивнул, подбородком касаясь его плеча. Тот ненадолго замолчал, закончив взбивать и переливая яичную массу на сковороду. Шипение заполнило кухню. — Вот скажи, — продолжил он, помешивая рис в другой кастрюльке. — Если бы я был… ну, ганпхэ. Не студентом с фотоаппаратом, а таким, как ты. Какая бы у меня была татуировка? О чём бы она была? Вопрос повис в воздухе, смешавшись с ароматом готовящегося омлета. Сан не ответил сразу. Он, казалось, обдумывал ответ, пропуская его через сито своего восприятия. — Ты не ганпхэ, — наконец сказал он, и в его словах не было ни тени презрения. — У тебя другое предназначение. — Ну не спорь! — упёрся Уен, аккуратно проводя лопаткой по краям омлета, чтобы он не пригорел. — Просто представь. Что бы мне подошло? Тот снова замолчал. Он следил за движениями его рук, за тем, как он ловко управляется с утварью. — Карп, — наконец произнес он, и голос его прозвучал низко и немного приглушенно прямо у уха. — Серебристый карп, плывущий против течения. Чон обернулся, удивленно подняв брови. В его глазах читалось недоумение. — Карп? Серьезно? Это же… просто рыба. Не очень-то грозно. — Не «просто рыба», — поправил Сан, — ты упрямый. Надоедливый. Как карп, который штурмует водопад. Ты плывешь против течения, даже когда все говорят, что ты сдурел. Лезешь туда, куда не надо. Не сдаешься. И однажды… преодолеешь порог. Станешь тем, кем должен быть. Не через силу, а через упрямство. Как карп, который стал драконом. Уен замер с палочками в руке. Он смотрел на стену перед собой. Он видел серебристую рыбину, вспенивающую воду в бурной реке, упрямо идущую вперед, к водопаду, за которым ждет превращение. Это был образ пути. Его пути. Упрямого, нелепого, но своего. — Карп… — протянул он с улыбкой, пробуя слово на вкус. — Мне нравится. Может, мне набить татуировку с ним? Сан издал звук, средний между фырканьем и предостерегающим ворчанием. — Не уподобляйся мне, — он отстранился, разрывая контакт, и тяжело опустился на кухонный стул, стараясь не задеть спиной спинку. — Ты опять забыл, чем это отличается от наклейки? — Но это же красиво! И символично! Ты сам сказал… — Я сказал, что ты похож на карпа. Упрямого и надоедливого, — отрезал Сан, уставясь на него. — Это не значит, что ты должен носить это на коже вечно. Уен хмыкнул, выкладывая пушистый рис в пиалу. Он повернулся, облокотившись о столешницу, и сверкнул глазами, в которых плескалась озорная, отчаянная нежность. — Ну тогда, — он протянул слово, играя ложкой в пальцах, — если мне нельзя, чтобы не уподобляться… Тогда ты себе набей. Карпа. Вот тут, — он ткнул кончиком ложки в свою собственную грудь, чуть левее сердца, обозначая невидимое пятно. — Чтобы он плыл прямо к твоему тигру. Чтобы напоминал тебе, что кто-то всё-таки доплывёт до тебя, несмотря ни на что. Сан застыл в неподвижности, ссутулившись за столом. Его спина выражала напряжение и молчание. Он опирался локтем на стол, а щекой — на согнутые пальцы, и смотрел на Уена. — Уже приплыли.

***

Чонхо выбрал Минги в качестве сопровождения не случайно. После инцидента на крыше было ясно, что Ли Чжинри знает его в лицо, а значит, скрываться и скромничать было бессмысленно. Лучше было выставить напоказ свою силу — и Минги в его новом, безупречно сидящем костюме и с холодным, профессиональным взглядом был идеальной демонстрацией этой силы. Он был живым щитом, предупреждением и скрытой угрозой в одном лице. Машина плавно остановилась у ресторана. Сон первым вышел из автомобиля, его взгляд мгновенно просканировал периметр: окна, крышу, прохожих. Он кивнул Чонхо, и тот вышел следом, его темный костюм выглядел как вторая кожа. Дверь в заведение открыл швейцар, и они шагнули внутрь. Воздух, наполненный ароматами дорогой еды и сладких духов, встретил их неестественной тишиной. И почти сразу же из полумрака изысканного интерьера появился Сонхо. Он стоял, непринужденно опираясь о стойку. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Минги с ног до головы, а затем перешел на брата. — Неужто твой личный пес вышел на публику без намордника? Он прошел инструктаж по этикету? Знает, какой вилкой есть рыбу? Сон медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было ни злости, ни обиды — только плоское, безразличное презрение, словно он смотрел на что-то неприятное, но не стоящее его внимания. Это, казалось, разозлило Сонхо еще больше. Чонхо остановился, поворачиваясь к брату. Его лицо оставалось абсолютно бесстрастным. — Сонхо, — произнес он ровным, ледяным тоном, в котором не было ни капли приветствия. — Ты запаздываешь, нас уже ждут. Не заставляй нервничать доктора из-за твоего неуместного красноречия. — Его голос упал на октаву ниже. — Минги здесь выполняет работу. Он бросил на брата холодный взгляд, полный намека, и без промедления двинулся дальше вглубь зала, к зарезервированному столику в самом углу, где уже сидел мужчина с седыми висками. Минги последовал за ним, его широкая спина надежно прикрывала спину Чонхо. Проходя мимо Сонхо, он на мгновение задержал на нем взгляд — быстрый, как удар хлыста, и такой же холодный. В нем не было угрозы. Было предупреждение. Предупреждение о том, что следующая колкость может иметь последствия, далекие от словесных перепалок. Брат замер на секунду, его ухмылка сползла с лица, сменяясь вспышкой ярости. Но он был вынужден последовать за ними. Стол, за которым им предстояло сидеть, был слишком мал для четверых таких мужчин. Он заставлял их сидеть близко, колени почти касались друг друга под белой скатертью. Они уселись. Чонхо — напротив доктора, Минги — по его правую руку, а Сонхо, с недовольным видом, — напротив верного пса своего брата. Официант, стараясь не смотреть ни на кого, принялся разливать воду. — Доктор Хюн Су, — произнёс Чонхо, его голос был ровным, бархатистым, идеально подходящим для таких встреч. — Благодарю, что нашли время для встречи. Чхве Чонхо. Он не протянул руку для рукопожатия через стол, расстояние и обстановка не располагали к этому. Вместо этого он лишь слегка склонил голову, демонстрируя уважение. Доктор, мужчина с аккуратно уложенными седыми волосами и внимательными глазами за очками в тонкой оправе, ответил аналогичным кивком. Его улыбка была профессиональной, тёплой ровно настолько, насколько это требовалось. — Господин Чхве. Слышал многое о вас. Рад возможности познакомиться лично. Именно в этот момент Минги, сидевший справа от Чонхо, слегка вздрогнул. Его пальцы, лежавшие на коленях, непроизвольно сжались. Хюн Су. Имя прозвучало как колокол, отозвавшись в памяти обрывками разговоров с Есаном, отчётами, которые тот иногда вполголоса читал с экрана, и тревожными догадками Хонджуна. Этот человек был не просто врачом. Он был главным врачом той самой клиники. Не меняя выражения лица, он опустил правую руку под стол. Его пальцы нащупали контур телефона в кармане брюк. Он достал телефон, большим пальцем разблокировал экран, ориентируясь на тактильные ощущения. Мысленно представил расположение иконок. Одно касание. Другое. Палец нашел нужное приложение и запустил его. На экране загорелась красная точка — диктофон начал запись. Чонхо, уловив движение под столом, слегка повернул голову. Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах шатена читался немой вопрос, легкая тень удивления, но не осуждения. Минги, поймав его взгляд, не отвёл глаза. Он едва заметно кивнул. Чхве медленно, почти незаметно перевел взгляд обратно на доктора. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Он сделал небольшой глоток воды, давая себе секунду, и его разум заработал с холодной скоростью. Сон не был импульсивным дураком. Если он рискнул включить запись прямо здесь и сейчас, значит, он увидел или понял что-то очень важное. — Доктор Су, — начал он, его голос был спокоен и полон делового участия. — Вы обращались к моему брату с просьбой о спонсорской поддержке и помощи в привлечении инвесторов для амбициозного проекта. Реабилитационный центр полного цикла. Можете рассказать о нём подробнее? Что делает его уникальным? Хюн Су поправил очки, его глаза за стеклами заблестели с энтузиазмом профессионала, готового презентовать свой главный проект. — Безусловно, господин Чхве. Речь идёт не просто о лечебном учреждении. Мы создаём экосистему. Закрытый, полностью контролируемый комплекс, где пациент будет проходить путь от детоксикации и глубокой психологической реабилитации до социальной адаптации. Изоляция от триггеров внешнего мира, индивидуальные программы, основанные на последних достижениях нейронауки, и, что ключевое, — пожизненное сопровождение. Мы не просто лечим, мы возвращаем человека в общество и даём инструменты, чтобы он больше никогда не сорвался. Сонхо, сидевший напротив Минги, поддержал, его голос звучал сладко и подобострастно: — Это инвестиция в человеческий капитал, брат. Социально ответственный бизнес, который к тому же сулит долгосрочную стабильную прибыль. Государство заинтересовано в таких проектах, будут и льготы, и поддержка. Чонхо кивнул, взвешивая слова брата. Его взгляд скользнул по лицу Хюн Су. — А команда? — спросил он задумчиво. — Кто возглавит клиническую часть этого проекта? Такая сложная структура требует врача с безупречной репутацией, способного вызвать доверие как у пациентов, так и у инвесторов. Доктор улыбнулся, широко и довольно. Он сделал небольшой глоток воды, словно поднимая тост за своего протеже. — О, у нас есть именно такой человек. Наша гордость. Молодой, но невероятно одарённый специалист. Его методы работы с самыми сложными случаями вызывают восхищение коллег. Пациенты его обожают. Чонхо поднял бровь, изображая интерес. — Звучит впечатляюще. И кто этот восходящий светило? — Доктор Пак Сонхва, — с почти отеческой гордостью произнёс Хюн Су. — Возглавляет одно из отделений в нашей основной клинике. Именно он будет курировать все медицинские процессы в новом центре. Его подпись будет на всех протоколах, его концепция ляжет в основу программ реабилитации. Он — лицо проекта. Услышав имя, Чхве почувствовал, что оно чересчур знакомое. Лечащий врач Есана. Тот самый спокойный, улыбчивый психотерапевт, которого он сам когда-то подобрал, убедившись в его безупречных рекомендациях и профессиональных качествах. Тот, кому Есан, скрепя сердце, начал доверять. — Пак Сонхва… — Чонхо сделал вид, что перебирает в памяти базу данных. — Кажется, я слышал это имя. Говорят, он действительно очень хорош. Сонхо, видя, что разговор пошёл в нужное русло, снова вставил своё слово: — Я лично проверял его анкету. Безупречное образование, никаких связей с конкурентами, полная лояльность. Молод, амбициозен, готов брать на себя ответственность. И что важно — не обременён семьёй, может полностью посвятить себя проекту. Идеальный кандидат. Чонхо поднял взгляд и встретился глазами с Минги. У того взгляд был тяжёлым, полным немого вопроса и тревоги. Они думал о Есане. О том, что теперь его лечащий врач оказался в эпицентре того, что пахло большими деньгами, властью и чем-то очень-очень грязным. — Любопытно, — произнёс Чхве, его голос снова приобрёл лёгкий заинтересованный оттенок. — И когда планируется официальный запуск проекта? И когда доктор Пак приступит к своим новым обязанностям? — Мы уже начали подготовительный этап, — охотно ответил Хюн Су. — Согласование проектной документации, закупка оборудования. Доктор Пак уже знакомится с финансовой частью и отчётностью, чтобы полностью погрузиться в процесс. Как только мы получим одобрение инвесторов и первые доли, всё запустится очень быстро. — Впечатляющие амбиции, — произнес он. — Но амбиции требуют соответствующего фундамента. Спонсорская поддержка — это одно. А привлечение серьёзных, респектабельных инвесторов, которые разделяют видение проекта и готовы вложиться в долгосрочную перспективу, — это уже иной уровень. Скажите, у вас уже есть на примете такие люди? Те, чьё имя само по себе станет гарантией надёжности для других? — О, конечно, — заверил он, и в его голосе зазвучали почти что панибратские нотки. — Мы не стали бы выносить этот проект на обсуждение без серьёзной заявки на успех. Переговоры уже ведутся, и я могу с уверенностью сказать, что один из ключевых инвесторов, человек с огромным влиянием и безупречной деловой репутацией, уже практически дал своё предварительное согласие. Его имя — Чон Хенсок. Имя повисло в воздухе, тяжёлое и звучное. Для Чонхо оно не стало неожиданностью. Чон Хенсок был известной фигурой, акулой строительного бизнеса с хорошей репутацией. Но настоящая буря разразилась справа от него. Минги, до этого момента сидевший с каменным, отстранённым лицом, буквально застыл. Его широкие плечи напряглись, будто готовясь к удару. Пальцы, сжимавшие колени под скатертью, побелели. Чон Хенсок. Отец Юнхо. — Да, имя более чем весомое, — произнёс Чхве. — Его участие, безусловно, говорит о многом. Это меняет перспективу. Минги же сидел, словно парализованный. Внутри него всё кричало. Красные флаги, о которых так долго твердил Хонджун, внезапно обрели имя, лицо и историю. Мысли пронеслись вихрем в его голове. Юнхо, с его изуродованными руками, с его ледяным отчаянием, с ненавистью к собственной семье. Его отец, холодный и расчетливый тиран, спонсирует эту… эту непонятную, пахнущую ложью аферу с реабилитационным центром? Зачем? Благотворительность? Социальная ответственность? Доктор Пак Сонхва, лечащий врач Есана, внезапно оказавшийся ключевой фигурой в этом проекте. И теперь — деньги и покровительство семьи Чон. Той самой семьи, что сломала жизнь его другу, что держала его в ледяных тисках контроля, что сожгла ему руки и стерла память. Чонхо кивнул доктору Хюн Су, его улыбка была холодной и безупречной, как отполированный лёд. — Благодарю за уделенное время, доктор. Ваш проект, безусловно, заслуживает самого пристального внимания. Мы детально изучим предоставленные материалы и обсудим его на совете директоров. Вы получите наш ответ в ближайшее время. Он слегка склонил голову в почтительном поклоне, который был скорее формальностью, чем проявлением уважения. Сонхо, поймав его взгляд, лишь напряг челюсть, но промолчал, понимая, что любое слово сейчас может быть использовано против него. Не задерживаясь на прощаниях, Чонхо развернулся и уверенным шагом направился к выходу. Минги, отбросив всю показную расслабленность, встал с ним в унисон, его крупная фигура стала живым щитом, отсекающим от любых возможных помех. Машина ждала, заведенная. Шофер, увидев их подход, вышел и открыл заднюю дверь. Чхве молча скользнул внутрь. Другой же опустился на мягкое сиденье рядом с ним, тяжело захлопнув дверь. Салон погрузился в тишину, нарушаемую лишь едва слышным гудением двигателя. Чонхо откинулся на спинку кресла, его пальцы медленно, почти устало разжали узел галстука, ослабляя его. Он повернул голову к окну, наблюдая, как уплывают назад огни города, но его взгляд был пустым, обращенным внутрь себя. Из внутреннего кармана пиджака он достал плоскую серебряную портсигарную коробку. Щелчок замочка прозвучал неожиданно громко в тишине. Он открыл её, достал одну длинную тонкую сигарету и зажал её между губами. Пламя зажигалки озарило его профиль на мгновение, прежде чем он затянулся, и едкий дым заполнил пространство между ними. Он приоткрыл окно, и холодный ночной воздух ворвался в салон, смешиваясь с табачным дымом. — Дай одну, — голос Минги прозвучал хрипло, сорванно. Он протянул руку к портсигару. Чонхо медленно перевёл на него взгляд. Дым струился из его ноздрей, скрывая выражение его глаз. Он молча, не споря и не задавая вопросов, протянул ему открытый портсигар. Тот выхватил одну сигарету, зажал её в зубах с таким ожесточением, будто хотел раскусить. Он наклонился к зажигалке, которую Чонхо молча поднес ему, и затянулся глубоко, с силой, заставляющей легкие гореть. Он откинулся назад, выпуская плотное облако дыма в приоткрытое окно со своей стороны, и закрыл глаза, словно пытаясь заглушить то, что происходило у него внутри. Шатен медленно выдохнул дым, наблюдая за своим напарником. Его взгляд был тяжёлым, аналитическим. — Объясни, — его голос прозвучал низко, без предисловий. — Запись. Зачем? Минги затянулся ещё раз, прежде чем ответить. — Есан, — выдохнул он, и имя прозвучало как объяснение само по себе. — Он сейчас копает под эту клинику. Не просто так, а по наводке… одного типа. Там, по его данным, не просто гниль, а полноценный наркотрафик. Легальные закупки, поддельные отчёты. Пациентам колют бодягу. Чхве слушал, не перебивая. Его лицо оставалось каменным, но в глазах, отражающих пробегающие за окном огни, вспыхивали и гасли холодные искры. Он стряхнул пепел за окно, прислонившись виском к ладони. — Тогда всё понятно, — произнёс он, и его голос приобрёл ледяную, безжалостную ровность. — Если так, то Пак Сонхва представляет прямую угрозу. Он знает Есана. Знает его слабости, его историю. Он слишком близко. Его нужно убрать, пока он не стал проблемой. Слова повисли в воздухе салона, густые и неоспоримые. Приказ. Минги резко выпрямился, словно его ударили током. Сигарета чуть не выпала у него из рук. — Ты чего? Не торопись так! — его голос сорвался на полтона выше, в нём прозвучала неподдельная тревога. — Есан ему верит. Говорит, он хороший специалист, что он ему реально помогает. А этот новый проект… Может, его просто втянули? Используют его имя и репутацию, а сам он ни сном ни духом? Мы же не знаем! — В этой игре нет места «хорошим» людям, которые ни сном ни духом. Особенно на таких позициях. Его помощь Есану теперь выглядит как идеальная прикрышка. И он стал частью системы, которая наживается на горе других. Это делает его соучастником. Я не могу позволить, чтобы такой человек находился так близко к тому, кто мне дорог. — Но убивать его сгоряча?! — его глаза широко смотрели на Чонхо, умоляя о рассудке. — Давай сначала во всём разберёмся, поговорим с Есаном. Он что-то копает, у него там данные, прослушки… Может, мы всё неправильно поняли! Если ты сделаешь это за его спиной и он узнает… — Минги покачал головой, и в его глазах читалась настоящая боль. — Ты потеряешь его доверие навсегда, Чонхо. На-все-гда. Тот замер. Имя Есана, произнесённое с такой горячностью, казалось, слегка растопило лёд в его взгляде. Он отвёл глаза, уставившись в потолок салона, его пальцы непроизвольно сжались. — Прослушка? — уточнил он тихо. — Да! — Сон кивнул с лихорадочной надеждой. — Он что-то ставил, следил… Я не вдавался в подробности, но он явно что-то знает такое, чего мы не знаем. Чонхо, просто поговори с ним. Прежде чем делать… вот это. — Он мотнул головой. — Выясни, что он думает. Что он знает. Есан, он не дурак, он чувствует людей. Если бы он заподозрил недоброе в своём враче, он бы уже давно замолчал и отшатнулся. А он до сих пор ходит к нему и говорит, что ему лучше. Чхве сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Напряжение в его плечах немного спало. Он на мгновение закрыл глаза и провёл рукой по лицу. Внезапно он показался очень утомлённым. — Ладно, — он произнёс это слово тихо, почти беззвучно. — Я поговорю с Есаном. Чонхо сделал медленную, глубокую затяжку. Дым, выдыхаемый через ноздри, заклубился в холодном воздухе, врывающемся через приоткрытое окно, и медленно рассеялся. Его взгляд, тяжёлый и проницательный, скользнул по профилю Минги, застывшему в напряжённом раздумье. Он видел, как тот сжимает сигарету так, что та вот-вот сломается, как мышцы на его челюсти непроизвольно играют. Он говорил о Есане, о докторе, о рисках — всё логично, всё правильно. Но Чонхо знал того слишком хорошо. Знаком не первый день. Тот умел скрывать страх и ярость за шутками и бравадой, но сейчас сквозь его обычную маску пробивалось нечто иное. Не просто тревога за друга, а нечто более личное, более глубокое и ранимое. Он опустил руку с сигаретой, постучав пеплом о край окна. — Что-то случилось ещё? — Да нет, просто… устал, — он буркнул, сделав очередную жадную затяжку, чтобы скрыть волнение в голосе. — Ли Чжинри, слежка, а теперь ещё и это. Нервы шалят. Машина тем временем свернула на знакомую улицу, приближаясь к мастерской. Огни фонарей скользили по их лицам, выхватывая из темноты то напряжённые скулы, то тень усталости вокруг глаз. Минги внезапно выпрямился, как будто его ударило током от новой мысли. Он повернулся к Чонхо, его лицо было серьёзным. — Слушай, — спросил он прямо. — Ты подпишешь эти бумаги? Дашь им деньги и своё имя? — Каждая подпись, каждая инвестиция — это нить, за которую можно дёрнуть. Чем глубже мы войдём в этот проект, чем больше будем знать о его механизмах, тем сильнее будет наш удар, когда придёт время. Пусть думают, что купили себе влиятельного союзника. Они сами впустят волка в овчарню. Машина плавно остановилась. Минги с облегчением выдохнул, кивнув. В тактике Чонхо была безжалостная логика, которую он не мог не уважать. — Ладно, — он потянулся к ручке двери. — Тогда я пойду. Мне ещё кой-кого нужно проведать. Чонхо кивнул. — Держи меня в курсе. — Сказал он, глядя в открытое окно. Он поразмыслил и вслед сказал: — Доктора Пака тоже держи на крючке. Минги вышел из машины, кивнув, и тёмный автомобиль тут же тронулся с места, растворившись в ночном потоке машин. Он постоял секунду на холодном воздухе, растаптывая окурок, и затем развернулся, направляясь в сторону, противоположную своему дому. У него действительно был один очень важный визит. Тёмный, почти безлюдный парк был погружен в густую синеву позднего вечера. Фонари, редкие и тусклые, отбрасывали на промерзшую землю бледные, размытые круги света. Воздух был холодным и влажным, пах прелой листвой и грядущим снегом. И в самом центре этой безмолвной картины, у светового островка под одним из фонарей, стоял он. Чон Юнхо. Прислонившись спиной к чёрному, идеально отполированному кузову своего автомобиля, он был похож на изваяние изо льда и ночи. Полы его длинного чёрного пальто почти не шевелились на слабом ветру. Руки в чёрных перчатках были скрещены на груди. Он не двигался, лишь его внимательный, тяжёлый взгляд медленно скользил по тёмным аллеям. Минги встряхнулся, смахнув с себя всю тревожность, и на его лицо наползла привычная широкая ухмылка. Он сделал несколько быстрых шагов вперед. — Ну и ну, — раздался его голос, грубоватый и радостный, нарушая вечернюю тишину. — Приехал на своем бронированном монстре прокатиться? Юнхо резко повернул голову на звук его голоса. И замер. Его взгляд, обычно такой холодный и собранный, на секунду потерял всякую фокусировку, выразив чистейшее, немое изумление. Он смотрел на мужчину, но видел, казалось, совсем другого человека. На нем была не его привычная худи, растянутые джинсы или рабочая грязная одежда. На нем была идеально сидящая тройка глубокого, теплого шоколадного оттенка. Безупречно отутюженные брюки, жилетка, под которой угадывался строгий галстук, и поверх всего — длинное пальто из тонкой шерсти того же коричневого цвета, расстегнутое и развевающееся на ходу. Образ был дорогим, невероятно стильным и до неприличия чужеродным для того Минги, которого знал он. Этот наряд делал Минги старше, серьезнее, опаснее. Он подчеркивал ширину его плеч, скрытую обычно под мешковатой одеждой, и делал его походку более уверенной, почти хищной. И в то же время этот насыщенный коричневый цвет с золотистым подтоном гармонировал с его пшеничными волосами и делал его глаза ярче. И пока Юнхо, застыв, пытался осмыслить эту метаморфозу, Минги уже подошёл на расстояние нескольких шагов. Его лицо, освещённое теперь фонарём, озарила широкая, беззаботная ухмылка, та самая, что всегда казалась такой естественной. — Что это на тебе? — произнёс он, и в его голосе прозвучало редкое недоумение, лёгкая хрипотца. Он сделал едва заметный шаг вперёд, его собственная тень накрыла того. Вопрос прозвучал настолько неожиданно и искренне, что Сон фыркнул, и его ухмылка стала ещё шире. — Что, идёт? — он покрутился на месте, давая тому полюбоваться собой. — Пришлось играть роль приличного человека на одном скучнейшем мероприятии. Чуть не задохнулся от скуки. — Не ожидал увидеть тебя в таком виде, — его голос был ровным, но в нем прозвучала легкая, неуловимая перегрузка. — А я всегда разный, — парировал он, легко снимая с себя напряжение. — Сегодня — ухоженный бизнесмен, завтра — брутальный механик. Не заскучаешь. Ну что, пойдем, погуляем, пока твои конечности не отмерзли окончательно. Он кивнул вглубь парка, предлагая двинуться в путь, все еще сияя своей заразительной, несовместимой с костюмом улыбкой, но теперь Юнхо смотрел на него совсем другими глазами. Он медленно двинулся вслед за Минги по засыпанной гравием дорожке, его шаги были бесшумными, в то время как чужие каблуки отчетливо стучали по камню. Он не мог оторвать взгляда от его спины, от линии плеч, подчеркнутой кроем пальто. Этот цвет… теплый, глубокий шоколадный… он делал кожу светлее. И эти волосы, обычно растрепанные и падающие на лоб, теперь были уложены с небрежной элегантностью, открывая высокий лоб и линию бровей. Он выглядел… необычно. И от этого сердце билось странно неровно, сбиваясь с привычного холодного ритма. Они шли несколько минут в тишине, нарушаемой лишь их дыханием, превращающимся в легкий пар на холодном воздухе. Вопрос вертелся на языке, жгучий и неуместный. Он не имел права спрашивать. Но что-то внутри, какая-то темная, ревнивая червоточина, заставляла его нарушить молчание. — Где ты был? — голос Юнхо прозвучал низко, без всякой эмоциональной окраски, но в самой постановке вопроса сквозила та напряженность, которую он не мог скрыть. Минги обернулся, идя задом наперед, чтобы видеть его лицо. Его глаза блестели в свете фонарей озорными искорками. — А что, заскучал без меня? — он ухмыльнулся, явно получая удовольствие от редкого проявления интереса со стороны друга. — Представляешь, как я где-то развлекаюсь без тебя? Чон лишь сузил глаза, не отвечая. Его молчание было красноречивее любых слов. Тот рассмеялся, развернулся и снова пошел рядом, закинув руки в карманы брюк. — Ладно, не томись. Был на свидании. — Он бросил это так небрежно, словно говорил о походе в магазин. Юнхо почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холод, сменившийся мгновенной волной жара. — На свидании? — Ага, — Минги кивнул, смотря прямо перед собой, но Юнхо уловил лукавый прищур в уголке его глаза. — Та самая, с формами, с инстаграма. Помнишь, я тебе рассказывал? Наконец-то удалось вытащить её в приличное место. Пришлось даже костюм надеть, чтобы не позориться. — Он снова обернулся к нему, и его лицо озарила самая что ни на есть бесстыжая, довольная ухмылка. — И скажу тебе, оно того стоило. Один только её взгляд… Томный, такой, знаешь… Обещающий. Голос — сладкий и соблазнительный. И платье на ней было такое… Красное, облегающее. Чуть ли не до задницы разрез. Представляешь? Он описывал всё это с таким сладострастным, живым увлечением, что каждое слово отзывалось в Чоне тихим, ядовитым уколом. Он представлял. Слишком хорошо. Сон, тем временем, изучал его лицо с притворным любопытством. — Ладно-ладно, признаюсь, — он вздохнул с преувеличенной драматичностью и толкнул того локтем в бок. — Соврал немного. Никакого свидания не было. Юнхо резко повернул к нему голову, брови чуть приподнялись в безмолвном вопросе. Минги засмеялся, видя его недоумение, и широко развёл руками, его пальто распахнулось. — Эта красотка? Со мной? Да она бы скорее на свидание с манекеном из витрины пошла, чем со мной. — Он снова толкнул его, на этот раз уже ладонью, по-дружески, почти заставляя того сделать шаг в сторону. — Нет, я просто был на ужине. В одном дурацком ресторане вместе с другом. Он закончил свою речь и, не дав Чону опомниться, с размаху хлопнул его по спине своей здоровой ладонью — громко, по-дружески, так что звук шлепка разнёсся по тихому парку. — Так что не завидуй, ледышка! Твоя компания — самая лучшая. Даже если ты ведёшь себя как скучный пенёк и почти не разговариваешь. Юнхо почувствовал, как по его щекам разливается предательский жар. Он был благодарен полумраку парка, скрывавшему его лицо. Каждый мускул в его теле напрягся от стыда. Ревность? Это примитивное, неконтролируемое чувство было ему чуждо, как и всё, что выходило за рамки холодного расчета. Он позволил себе на секунду потерять бдительность, и эта глупая, животная эмоция вырвалась наружу, заставив задать тот дурацкий вопрос. Он сглотнул ком в горле, заставляя себя выпрямиться и принять привычную маску безразличия. Его пальцы в перчатках непроизвольно сжались. — Мне нечему завидовать, — произнес он, и его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Я просто не думал, что увижу тебя в костюме во второй раз за всю жизнь. Он сделал небольшую паузу, переводя взгляд на темную гладь пруда, чтобы не видеть ухмыляющуюся рожу. — Это смотрится… непривычно. — Юнхо тщательно подбирал слова, стараясь, чтобы они звучали как нейтральное наблюдение, а не как комплимент или проявление интереса. — Как будто надел чужую кожу. Внутри же всё кричало от осознания опасности, на которую он едва не сорвался. Этот человек, его шутки, его внезапные метаморфозы — всё это было минным полем. Каждый шаг, каждая эмоция, позволенная себе, приближали его к краю. К краю, за которым была либо гибель, либо предательство всего, что он знал. И самое ужасное, где-то в глубине, таилось понимание, что он не просто ходит по тонкому льду. Он уже чувствовал, как тот трескается под его ногами. — Может, и правда, надо почаще надевать эти костюмы. Производить впечатление на прекрасных дам. Солидность там, респектабельность… — Он подмигнул Юнхо, но затем его лицо исказилось комичной гримасой отвращения. — Хотя, блять, эти брюки… Да кто их вообще кроил? — Он потянул ткань на бедрах, пытаясь ослабить натяжение. — Жмут там, где не надо, в паху всё зажато, как в тисках, яйца сейчас треснут! И на жопе сидят, как натянутые на барабан, каждую ягодичку видно, не повернуться, не почесаться! Он так увлекся своим негодованием по поводу неудобной одежды, что не смотрел под ноги. Его каблук зацепился за край гравийной дорожки, и он, пытаясь сохранить равновесие, неуклюже отшатнулся назад и плюхнулся на холодную металлическую лавочку, стоявшую под фонарём. Сидение громко звякнуло под его весом. Минги выругался, уже совсем испортив образ элегантного бизнесмена. Юнхо, наблюдавший за этой клоунадой, не выдержал. Из его губ вырвался короткий, хриплый звук — нечто среднее между фырканьем и сдавленным смешком. Он тут же попытался заглушить его, прикрыв рот тыльной стороной перчатки. А тот поднял на него взгляд, и на его лице расцвела удивлённая, а затем счастливая улыбка. — Ты ржешь из-за моих страданий или из-за моих несчастных яиц? Чон не ответил, лишь покачал головой, отводя взгляд. Он остался стоять напротив лавочки, его высокая прямая фигура была тёмным силуэтом на фоне освещённой аллеи. Минги, сидя на скамейке, сокрушённо вздохнул. Он согнулся, опустил лицо в свои большие сильные ладони и принялся яростно тереть лоб и взъерошивать уложенные с таким трудом волосы, полностью уничтожая укладку. Через несколько секунд он поднял голову. Теперь он снова выглядел как тот самый Минги — растрёпанный, немного уставший, с торчащими в разные стороны прядями. — Боже, — прошептал он, и в его голосе внезапно прозвучала неподдельная, глубокая усталость. — Юнхо… Я начинаю думать, что мои друзья — сплошные геи. Он произнёс это не с осуждением, а с каким-то растерянным, почти философским недоумением, глядя куда-то в пространство перед собой, словно размышляя вслух о странностях мироздания. Чон замер. Все его мускулы напряглись разом. Лёгкая улыбка, вызванная предыдущим фарсом, мгновенно испарилась с его лица, сменившись ледяной маской. Он знает? — Теперь они как в каком-то розовом кино. Сидят рядом тихонечко… Не побухать, не потрындеть, а просто смотрят друг на друга такими глазами… — Он фыркнул, но в его фырканье было больше растерянности. — Или вот руку возьмёт, или волосы поправит… Мне аж неловко становилось, будто я что-то лишнее увидел, чего видеть не должен. Юнхо слушал, не двигаясь. Ледяная волна паники, накатившая было от первых слов, начала медленно отступать, сменившись любопытством. Это не о нём. Минги говорил о ком-то другом. Напряжение в его плечах ослабло, плечи опустились на сантиметр. Он даже сделал шаг вперёд, его тень удлинилась и накрыла сидящего. — О ком ты? — голос прозвучал низко, но уже без той смертельной хватки, что была секунду назад. Он скрестил руки на груди, приняв свою привычную, слегка отстранённую позу. — Речь о Есане? Минги резко дернул головой, словно от внезапного щелчка по носу. — Что? Нет! — он почти выкрикнул это, слишком громко для тихого парка, и тут же понизил голос. — Я не о нём! Совсем о других ребятах… Он замотал головой так сильно, что волосы снова упали ему на лоб. Он сгорбился, сжавшись на скамейке, будто пытаясь стать меньше, спрятаться от собственной оплошности. — Забудь, ладно? — он пробормотал, уже глядя куда-то в сторону, в темноту между деревьями. — Я просто… болтаю чепуху. Устал. Костюм душит, мозги не варят. Не обращай внимания. Юнхо наблюдал, как тот отчаянно пытается отшутиться, уйти от темы, и в этом бегстве читалась не ложь, а искренняя растерянность. — И это… плохо? — спросил он, и в его вопросе не было провокации, лишь чистое, незамутненное любопытство. Желание понять логику человека, сидящего перед ним. Сон резко поднял на него глаза. В его взгляде не было ни гнева, ни отвращения — лишь искреннее изумление. — Что? Нет! Конечно, нет! — он даже отшатнулся назад, насколько это позволяла спинка скамейки. — Они же счастливы! Я такого света в их глазах давно не видел. Особенно у… — он запнулся, сглатывая имя, которое чуть не сорвалось. — …у одного из них. Он всегда был таким ежом, колючим, закрытым. А сейчас… он словно расцвел. Я даже рад за них. Просто… Он снова замолк, ища нужные слова, и на этот раз его лицо стало серьезным, без тени обычной шутливости. — Я не хочу быть тем дураком, который будет мешать их новому мирку, в своих грязных ботиночках со своими глупыми шутками. — Значит, ты не против? — уточнил Юнхо, все еще пытаясь выстроить для себя новую, незнакомую систему координат. — Юнхо, я вообще-то взрослый человек. Живу в двадцать первом веке. Пусть трахаются хоть с инопланетянами, если это делает их счастливыми. — Он вздохнул, и его плечи наконец-то расслабились. — Главное, чтобы они оставались моими друзьями. Чтобы я мог на них положиться. А кого они там любят — это их дело. Минги внезапно выпрямился на скамейке. Его усталое, задумчивое выражение сменилось привычной озорной искрой. Прежде чем Юнхо успел среагировать, тот резко потянулся вперёд. Его пальцы с силой впились в мягкую шерсть чёрного пальто, сжав складки ткани чуть ниже пояса. — Хватит торчать как столб, — проворчал он, и прежде чем мужчина успел среагировать или воспротивиться, он резко дёрнул его на себя. Тот, совершенно не ожидая такого, потерял равновесие. Он инстинктивно попытался упереться ногами, но гравий под ботинками подался, и он грузно рухнул на холодное металлическое сиденье рядом с Минги. Скамейка жалобно заскрипела и прогнулась под их общим весом. От неожиданности Юнхо даже коротко, неслышно выдохнул. — Вот так лучше, — с удовлетворением сказал он, отпуская складку его пальто. — Ну так что, ледышка? Опять эти ужины под прицелом взглядов? Лезвие ножа вместо салфетки, ледяной взор отца и сладкий, ядовитый голосок матушки, спрашивающей, когда же ты наконец осчастливишь семью Ким? Чон не ответил, лишь его пальцы в перчатках слегка пошевелились на коленях. Этого было достаточно для того. — Ага, понятно, — он вздохнул с преувеличенной драматичностью. — Ну и ладно. Забудь про них. — Он ткнул себя пальцем в грудь. — Смотри. Минги наклонился вперед, приняв таинственный вид, и понизил голос до шепота. — Представь, твой отец — это огромный злой тролль, который охраняет свой золотой мост. А ты — хитрый-хитрый гоблин, который этот мост должен… не снести, нет. Подпилить так, чтобы тролль однажды прошел по нему и… бултых! — Он шлепнул ладонью по колену, заставляя Юнхо вздрогнуть. — Прямо в речку. Без шума и пыли. Чон медленно повернул к нему голову. В его глазах читалось не то чтобы одобрение, но и не отторжение. Скорее, любопытство. — И каким образом этот… гоблин… должен подпилить мост? — А для этого ему нужен верный друг! — Сон снова развалился на спинке, довольный собой. — Друг с отмычками, динамитом и универсальной отверткой. На все случаи жизни. — Ты предлагаешь мне взорвать моих родителей? — спросил он с мертвой серьезностью. — Что? Нет! — Минги закатил глаза. — Это метафора! Ну, в смысле… не совсем взорвать. Хотя… — он на секунду задумался, затем махнул рукой. — Ладно, неважно. Смысл в том, что ты не один. У тебя есть я, и мы с тобой — команда. Мы можем их… переиграть. По-тихому, без всяких взрывов. Он снова наклонился, на этот раз его лицо было серьезным. — Ты же мастер сложных пазлов. Так представь их империю как один большой, кривой, уродливый пазл. Мы просто найдем слабые места. Те, которые держатся на честном слове и страхе. И потихоньку вытащим их один за другим. Пока вся конструкция не рухнет сама от своего же веса. Юнхо смотрел на него, и в глубине его ледяных глаз, казалось, что-то шевельнулось. Словно луч света упал на дно глубокого колодца. — Вариант со взрывом мне нравился больше, — произнес он наконец. — Да что ж ты это… — Минги потер затылок. — Ладно, у меня есть план «Б». — Какой? — Прикинуться твоим бойфрендом. — Он сказал это с таким невозмутимым видом, что Юнхо на секунду остолбенел. — Являюсь я на один из их званых ужинов. В этом костюме. Я сяду рядом с тобой, положу руку тебе на колено, посмотрю на твоего отца томными глазками и скажу: «Отец, благословите наш союз». Чон замер. Словно ледяная струя пробежала по его спине, сменившись мгновенным, обжигающим жаром, который прилил к щекам. К счастью, полумрак парка скрывал предательский румянец, но он сам чувствовал, как кожа под маской спокойствия пылает. Слова Минги — нелепые, абсурдные, сказанные с той самой дурацкой ухмылкой, попали точно в цель, в ту самую рану, которую он только недавно обнаружил в себе. И тут же, как вспышка, перед его внутренним взором возникло то самое воспоминание. Не обрывок, не смутный образ, а яркий, болезненный кадр. Солнечный свет сквозь листву. Тот же Минги, но маленький, с безмятежно спящим лицом. И он сам, ребенок, с замирающим сердцем наклоняется и касается губами уголка его губ. Крадущийся, нежный, пропитанный всей той тихой, запретной нежностью, которую он даже не мог назвать по имени. Это было не просто воспоминание. Это было доказательство. Доказательство того, что эти странные, сбивающие с толку чувства, которые он начал ощущать, эта ревность, это странное тепло, эта тяга к близости — не были чем-то новым. Они жили в нем. Где-то глубоко, под слоями льда и амнезии, тлела искра, оставшаяся от того мальчика. И теперь эта искра, раздуваемая беспечными словами Минги, грозила превратиться в пожар. Если бы он только знал, что его шутка — это не просто шутка, а вывернутая наизнанку правда. Горькая, опасная и совершенно невозможная. Уголок его рта дрогнул. Он быстро прикрыл его тыльной стороной перчатки, сделав вид, что поправляет воротник. — Мой отец, — произнес Юнхо с ледяной вежливостью, — с большей вероятностью пристрелит тебя на месте, чем благословит. — Ну и что? — тот парировал беззаботно. — Зато он навсегда забудет о семье Ким. Проблема решена. А я… Я потом от него убегу. Я быстро бегаю. Или ты думаешь, я не справлюсь с ролью твоего страстного любовника? Чон посмотрел на него: на растрепанные волосы, на пятно неизвестного происхождения на манжете дорогого костюма, на бесстыжую ухмылку. — Ты не справишься с ролью приличного человека дольше пяти минут. — Ой, да? — Минги фыркнул. Он резко повернулся к нему, уперся локтем в спинку скамейки и подпер голову рукой, глядя на него с преувеличенным обожанием. — Дорогой, — томно произнес он, — а не купить ли нам виллу на Чеджу? Или, может, ты хочешь новое колье? Я только что разорил один банк, денег куры не клюют. Сначала из его губ Юнхо вырвался короткий, сдавленный звук, похожий на выдох. Затем ещё один, уже громче. И вот уже его плечи слегка вздрагивали, а низкий, хриплый смех, которого, казалось, эти легкие никогда не издавали, вырвался на свободу. Он не смеялся громко, этот смех был глухим, идущим из самой глубины, и от этого казался ещё более искренним. Он откинул голову назад, и свет фонаря выхватил из полумрака не привычное ледяное маску, а расслабленное лицо с смягчёнными чертами и глазами, в которых на мгновение исчезла вся вечная усталость. Минги замер, его шутовская маска мгновенно сползла. Он смотрел на мужчину, на это редкое, почти неузнаваемое выражение на его лице, и его собственные губы медленно растянулись в улыбку — не ухмылку, не озорную гримасу, а в мягкую, тёплую, безудержно счастливую улыбку. В его глазах вспыхнул и заискрился настоящий восторг, будто он стал свидетелем самого великого чуда на свете. — Вот видишь. А ты говоришь, не справлюсь. Сразу видно — засмеялся. Значит, моя актёрская игра не так уж и плоха. Чон постепенно успокоился, остаточная улыбка всё ещё трогала уголки его губ. Он покачал головой, смотря на того с лёгким, почти невесомым недоумением. — Что вообще надоумило тебя придумать нечто… настолько абсурдное? Тот фыркнул, снова облокачиваясь на спинку скамейки и глядя на тёмный свод деревьев над головой. — Да так. Смотрю я на этих двоих своих… друзей. — Он сделал небольшую паузу, всё ещё избегая имён. — А ведь это, наверное, и впрямь удобно. В каком-то смысле. Он закинул ногу на ногу, задумчиво наблюдая за кончиком своего ботинка. — Ну представь. Два мужика, одна физиология, одни и те же заморочки. Понял друг друга с полуслова. Не надо гадать, что у неё в голове, почему она опять надула губки или закатила истерику из-за разбросанных носков. — Он фыркнул. — С ним можно пиво попить, обсудить спорт, машины, оружие… Да всё что угодно! Комфорт, да и только. Он сам громко рассмеялся своему же стереотипному бреду, откинув голову. — Короче, я, конечно, себя с мужчиной ни в каком аду не представляю, — закончил он, снова поворачиваясь к Юнхо, с той же бесстыжей ухмылкой. — Всё-таки мне для полного счастья нужна хорошая, пышногрудая красотка с красивой мордашкой. Чтобы было за что подержаться, понимаешь? — Он выразительно сжал ладони в воздухе, и Чон снова фыркнул, коротко и почти неслышно, качая головой, будто отгоняя назойливую, но забавную муху. Эти слова, такие простые и понятные, были ещё одним напоминанием о непроходимой пропасти между ними. О том, что мир Минги — прямой, простой, ориентированный на привычные и общепринятые вещи — был для него закрыт. Он смотрел на него, на его ухмыляющееся лицо, освещенное тусклым светом фонаря, и слова родились сами, прежде чем он успел их обдумать, вырвавшись тихим, почти нейтральным тоном. — А если бы пришлось? Он не уточнял, что именно. Контекст висел в воздухе между ними, густой и неоспоримый. Минги, все еще улыбаясь, повернул к нему голову. Его брови поползли вверх в комичном удивлении. — Если бы что пришлось? На виллу на Чеджу копить? Я же сказал, банк ограбим, проблем… — Притворяться, — Чон прервал его, и его голос прозвучал чуть резче, высекая искры в холодном воздухе. — Перед моими родителями. Твоим… предложением. Ты бы действительно пошёл на это? Ухмылка на лице того не исчезла, но стала немного застывшей, будто он все еще ждал подвоха, шутки. — А почему бы и нет? — Он пожал плечами, разводя руками. — Твоих предков я, честно говоря, с пиздючества повидать хочу. Надо же напомнить о себе старикам, а то забыли, наверное, как я их сынка развращал во дворе. — Он фыркнул. — Они же меня всё равно на дух не переносят. Испорчу им ужин — уже маленькая победа. — Они захотят доказательств. Убедительных. — Каких ещё доказательств? Руки под столом подержим? В глазки друг другу посмотрим? Я научусь томно вздыхать в твою сторону. — Что если придется целовать меня на глазах у моего отца? Сон смотрел на него несколько секунд, его лицо застыло. А затем из его груди вырвался негромкий, хриплый смешок. Он не был веселым, скорее, смущенным и немного ошарашенным. — А насчет… этого. Ну, если очень прижмет… Считай, это как реанимация. Искусственное дыхание. Если другому человеку жизнь спасет, почему бы и нет? — Он фыркнул, отводя взгляд и снова принимаясь разглядывать свои ботинки. — Главное — цель, верно? А цель у нас благая. Вытащить тебя из этой золотой помойки. Он говорил это с напускной бравадой, стараясь свести все к шутке, к очередному абсурдному плану. Но в его голосе, в том, как он избегал прямого взгляда, читалась неуверенность. Готовность была, но она была выстрадана, вырвана из себя силой дружбы, а не желанием. Чон медленно поднялся со скамейки. Его движения были плавными, бесшумными, наполненными той самой аристократической грацией. Он выпрямился во весь рост, отбрасывая длинную тень, и посмотрел на Сона сверху вниз. Его лицо в полумраке было похоже на идеально высеченную из мрамора статую — прекрасную, холодную и безжизненную. — Не трать силы на пустые фантазии, — произнёс он спокойно. — Надеюсь, тебе никогда не придётся притворяться моим любовником.

***

Тёмное дерево двери перед ним казалось монолитом, воплощением чужого личного пространства, которое Есан так грубо нарушил. Его пальцы сжались в неуверенные кулаки. Он поднял руку, замер на секунду, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и наконец постучал. Он ждал, прислушиваясь к шагам изнутри, чувствуя, как по спине бегут мурашки стыда. Каждая секунда молчания за дверью казалась вечностью, в течение которой он мысленно проигрывал все возможные варианты развития событий, и все они заканчивались одинаково: разочарованным, ледяным взглядом человека, которому он обязан если не спасением, то хотя бы душевным равновесием. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Дверь открылась, и в проёме возник Сонхва. Он был в простой светлой водолазке и тёмных мягких брюках, выглядел уставшим, но на его лице была лёгкая, доброжелательная улыбка. — Здравствуй. Заходи скорее. — Он отступил, пропуская его внутрь. Тот шагнул через порог, ощущая, как тепло и уют квартиры обволакивают его, словно упрёк. — Спасибо, что приняли меня дома, — пробормотал Есан, снимая обувь и стараясь не встречаться глазами с доктором. — В последнее время кабинет стал давить на тебя? — просто спросил мужчина, проводя его в гостиную. — Здесь, наверное, спокойнее. Присаживайся, хочешь чаю или кофе? — Нет, спасибо, я… — Кан остановился посреди комнаты, не в силах заставить себя устроиться в одном из удобных на вид кресел. Его руки были сцеплены за спиной, пальцы переплетены в тугой узел. Пак заметил его напряжение. Лёгкая улыбка сползла с его лица, сменившись мягкой, профессиональной настороженностью. — Что-то случилось? — Он сделал шаг ближе, но не вторгаясь в личное пространство, давая тому возможность говорить. Тот глубоко вздохнул, поднял наконец глаза и встретился взглядом с Сонхва. И всё, что он готовил, все красивые речи, оправдания, разом испарились, оставив лишь голую, неприкрытую правду. — Я должен вам кое в чём признаться, — выдохнул он, и голос его дрогнул. — И извиниться. Психотерапевт молчал, его лицо было спокойным, но в глазах читалось ожидание. Он кивнул, давая тому продолжить. — Ваш телефон… — тот сглотнул. — Это был не сбой. И не глюк. Это был я. Он замолчал, ожидая вспышки гнева, отвращения, чего угодно. Но Сонхва просто стоял, неподвижный, как статуя, и слушал. — Я взломал ваш телефон, — слова давились, выходили с трудом, обжигая горло. — Установил свою программу. Она передавала мне всё: разговоры, сообщения, местоположение. И в тот вечер… Я слышал ваш разговор. И я попытался вас предупредить. Написать, чтобы вы не доверяли этому человеку. Это я печатал те сообщения. Признание повисло в воздухе, густое и уродливое. Есан чувствовал, как горит лицо, как ладони становятся ледяными и влажными. Он смотрел в пол, на идеально чистый паркет, готовый к любому приговору. Тишина затягивалась. Затем Пак медленно повернулся и прошёл к дивану. Он не сел, а лишь облокотился на его спинку, глядя на него. — Зачем? — спросил он наконец. Его голос был тихим, ровным, без эмоций. Не обвиняющим. Просто вопрошающим. — Я волновался, — прошептал Кан. — Вы были в центре чего-то опасного. А тот человек… Он непредсказуем. Я хотел предупредить вас или хотя бы понять, что происходит. Я нарушил ваше доверие. Влез в вашу жизнь самым грязным способом. Вы имеете полное право выгнать меня и никогда больше не видеть. Он замолчал, ожидая. Готовый к тому, что дверь позади него вот-вот откроется, указывая на выход. — Программа всё ещё в моем телефоне? Есан покачал головой слишком быстро. — Нет! Я всё удалил. Я отключил всё. И больше никогда не сделаю это снова… Сонхва внимательно посмотрел на него, будто заново оценивая. Его взгляд скользнул по его лицу, по сгорбленным плечам, по дрожащим рукам. — Я почему-то предполагал, что это мог быть ты, но не думал, что так будет в действительности. — Он оттолкнулся от спинки дивана и сделал несколько шагов по комнате, затем остановился. — Но я ценю твою честность. Ты извинился. Я принял твои извинения. Кан кивнул, чувствуя, как комок в горле понемногу рассасывается, оставляя после себя горький привкус позора и облегчения. — Садись, — его голос прозвучал мягко, но не оставлял пространства для возражений. Он указал на глубокое кресло у окна. Тот, всё ещё не веря, что его не выгнали за шкирку, послушно опустился в кресло. Он сидел на краешке, спина прямая, руки сцеплены на коленях — поза виноватого школьника, ждущего вердикта. — Ты сказал, что хотел меня предупредить. Что этот человек — Хонджун — опасен и ему нельзя доверять, — начал Сонхва, садясь напротив. — Почему ты так думаешь? Что ты о нём знаешь? — Я плохо его знаю. Но я… копаю для него информацию по клинике. — Он замолчал, подбирая слова. — И я видел, что он ищет и как он ищет. Методы у него не совсем легальные… Он не остановится ни перед чем, чтобы добиться своего. И тот факт, что он теперь в курсе дел клиники… что он втянул в это и вас… — А что ты знаешь о клинике? — следующий вопрос прозвучал ещё тише, но более весомее. — О том, что там происходит на самом деле? И насколько ты в курсе той… ситуации, в которой я оказался? — Я знаю достаточно, — прошептал он. — Достаточно, чтобы понимать, что вы находитесь в эпицентре. Я слышал про инвесторов и про центр. И я понял, что вы сознательно идёте внутрь. Вы позволяете им сделать вас лицом этого проекта. Но вы же понимаете, что они подставят вас, если что-то пойдёт не так? Вы будете крайним. — Я понимаю риски, — спокойно ответил мужчина. — Но это единственный способ добраться до доказательств. — Но он… Хонджун… Он непредсказуем. Он может разрушить всё, даже не пытаясь вас спасти. Он использует вас, Сонхва. Пак внимательно смотрел на него, и в его глазах мелькало что-то сложное. Не страх, а скорее аналитический интерес, смешанный с лёгкой грустью. — А почему ты так в этом уверен? — спросил он. — Что заставляет тебя думать, что он видит во мне только расходный материал? — Потому что в этом человеке, кажется, нет ничего хорошего… — вырвалось у него. — Одиночки, которым плевать на всех. Они сжигают всё на своём пути, не оглядываясь на тех, кто был рядом. И он из таких. Он замолчал, исчерпав пыл. В комнате повисла тяжёлая тишина. Сонхва откинулся на спинку стула, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел куда-то внутрь себя. — Возможно, ты прав, — наконец произнёс он. — Возможно, он использует меня. Но на данный момент наши цели совпадают. А что будет дальше… — он медленно выдохнул, — …будет видно. Я благодарен тебе за предупреждение и за заботу, но больше не стоит следить за мной. Есан замер, затем медленно кивнул. — Хонджун — это моя забота. Не твоя. Я разберусь с ним. Я понимаю его мотивы… или их отсутствие. — В его голосе прозвучала странная нота понимания, которая заставила Кана насторожиться. — Вся информация о клинике проходит через меня. Если ты копаешь, находишь что-то — можешь обратиться ко мне. Никаких самостоятельных вылазок и никаких авантюр. Мы действуем осторожно. Ладно? Кан не выдержал. Вопрос, который грыз его всё это время, вырвался наружу, тихий и настойчивый: — А что связывает вас с ним? — Он нахмурился, пытаясь понять психотерапевта. Тот замер. Его взгляд, до этого устремлённый куда-то в пространство между ними, медленно сфокусировался на Есане. Он не ответил сразу. Его пальцы медленно провели по гладкой поверхности журнального столика, смахивая невидимую пылинку. Казалось, он выбирал слова с той же тщательностью, с какой хирург выбирает инструмент. — Хонджун… — он начал, и его голос прозвучал приглушённо. — Его не свяжешь договором и не поймёшь логикой. Его можно только… принять. Наблюдать, к чему это все приведет. Он поднял глаза, и в них не было ни оправданий, ни романтики. Только холодная, кристальная ясность. — Мы не связаны. Мы столкнулись на узкой тропе и теперь идём по ней параллельно, потому что наша цель на данный момент совпадает. Просто его методы… радикальнее. — Но вы же понимаете, что он может развернуться против вас? — выдохнул Есан. — Что вы для него — всего лишь инструмент? На губах Сонхва дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Горькую и безрадостную. — Понимаю. Возможно, больше, чем ты думаешь. — Он посмотрел на свои руки, чистые, с ухоженными ногтями. — Но чтобы выиграть эту войну, приходится рисковать. Даже если ставка — ты сам. — Нет, — сказал тот твёрдо, и голос впервые за весь вечер не дрогнул. Сонхва поднял на него удивлённый взгляд. — Вы так говорите, будто вас уже списали со счетов. Как будто вас уже нет. Но это не так. — Он провёл рукой по своим длинным волосам нервным, быстрым жестом. — Если всё пойдёт под откос, если они попытаются вас подставить, а он… если Хонджун бросит вас. Вы не останетесь один на один с этим. Он замолчал, собираясь с мыслями, выстраивая логическую цепочку так же, как выстраивал алгоритм. — Я не всесилен. Я не могу стереть вас из всех баз данных. Цифровой след нельзя просто взять и удалить, не привлекая ещё больше внимания. — Его глаза горели серьёзным, почти фанатичным светом. — Но я могу создать шум. Много шума. Я могу запутать следы настолько, что они будут разбираться годами, — Есан говорил быстрее, его слова опережали мысли. — Я могу найти такие же преступления в других местах, у других людей, и смешать всё в одну кучу. Подбросить улики, переправить транзакции, создать цифрового призрака, который будет вести их по ложному пути. Я могу сделать так, что ваше имя будет лишь одним из десятков в этом хаосе, и ни один прокурор не сможет сказать с уверенностью, где правда, а где созданный мной цифровой мираж. Он выдохнул, его грудь вздымалась от быстроты речи. — Я не смогу стереть вашу подпись. Но я могу сделать так, что эта подпись потеряется в такой горе фальшивок и нестыковок, что её уже нельзя будет считать доказательством. По крайней мере… Я попытаюсь. Это всё, что я могу предложить. Не спасение, а прикрытие. — Спасибо, Есан, — произнёс он тихо. — Спасибо за предложение. — Он чуть заметно улыбнулся, и в этой улыбке была та самая усталость, что и прежде, но теперь с примесью чего-то тёплого. — Но я очень надеюсь, что до этого не дойдёт. И что тебе не придётся разгребать тот цифровой ад, который ты сам же и создашь. — Я лучше буду разгребать ад, чем смотреть на то, как вас в него сбрасывают, — без тени юмора ответил он. — Просто знайте, что я на вашей стороне. Он посмотрел на часы на стене, будто он только что вспомнил, что задержался слишком надолго. — Мне пора. Извините ещё раз за… за всё. — Он кивнул и направился к выходу, его силуэт в дверном проёме казался вдруг менее сгорбленным, более определённым. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Сонхва остался один в тишине своей просторной гостиной. Он подошёл к большому окну, за которым плыл ночной Сеул, усыпанный миллионами огней. Он стоял так долгое время, глядя на город, который мог как вознести его, так и уничтожить. И впервые за многие дни в его душе, рядом с ледяной глыбой страха и решимости, появился маленький тёплый уголок. Уголок, в котором жила странная уверенность, что он не совсем один в этой игре. И что где-то там, в цифровой пустоте, за него уже готовы были разжечь огонь.

***

Тёмный переулок, ведущий к дому Сонхва, был пустынен и тих. Уен шёл, засунув руки в карманы теплой куртки, и нервно перебирал в уме слова, которые хотел сказать. Он должен был извиниться за ночной визит Сана, поблагодарить за помощь и сделать это лично, глядя в глаза. Воздух был холодным, и он ускорил шаг, надеясь, что хён ещё не спит. Его взгляд был прикован к светящемуся номеру дома, поэтому он почти не смотрел по сторонам. Почти. Из подъезда, который был его целью, вышла фигура. Стройный парень в тёмном худи и в белой куртке, с руками в карманах. Он вышел резко, почти вырвался на пустынную улицу, и сразу же, машинально, натянул капюшон на голову, скрывая физиономию. Но Уену хватило доли секунды, мелькнувшего профиля в свете автоматической подсветки подъезда, чтобы узнать его. Свет фонаря на мгновение выхватил его лицо — бледное, с красивыми, нервными чертами и светлыми, почти белыми волнами волос, падающими на лоб. Есан. Чон замер как вкопанный. Тот самый парень, пациент Сонхва. Тот, с кем он столкнулся в кабинете, — красивый, грустный, с большими глазами. Что он делает здесь, в его доме, так поздно? Но прежде чем Уён успел что-либо обдумать, он заметил другое. Он увидел вторую фигуру. Она отделилась от стены дома напротив, с которой сливалась в единое тёмное пятно. Низкорослая фигура вышла из темноты подворотни через несколько секунд после Есана. Шаги быстрые и цепкие, беззвучные на мокром асфальте. Цель была очевидна. Ледяная игла страха вонзилась Уену под ребра. Он не думал. Его тело среагировало само. Он рванул вперед, пересекая улицу одним махом. — Я же просил позвонить! — его голос прозвучал громко, нарочито бодро и немного пьяно, эхом разносясь по спящей улице. Он грубовато, по-дружески, ухватил Есана под локоть, заставив того вздрогнуть и резко обернуться. — Где пропадал, а? Договаривались же, что вместе пойдём. Глаза Кана, широко распахнутые от неожиданности и страха, встретились с его взглядом. Он попытался вырвать руку, но тот лишь сильнее сжал его локоть. — Мы опаздываем, Есан-а, — почти запел мужчина, настойчиво разворачивая его и уводя в противоположную сторону, спиной к тому, кто преследовал. Его собственное сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он рискнул бросить взгляд через плечо. Темная фигура замерла в тени, оценивая ситуацию. Появление второго человека явно не входило в ее планы. Уен повернул за угол, буквально втянув за собой ошеломленного Есана на оживленную улицу. — Ты… — он сглотнул, пытаясь не отставать от шага парня. — Ты… Уен? Что происходит? — Ты в курсе, что за тобой шел кто-то? Он испуганно оглянулся через плечо, но Уен тут же потянул его вперед, не отпуская локтя. — Не оборачивайся, — прошептал он, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Идём быстрее. Вроде оторвались, но лучше не рисковать. Пальцы Кана вдруг впились в его руку — холодные, тонкие, дрожащие. Он зарылся лицом глубже в капюшон, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. — Спасибо, — его голос прозвучал приглушенно и сдавленно, словно сквозь ткань. — Я… Я не заметил. Они прошли ещё полквартала, свернули в ещё один переулок, и только тогда Уен немного замедлил шаг, позволив себе оглядеться. Улица была пустынна и хорошо освещена. Казалось, опасность миновала. Он разжал пальцы на локте, но тот не отпускал его руку, всё ещё цепляясь за неё, как утопающий за соломинку. — Ладно, вроде чисто, — выдохнул Уен, останавливаясь под светом фонаря. Он повернулся к Есану, изучая его бледное, испуганное лицо, прячущееся в тени капюшона. — А теперь объясни, что ты делал у Сонхва в такое время? Тот отвел взгляд, его пальцы наконец разжались и медленно опустились. Он сделал шаг назад, создавая дистанцию, и перевел дух, пытаясь взять себя в руки. — Сеанс… Просто в домашних условиях. Чон замер на мгновение, его брови поползли вверх от искреннего удивления. Домашние сеансы? У Сонхва? Эта информация не укладывалась в голове. Доктор Пак всегда свято блюл границы между работой и личной жизнью, его квартира была неприкосновенной крепостью, куда он редко кого приглашал. Он помнил это по себе — в самые тяжелые времена, после смерти отца, Сонхва принимал его только в кабинете, строго по расписанию. Но позже открыл для него дверь своего дома. Мысль о том, что хён нарушил свое же правило для этого хрупкого, испуганного парня, заставила его по-новому взглянуть на Есана. В его глазах читалась не просто профессиональная необходимость, а что-то большее. Возможно, та же тревога, что когда-то заставила самого Сонхва не отпускать от себя Уена. И это понимание растопило остатки настороженности. Уголки его губ дрогнули, а затем расплылись в теплой, добродушной улыбке, которая всегда появлялась на его лице. — Эй, а ты… не голодный? — он снова тронул его за локоть, на этот раз легко, по-дружески. — Или кофе хочешь? На улице холодрыга, а ты весь дрожишь. Отогреемся немного, а то как зайцы затравленные по переулкам носимся. Глаза по-прежнему бегали по сторонам, но в чужой улыбке было такое непритворное, глупое добродушие, что отказываться казалось… невежливым. Он кивнул, коротко и нервно. — Ладно… — Отлично! Я знаю одно место, тут недалеко. Они как раз должны быть открыты, — Уен снова ухватил его под локоть, но на этот раз уже не как заложника, а как приятеля, и поволок за собой. Его шаг был быстрым и уверенным, он безошибочно вел их через лабиринт улочек, пока не остановился перед уютной витриной небольшой кофейни. Из-за двери лился теплый желтый свет, пахло свежей выпечкой и обжаренными зернами. Он распахнул дверь, впуская внутрь поток холодного воздуха и Есана. Звонок над дверью весело позвякивал. — Это мое место, — объявил Уен, скидывая куртку на свободный стул. — Здесь делают вкусный карамельный раф. Тебе что? Есан, сняв капюшон, неловко устроился за столиком у окна, положив руки на колени. — Просто капучино. — Скучно! — фыркнул тот, но заказал два капучино. Он вернулся к столу, плюхнулся на стул, и тут же его телефон на столе завибрировал, замигал и запрыгал от потока сообщений. Сан: Где ты? Прошло уже полчаса. Сан: Уен. Сан: Че там за дела, которые срочнее сна? Сан: Серьёзно. Где ты? Он фыркнул, быстро набирая ответ.

В кофейне. Встретил знакомого. Скоро буду.

Не скучай.

Он положил телефон экраном вниз и ухмыльнулся Есану. Телефон снова завибрировал. Сан: Какой знакомый? Сан: Ты же должен был к Сонхва идти. Уен закатил глаза, но уголки губ предательски дернулись вверх. Он снова что-то быстро написал и перевернул телефон. — Так прости. Ну как? Помогают сеансы? — он уперся подбородком в руку, его взгляд стал внимательным, но без навязчивости. — Сонхва классный, правда? Иногда, конечно, зануда и любит читать лекции, но сердце у него золотое. Есан, казалось, немного расслабился в этой атмосфере вынужденной нормальности. Он осторожно подул поверх края кружки. — Он очень тактичный, — наконец произнес он, подбирая слова. — Не давит. Не заставляет говорить о том, о чем не хочется. С ним… комфортно. — Точно! — лицо Чона озарилось новой улыбкой, он словно получил личное подтверждение своим словам. — Он именно такой. Иногда кажется, что он просто сидит и молчит, а у тебя в голове всё само по полочкам раскладывается. Он меня в своё время… — он запнулся, на его лицо на мгновение накатила тень старой боли, но он тут же отмахнулся от неё. — Короче, он крутой. Тебе повезло, что ты к нему попал. Кан медленно помешал ложечкой пенку в своем стаканчике, наблюдая, как кофе и молоко смешиваются в идеальный мраморный узор. — Мне… действительно становится лучше, — произнес он тихо, больше глядя на кофе, чем на Уена. — Раньше мысли были как постоянный шум, а сейчас тишина. Ненадолго, но она есть. Я могу дышать. Это его заслуга. На лице Уена расцвела самая что ни на есть искренняя, солнечная улыбка. Он даже хлопнул себя по колену от радости. — Вот! Я же говорил! — воскликнул он, будто это был его личный профессиональный успех. — Он мастер на такие вещи. Вытянет кого угодно из самой глубокой ямы. Я за тебя реально рад, правда! В этот момент его телефон на столе снова взорвался назойливой вибрацией. Устройство запрыгало и завертелось, как раненый жук, выбивая стук по дереву стола. Сан: Какой ещё знакомый? Сан: Ты где именно? Сан: Уен. Адрес. Сан: Ответь. Чон нервно скосился на экран, затем быстро перевернул телефон обратно экраном вниз, но было поздно. Его щёки слегка порозовели от смущения. Кан наблюдал за этой немой сценой с лёгким, едва уловимым интересом. Он сделал небольшой глоток кофе и осторожно спросил: — Кажется, кто-то очень сильно беспокоится о тебе. Ты, наверное, нужен дома. Не хочешь ответить? Тот неловко потер затылок, избегая прямого взгляда. Он внезапно осознал всю абсурдность ситуации: он сидит с практически незнакомым, явно нервным парнем, в то время как Сан, вероятно, уже метит кругами вокруг квартала, готовый на стену лезть. — Ага… — он замялся, подбирая слова. — Это мой друг. Он немного потерял меня… Он замолчал, чувствуя, как объяснения звучат всё более неубедительно. Пальцы сами собой потянулись к телефону. — Слушай, Есан… — Уен начал неуверенно, его взгляд перебегал с лица парня на телефон и обратно. — Он сейчас, наверное, уже на улице. И если я ему не скину точный адрес, он, боюсь, весь район на уши поднимет. Ты не против, если… он подойдёт сюда? Ненадолго. Он не будет мешать, я обещаю! Просто чтобы он убедился, что я в порядке и не прикован наручниками к батарее где-нибудь в подвале. Он произнес это с такой комичной серьезностью, пытаясь скрыть собственное нервное напряжение, что уголки губ Есана дрогнули — не то чтобы в улыбке, но что-то похожее. — Я не против, — тихо сказал он, опуская взгляд в свой стакан. Тот выдохнул с таким облегчением, будто с него сняли гирю. — Спасибо! Он правда милый, просто выглядит… Ну, сам увидишь, — он уже лихорадочно начал набирать сообщение, заодно прикрепляя геолокацию. Уен снова перевернул телефон и посмотрел на Есана с обезоруживающей улыбкой. — Теперь мы точно в безопасности. Он эталонный телохранитель. Они допивали свои напитки в затянувшемся молчании. Чон пытался поддерживать лёгкий разговор, спрашивая о музыке, о фильмах, но Есан отвечал односложно, всё больше погружаясь в себя и время от времени бросая тревожные взгляды на дверь. Не прошло и десяти минут, как дверь кофейни с тихим скрипом открылась. В проёме возник человек. Он был в чёрной куртке, лицо скрыто в тени капюшона, но по его осанке, по тому, как он на мгновение замер на пороге, сканируя помещение пронзительным взглядом, было ясно — это он. Воздух в кофейне словно сгустился. Он нашёл их взглядом, и его глаза, тёмные и острые, на секунду задержались на Уене, оценивая, проверяя на предмет повреждений, а затем перешли на Есана — быстрый, безэмоциональный сканер, снимающий показания. Мужчина направился к их столику. Его шаги были бесшумными, но Чон будто почувствовав, обернулся и улыбнулся. Тот подошёл и остановился, не садясь, его руки были засунуты в карманы куртки. — Всё в порядке? — его голос был низким, обращённым только к Уену. — Конечно! — он поспешно кивнул, стараясь звучать максимально беззаботно. — Сан, это Есан. Есан, это Сан. Садись, не стой как гренадер. Сан кивнул Есану — короткий, на удивление, вежливый кивок. Он сел почти впритык к Уену, потому что места и так было мало. Чон допивал последний глоток остывшего капучино, как вдруг его лицо озарилось внезапной мыслью. Он поставил стакан с таким звонким стуком, что Кан вздрогнул. — Ой, прости! — тот засмеялся, но его глаза уже горели новым интересом. Он повернулся к блондину, отодвигая пустой стакан. — Знаешь, я тут вспомнил… Я же как-то упоминал, что учусь на факультете фотографии? Я собираю портфолио. Для диплома. Ищу моделей… Вместо того чтобы продолжить, он резко развернулся к Сану, который сидел неподвижный и наблюдающий, как черная скала. И тогда Уен сделал то, что заставило бы любого другого человека отшатнуться или среагировать агрессией. Но не Сана. Его пальцы, теплые и уверенные, мягко сжали лицо мужчины с обеих сторон, большие пальцы легли на скулы, остальные — на линию челюсти. Он нежно, но настойчиво повернул его голову к свету, сдвигая капюшон, который скрывал его черты. Тот не сопротивлялся. Он лишь приподнял брови, и в его темных глазах мелькнуло привычное недоумение. — Вот мой главный проект, — голос Уена звучал нежно и гордо, словно он представлял шедевр. Его пальцы слегка погладили чужую кожу. — Не самое сговорчивое существо, но бесконечно фотогеничное и прекрасное. Настоящее. Без всяких прикрас. Он отпустил лицо Сана, которое тотчас же вернулось в привычное невозмутимое выражение, хотя взгляд его оставался прикованным к Уену. — И знаешь, о чем я подумал? — он снова обратился к Кану, его энтузиазм нарастал. Он жестом обвел его силуэт. — У тебя… совсем другой типаж. Совершенно иная фактура. Светлая такая. Как будто со старинной фотографии или из какого-нибудь меланхоличного европейского артхауса. Есан замер, его глаза расширились. Он инстинктивно отклонился назад, словно пытаясь спрятаться в тени своего капюшона, который уже лежал на плечах. — Я не фотогеничный… — пробормотал он, опуская взгляд на свои руки. — Ты интересный! — поправил его Уен с жаром. — В тебе есть глубина, которую так сложно поймать в объектив. И мне бы очень хотелось попробовать, для портфолио. Просто несколько кадров. Никаких масштабных постановок. Он умолк, наклонившись вперед через стол, его выражение лица стало серьезным, почти умоляющим. — Что скажешь? Дай мне шанс запечатлеть тебя. Пожалуйста? — Я не знаю, — тихо, почти беззвучно, выдохнул он. — Я никогда об этом не думал. Не умею позировать. — Его плечи слегка сгорбились, как будто под тяжестью этого неожиданного предложения. Чон не стал настаивать. Его улыбка не стала менее теплой, но в ней появилось понимание. Он мягко откинулся на спинку стула, давая тому пространство. — Ничего страшного. Не надо решать прямо сейчас. Ты подумай, — его голос звучал ободряюще, без тени давления. — У тебя есть мой номер, да? Мы же обменялись в тот раз в клинике. Напишешь, если передумаешь. Обещаю, не буду надоедать. Он подмигнул, стараясь снять напряжение. Затем его лицо озарилось новой идеей. — О, кстати! Знаешь, Сонхва тоже мне позировал как-то раз. Получилось, по-моему, очень здорово. Хочешь посмотреть? — не дожидаясь ответа, он уже потянулся за телефоном, лежавшим на столе. Его локоть резко двинулся, задевая край его же пустой кружки. Она качнулась, грозя грохнуться на пол и разбиться вдребезги. Но прежде чем Уен вообще осознал это, рука Сана метнулась вперед. Пальцы, быстрые и точные, мягко, но решительно придержали кружку, отодвинув ее в безопасную зону. Всё это заняло меньше секунды. Мужчина не проронил ни слова, не изменился в лице, просто вернул руку в карман куртки, как будто ничего не произошло. Чон, совершенно не заметивший этот момент, уже листал галерею на своем телефоне. — Вот, смотри, — он повернул экран к Есану, его лицо светилось гордостью. Любопытство пересилило смущение. Блондин невольно наклонился через стол, его взгляд упал на экран. И он замер. На фотографии был Сонхва. Не доктор Пак с его профессиональной, слегка отстраненной улыбкой. Это был другой человек. Мужчина, сидевший на скамье в красиво сшитом светлом костюме и с томным взглядом. — Он совсем другой… — тихо выдохнул он, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем просто удивление. Такой Сонхва выглядел чуточку опаснее и серьёзнее. Будто даже Хонджун был ему не ровня. — Правда же? Камера любит его. И я уверен, она полюбит и тебя. Никто не торопит. Просто знай, что предложение в силе. Есан вздрогнул, словно от толчка, и быстро схватил свой телефон. Его пальцы дрогнули, когда он прочитал сообщения. Он поднял глаза на Уена и Сана. — Мне правда пора. За мной скоро должны приехать, — он произнёс это тихо, почти извиняясь, и начал подниматься, натягивая капюшон, словно пытаясь снова спрятаться. Чон тут же вскочил на ноги. Его движение было резким, стул громко заскрипел по полу. Он, не раздумывая, схватил Чхве за руку, его пальцы вцепились в грубую ткань куртки. — Мы пойдём с тобой, — заявил он, и в его голосе не было места возражениям. Он посмотрел на Сана, ища подтверждения, но тот уже поднимался. — Подождём на улице, пока ты не уедешь. Так будет спокойнее. Есан открыл рот, чтобы возразить, сказать, что это лишнее, что он справится сам, но слова застряли в горле. Взгляд Сана, тяжёлый и неоспоримый, заставил его замолчать. — Ладно, — сдался он, коротко кивнув. Они вышли на холодную ночную улицу. Уен, не отпуская теплую руку, встал рядом с новым знакомым под светом фонаря. Тишина повисла тяжёлым, неловким одеялом. Кан нервно переминался с ноги на ногу, то и дело поглядывая на экран телефона. Через несколько минут в конце улицы появились фары. Чёрная машина бесшумно подъезжала. Есан обернулся к Уену, его глаза в тени капюшона выражали благодарность. — Спасибо, — прошептал он. — За всё. — Береги себя, ладно? — тот улыбнулся ему, коротко и ободряюще сжал его плечо. Машина плавно подкатила к тротуару, остановившись в паре метров от них. Стекло водительской двери было опущено, и в проеме виднелась рука, лежащая на руле. Уен машинально бросил взгляд внутрь, ожидая увидеть обычного водителя службы такси или приятеля Есана. Но вместо этого его взгляд столкнулся с парой холодных, оценивающих глаз, которые были устремлены прямо на него. Лицо водителя было скрыто в тени, но свет уличного фонаря выхватил знакомые черты: резкую линию скулы, родинку под глазом и светлые волосы. Это был тот самый торговец оружием из подпольного клуба, который когда-то вручил ему свою визитку и встал между ним и назревавшим конфликтом. Его пальцы непроизвольно сжали руку Сана, которая всё ещё была в его ладони. Мужчина, почувствовав это напряжение, мгновенно сфокусировался. Его взгляд скользнул по машине, по лицу водителя, и его собственные пальцы ответили на сжатие Уена не тревогой, а готовностью. Он узнал знакомое лицо. Явно человек из клуба. Минги, не отводя взгляда от Уена, медленно, почти лениво, фыркнул. Дымка от его дыхания повисла в холодном воздухе. Его взгляд скользнул с паренька на Сана, и его простодушное выражение на мгновение сменилось лёгким удивлением, а затем тяжёлым хмурым взглядом. Он узнал бойца. И теперь видел его здесь, рядом с этим болтливым шпендиком, которого он когда-то с лёгким презрением счёл потерянным щенком. Пазл сложился. Его брови слегка сдвинулись, губы сжались в тонкую ниточку. Он молча кивнул Есану, явно торопя его. Кан, поймав этот безмолвный обмен взглядами, бросил последний быстрый, тревожный взгляд на его новых знакомых и быстро, почти прыжком, нырнул в машину. Дверь захлопнулась. Чёрный автомобиль бесшумно тронулся с места и растворился в ночном потоке машин. Тишина, оставшаяся после них, была густой и наэлектризованной. Уен всё ещё смотрел в пустоту, куда уехала машина, его пальцы всё так же цепко держались за руку Сана. — Что это был за взгляд? — голос Чхве прозвучал низко и ровно. Он не отводил глаз от него, изучая его застывшее лицо. — Он смотрел на тебя так, будто вы знакомы. Вопрос висел в воздухе. Уен медленно обернулся к нему. Вместо ответа он поднял свободную руку. Его пальцы, тёплые и уверенные, мягко сжали твердую челюсть, большим пальцем проведя по резкой линии скулы. Сан замер под этим прикосновением, его вопросительный взгляд смягчился недоумением. И тогда Чон приподнялся и мягко, почти неслышно, прикоснулся губами к уголку его рта. Это был не поцелуй, а скорее лёгкое, дразнящее прикосновение, точка, поставленная в конце тревожного вечера. Знак того, что некоторые вопросы могут подождать. — Это долгая история, — прошептал он, отстраняясь. — Я расскажу. Но не сейчас. Сейчас просто идём домой. Сан замер, его тело на мгновение окаменело. Губы, теплые и мягкие, прикоснулись к уголку его рта с такой бесхитростной нежностью, что это начисто выбило из-под ног всю его привычную почву. Он не отпрянул, но и не ответил, просто стоял, ощущая на своей коже это странное, публичное пятно тепла, пока тот не отстранился. Пальцы Чона разжали челюсть и спустились вниз, снова найдя его руку и переплетаясь с его пальцами. Он потянул его за собой, прочь от света фонаря, в сторону дома. — Зачем? — голос прозвучал низко и монотонно, без единой эмоциональной нотки. — Здесь же люди. Уен лишь рассмеялся тихим, счастливым смехом, который, казалось, звенел в холодном ночном воздухе. Его глаза сверкнули озорным огоньком. — Им абсолютно плевать на нас. У каждого свои проблемы, заботы и наушники в ушах. — Он фыркнул, легким движением головы указывая на редких прохожих, спешащих по своим делам и не поднимающих на них глаз. Он шагнул ближе, его улыбка стала шире, наглее и безумно обаятельной. — А даже если и увидят… — он понизил голос до игривого шепота, притягивая его за руку так, что их плечи почти соприкоснулись. — То что? В стране, где гей-порно в интернете ищут чаще, чем традиционное? Поверь, они уже видели всё, что только можно. Наш скромный поцелуй — это даже не новости третьего сорта. Сан продолжал смотреть на него все тем же непонимающим взглядом, но в самой глубине его глаз, за непроницаемой стеной, что-то дрогнуло — крошечная трещинка, в которую пробивался луч этого безумного, иррационального обаяния. Кажется, последняя фраза окончательно добила его и без того перегруженный процессор. Он медленно моргнул, словно перезагружаясь. Казалось, его мозг пытался и потерпел неудачу в обработке этого потока информации — и поцелуя, и шутки о статистике порно-запросов. Он шёл рядом, его шаги были бесшумными, но Уен чувствовал его напряжение через сцепленные пальцы. Они уже миновали несколько перекрёстков, и огни ночного города сменились более спокойным освещением их района, но молчание между ними всё ещё висело плотной невысказанной завесой. Наконец Сан замедлил шаг и остановился под разбитым фонарём, свет которого мигал и потрескивал, отбрасывая на асфальт нервные, прыгающие тени. — Этот человек, — начал он, и его голос прозвучал глухо, без обычной резкости. — Тот, что был за рулём. Он из клуба. Он замолчал, подбирая слова, его тёмные глаза впились в Уена, выискивая малейшую ложь или утаивание. — Он смотрел на тебя не как на незнакомца. Он тебя знает. — Это было не вопросом, а фактом. — Мне стоит волноваться? Он что-то имеет против тебя? Чон вздохнул, понимая, что откладывать больше нельзя. Его пальцы слегка сжали теплую руку. — Нет, — сказал он твёрдо, заглядывая ему в глаза. — Не стоит. Он… вроде как хороший. Ну, насколько человек в его бизнесе вообще может быть хорошим… Чхве не моргнул, его взгляд продолжал бурить того насквозь, требуя большего. — На меня начали давить два здоровых мужика в клубе, что-то требовали. Уже почти прижали к стене. А этот… встал между нами. Он их проучил, и они сразу же отстали. Он даже имени не назвал. Потом я его ещё пару раз видел, мы просто кивали друг другу. Он странный. То угрюмый, то веселый. Он даже визитку свою мне сунул, сказал, что торгует оружием. — Он опасен, — наконец произнёс Сан, и в его голосе не было осуждения. — Торговля оружием — это не шутки. У него свои интересы. — Я знаю, — тихо согласился он. — Но он был добр ко мне. И сегодня он просто забрал Есана. Не стал лезть в вопросы, не стал выяснять, что мы тут делаем. Просто сделал свою работу. Мне кажется… он не наш враг. Чхве медленно кивнул, его взгляд наконец оторвался от него и устремился в тёмную даль улицы. Он всё ещё был настороже, но острая, колючая тревога, исходившая от него, поутихла. Он снова повёл Уена за собой, и на этот раз его шаг стал чуть более расслабленным. Молчание между ними теперь было не напряжённым, а скорее задумчивым, общим. — Просто будь осторожен, — добавил он уже почти у самого подъезда. Его голос прозвучал тихо, но весомо. — Доброта таких людей часто имеет свою цену. И свою причину. — Я буду, — пообещал Чон, чувствуя, как на душе становится легче. Он прижался плечом к его плечу на мгновение. — Но пока что все «добрые» люди из твоего страшного подпольного окружения почему-то только и делают, что спасают меня от других «добрых» людей. Запутаться можно. Сан фыркнул — короткий, почти неслышный звук, который был самым настоящим смехом по его меркам. — Не ищи в этом логики, — пробормотал он, заходя в подъезд. — Её там нет.

***

Есан откинулся на подголовник, чувствуя, как адреналин от встречи с малознакомыми людьми и неожиданного спасения медленно отступает, сменяясь усталостью. Минги, не сводя глаз с дороги, первым нарушил тишину. Его пальцы постукивали по рулю в такт музыке у него в голове. — Кто эти двое? Кан почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он не хотел пугать того историей про слежку. Не сейчас. Не после всего. — Просто приятели, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. И тут же, неожиданно для самого себя, улыбнулся. Слово «приятели» показалось ему странным и тёплым. Тот фыркнул, явно не веря. — Приятели? — он покачал головой. — Да ты же из дома не выползаешь, откуда новые знакомства? Кто они? — Ну… — он потупился, разглядывая свои руки. — Того, что ниже, зовут Уен. Мы познакомились в больнице. Он… оказался близким другом Сонхва. И тоже был его пациентом когда-то. Он замолчал, собираясь с мыслями, пытаясь подобрать слова для описания Уена. — Он очень позитивный и весёлый. Постоянно улыбается, болтает без остановки. Немного странный, но в хорошем смысле. Минги слушал, и его нахмуренный лоб понемногу разглаживался. Описание, казалось, не вызывало у него тревоги. Но затем его взгляд снова стал острым. — Ладно, с этим клоуном всё ясно, — проворчал он. — А второй? Тот, что стоял как столб и смотрел на меня так, будто я только что нагадил ему под дверь? Кто этот бугай? — Это Сан. Он с Уеном. — Есан почувствовал, как ему становится неловко от необходимости объяснять динамику отношений двух людей, которых он сам едва знает. — Он очень серьёзный и молчаливый. Но, кажется, он просто… очень сильно опекает Уена. Когда Уен позвонил ему, тот примчался буквально за несколько минут. — Я рад, если тебе с ними хорошо. Творит же чудеса твой мозгоправ, раз ты начал с людьми знакомиться. Но просто… Сон надолго замолчал, его пальцы перестали отбивать такт по рулю. Он смотрел вперёд на дорогу, но взгляд его был отсутствующим, обращённым внутрь себя. — Знаешь, мне прискорбно это говорить, — начал он наконец, и его голос утратил всю свою привычную браваду, став необычно серьёзным. — Но твоего нового приятеля, этого Уена… я видел раньше. В подпольном клубе, куда я хожу. Есан почувствовал, как лёд пробежал по его спине. Он медленно повернулся к Минги, глаза его расширились от шока. — В каком клубе?.. — прошептал он, хотя прекрасно понимал, о чём речь. Сон обычно мало говорил о таком напрямую, но Есан знал, что тот иногда бывает в местах, где тусуется криминальный элемент Сеула. — Туда порядочным людям соваться не стоит. И твой весёлый дружок там как-то раз оказался. Он замолчал, вспоминая, и на его лице появилась странная смесь насмешки и чего-то похожего на жалость. — Первый раз я его там увидел, он был похож на потеряшку, которая случайно забрела на территорию бойцовских псов. Испуганный, глаза по пятьдесят копеек. И знаешь, что он сделал, когда я к нему просто повернулся? — Минги фыркнул, качая головой. — Вытащил игрушечный пистолет. Прикинь? Держит эту пластмассовую хрень дрожащими руками и тычет ею в меня. Это было до смешного нелепо. Я чуть со смеху не помер. Такой пацан, а уже влип во что-то не то. Не попадись ему я, точно бы без головы остался. Кан слушал, не в силах вымолвить ни слова. Он не мог представить жизнерадостного, улыбчивого Уена в таком месте, с игрушечным оружием в руках. Картина не складывалась. — Он выглядел абсолютно безобидным, — продолжил он, его голос снова стал ровнее. — И явно был не на своём месте. Я до сих пор не понимаю, что он там делал. Может, заблудился, может, искал кого-то… Но он не из нашей братии, это точно. В этом я уверен. Машина свернула на их улицу. Минги притормозил у светофора и наконец повернулся к Есану. Его лицо было напряжённым, а в глазах читалась неподдельная тревога. — Но вот его спутник, этот Сан… — он произнёс имя с явным подозрением. — С ним всё иначе. Я уверен, что видел его на ринге в этом клубе. Не один раз. Он прикусил губу, его пальцы сжали руль так, что костяшки побелели. — Люди, которые там крутятся… Они не самые хорошие, Есан. И тот факт, что этот Сан постоянно находится рядом с твоим наивным приятелем, который тыкается в игрушечные пистолеты… Это все звучит не очень хорошо. Светофор переключился на зелёный. Он тронулся с места, и они поехали дальше, но тягостное молчание, повисшее в салоне, было красноречивее любых слов. Кан смотрел в окно на проплывающие огни, а в его голове крутилась одна и та же мысль: мир, в который он только что начал робко входить, снова оказался полон теней и неразгаданных тайн. — Я буду осторожен, — тихо пообещал он, обращаясь больше к стеклу, чем к другу. Его пальцы нервно теребили край куртки. — Но… я не думаю, что Уен плохой человек. Он повернулся к Минги, и в его глазах читалась не наивная вера, а скорее попытка сложить пазл из противоречивых фактов. — От него веет такой искренней теплотой и весельем. Такое не подделать. — Он покачал головой. — А ещё… Сонхва. Он о нём заботится. Машина плавно остановилась у их дома. Сон заглушил двигатель, но не спешил выходить. Он сидел, уставившись на руль, его лицо в свете уличного фонаря было серьёзным. — Тот факт, что твой психотерапевт его любит, ничего не доказывает. Он может просто не видеть всей картины. Вдруг они оба настроены на тебя негативно? — Возможно, — согласился Есан. Он не стал спорить. Всё, что говорил Минги, было здраво. Но внутри него что-то упрямо цеплялось за образ Уена, за его беззаботную улыбку, за тот свет, что исходил от него даже в холодной ночи. И за Сонхва, который при мысли об этом парне на мгновение терял свою врачебную сдержанность. — Я просто… допускаю мысль, что Сонхва, возможно, рассказал ему всю правду о больнице, — осторожно высказал он своё предположение. — Может, Уен в курсе всего. И может, именно поэтому он оказался в том клубе. Не как жертва, а как… кто-то, кто пытается что-то сделать. Со своим молчаливым другом в придачу. Он открыл дверь и вышел на холодный воздух, чувствуя, как усталость накрывает его с головой. Все эти тайны, намёки, двойные игры… — Я не буду слепо им доверять, — пообещал он Минги, который вышел с другой стороны машины. — Но и не стану заранее судить. Слишком уж много загадок. И слишком много хорошего я видел в Уене и в самом Сонхва, чтобы просто отмахнуться. Тот тяжело вздохнул, закидывая ключи в карман. — Ладно, — выдохнул он, и в его голосе не осталось и следа от прежней бравады, только усталая гранитная твердость. — Головой думать — это твой конёк. Ты в этих цифрах и загадках как рыба в воде. А я с пиздючества, с самого первого дня, когда вытащил тебя с того гребаного моста, обещал себе одно: защищать тебя. Не думать, не анализировать, а просто быть щитом. Быть той тупой, непробиваемой стеной, о которую разобьётся любая сволочь, что посмотрит на тебя косо. Есан поднял голову, застыв на месте и глядя на Минги. — Так что думай себе на здоровье. Собирай свои пазлы, копайся в данных, верь в хорошее в этих своих новых «приятелях». А я буду стоять сзади. И если они посмеют сделать тебе хоть каплю зла, я лично порву их на тряпки для своих моторов. Кан смотрел на него, и комок подкатывал к горлу. Всё, что он мог сделать, это кивнуть. Слова застревали где-то глубоко внутри, подавленные грузом этой безграничной, грубой и такой надёжной верности. Он был не один. И пока с ним был Минги, он мог позволить себе верить даже в самое невероятное. Сон замер на ступеньках, обернулся, и его лицо снова осветила обычная, беззаботная ухмылка, будто он только что пошутил. — Идём уже, одуванчик. Мёрзнем тут, как сучки. А мне ещё с тобой в игрульки надо реванш взять, я в прошлый раз просто поддавался.

***

Сонхва отложил книгу в сторону, с трудом подавляя очередную зевоту. Вечер выдался долгим и утомительным, и тяжёлые веки сами слипались. Он уже собирался потушить свет, как вдруг в тишине квартиры раздался резкий, настойчивый стук в дверь. Не звонок. А именно стук — тяжёлый, нетерпеливый, словно кто-то бил в дверь кулаком или чем-то тяжёлым. Он вздрогнул, мгновенно пробудившись ото сна. Сердце ёкнуло, застучав тревожной дробью. Он медленно поднялся с дивана и крадучись, неслышными шагами подошёл к двери, стараясь не выдавать своего присутствия. Прильнув к глазку, он заглянул в полумрак коридора. И замер. В искажённом глазке маячила знакомая макушка — ярко-рыжая, растрёпанная. Но её цвет казался темнее, насыщеннее, будто выкрашенный в багровые тона. Сонхва присмотрелся, и ледяная волна ужаса прокатилась по его спине. Это не была игра света. Это была кровь. Он инстинктивно отскочил от двери, сердце колотилось где-то в горле. Мысли путались, но руки действовали на автомате. Он резко дёрнул за цепочку, отщёлкнул замок и рванул дверь на себя. На пороге, едва держась на ногах, стоял Хонджун. Картина была хуже любого кошмара. Его лицо было бледным, почти серым, испачкано в грязи и в тёмных, почти чёрных подтёках крови, стекавшей из корней волос. Глаза, обычно такие острые и насмешливые, сейчас были мутными, плохо фокусировались, но в них горел знакомый огонь ярости. Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном, а всё его тело было напряжено, как струна. Но самое ужасное было ниже. Его чёрные джинсы на левой ноге были промокшими насквозь и неестественно тёмными. Выше колена, прямо на бедре, была намотана импровизированная давящая повязка — скомканный, когда-то чёрный, а теперь тёмно-бордовый кусок ткани, туго перетянутый ремнём для джинс. — Пропусти, — хрипло выдохнул он, не дожидаясь приглашения. Он сделал шаг вперёд, его тело качнулось, и он едва не рухнул на Сонхва, но в последний момент упёрся костяшками пальцев в дверной косяк, удерживая равновесие. Сонхва, парализованный шоком, молча отступил, пропуская его внутрь. Дверь захлопнулась сама собой. — Что случилось? — наконец выдавил из себя Пак, его голос прозвучал чужим, прерывистым шёпотом. Он не мог оторвать взгляда от кровавой повязки на бедре. — Встретил по дороге… — сквозь зубы процедил Ким, не поднимая головы. — Не повезло им. Мне — тоже. Он попытался выпрямиться, но его нога подкосилась, и он снова грузно прислонился к стене, стиснув зубы от боли. — Ты истекаешь кровью, — констатировал Пак, и его голос приобрёл профессиональную, металлическую твёрдость. — Дай я посмотрю. Он сделал шаг вперёд, но тот резко отстранился, его глаза сверкнули опасным блеском. — Не трогай. — Не будь идиотом! Зачем ты тогда припёрся? — голос его сорвался на крик, в котором смешались страх, злость и отчаяние. — Это пулевое? Ножевое? Рваная рана? Ты хочешь сдохнуть у меня в прихожей от потери крови или сепсиса? Он не стал ждать ответа. Схватив Хонджуна за рукав, он потащил его в ванную. Там кровь отмывать легче. Тот попытался сопротивляться, но потеря крови сделала его слабее. Он почти беспомощно опёрся на Сонхва, его тяжёлое тело прижалось к чистому, дорогому свитеру. Ванная ослепительно ярко вспыхнула светом. Пострадавший зажмурился, его лицо исказилось от резкого света. Пак, не церемонясь, усадил его на закрытый унитаз и опустился на колени перед ним. Ким сидел, облокотившись спиной о бачок унитаза, его дыхание было хриплым и прерывистым. Лицо, испачканное кровью и грязью, исказила гримаса боли, но даже сейчас, в полуобморочном состоянии, в его глазах тлела знакомая искра едкого сарказма. Он смотрел, как собранный психотерапевт опускается перед ним на холодный кафель. Уголок его окровавленного рта дёрнулся в подобии улыбки. — Наконец-то опустился передо мной на колени, — выдохнул он, и голос его звучал хрипло, но ядовито. — Жаль, обстоятельства так себе… Сонхва, уже доставший из шкафчика аптечку и натягивающий стерильные перчатки, лишь бросил на него взгляд, полный холодной ярости. — Закрой рот и не двигайся, — отрезал он, его пальцы уже потянулись к ремню, стягивающему импровизированную повязку. Хонджун слабо хмыкнул, запрокинув голову на стену. — Неужели наш блестящий психотерапевт, копающийся в чужих мозгах, умеет ещё и тела чинить? — он попытался сделать очередной едкий комментарий, но голос предательски дрогнул, когда тот ловким движением расстегнул ремень и начал разматывать пропитанную кровью ткань. Повязка присохла. Сонхва, стиснув зубы, полил её из флакона со стерильным раствором, чтобы отмочить. Его движения были быстрыми и безжалостно эффективными. Он разрезал штанину, чтобы открыть лучший обзор. — Я был в ординатуре, прежде чем переключился на психиатрию, — процедил он, отдирая последний слой материи от раны. Взгляду открылась рваная, глубокая рана на бедре. Кровь сочилась тёмной, вязкой струйкой. Пулевое? Нет, скорее всего, осколочное или от чего-то острого и зазубренного. Он промокнул рану стерильной салфеткой, оценивая повреждения. Он только сейчас понял, что все его инструменты остались на работе. — Глубоко, — констатировал он вслух, больше для себя. — Нужно промыть, возможно, наложить швы. Где твой нож? Тот, что с серой ручкой. Хонджун, сжавший кулаки от боли, с трудом открыл глаза. — В правом кармане куртки, — выдохнул он. — Зачем? Решил добить на месте? — Стерилизовать, — коротко бросил Пак, уже роясь в карманах его кожанки. Он нашёл нож, знакомый по прошлым встречам. Щёлкнув зажигалкой, он принялся прокаливать лезвие над открытым пламенем, а затем обильно полил его спиртом из той же аптечки. В воздухе запахло палёным металлом и медицинским антисептиком. Ким наблюдал за его действиями прищуренным, затуманенным болью взглядом. Даже сейчас, теряя силы, он не мог удержаться от комментария. — Надо же… И головы лечит, и тела чинит… — он попытался усмехнуться. — Сколько ещё сюрпризов ты припас? Сонхва снова опустился на колени, уже со стерильным пинцетом и подготовленным ножом в руках. Тот сидел, вцепившись пальцами в холодный край унитаза, его костяшки побелели от напряжения. — Предвкушаешь? Сейчас у тебя есть прекрасный шанс. Тыкай поглубже. Своди старые счёты. Всё лучше, чем возиться тут, как сиделка. Пак не удостоил его ответом. Его глаза, холодные и сфокусированные, были прикованы к ране. Он придвинулся ближе, его колени упёрлись в холодный кафель. В свете яркой лампы его лицо казалось высеченным из мрамора — ни тени сомнения, ни намёка на эмоции. — Держи ее и не дергайся, — коротко бросил он, указывая взглядом на ногу. Хонджун хрипло рассмеялся, но смех тут же перешёл в стон, когда Сонхва без предупреждения уверенным движением ввёл в мышцу бедра кончик прокалённого лезвия. Боль была ослепительной, белой и жгучей. Он взвыл, его тело напряглось в дуге, пальцы впились в пластик с такой силой, что тот затрещал. Он видел, как рука мужчины движется с хирургической точностью, как лезвие поддевает и извлекает на свет маленький, зазубренный осколок, который со звоном упал в приготовленный металлический лоток. Психотерапевт уже промывал рану антисептиком, розовая пена шипела, вступая в реакцию с кровью. Он работал быстро, безжалостно, вычищая рану от мелких осколков и грязи. Каждое его прикосновение было точным и безликим, будто он имел дело не с живым человеком, а с учебным манекеном. Второй осколок сидел глубже. Сонхва наклонился ближе, его светлые волны упали на лоб. Он сделал небольшой надрез. Боль была невыносимой, рвущей, прожигающей плоть и разум. — Вот же блять… — Ким выдохнул, его речь стала бессвязной, сбивчивой. — Лучше бы… милосердно оставил истекать, чем твои… пытки… — Если бы я хотел тебя убить, — наконец прозвучал ровный, холодный голос мужчины, — я бы влил тебе в рану чистый спирт и засунул в неё раскалённую железку. А не возился бы, вытаскивая осколки из твоего мяса. Вот теперь и сиди смирно. Его пальцы снова углубились в рану. Хонджун скрипнул зубами, из его горла вырвался сдавленный звук. Он чувствовал, как плоть разрывается под холодным, бездушным прикосновением. В глазах потемнело. И вдруг — облегчение. Ослепительная, разрывающая боль сменилась тупой, ноющей пустотой. Второй осколок, больший по размеру, с грохотом покатился по лотку. Сонхва откинулся назад. На перчатках была кровь. Он отложил нож и взялся за шприц с анестетиком. — Теперь можно и обезболить, — сказал он, вводя иглу в край раны. Хоть мог это сделать и до, но дал Киму прекрасную возможность помучиться. Тот даже не почувствовал укола на фоне адской боли, которая только что терзала его. Но через несколько секунд волна жгучего холода разлилась по бедру, постепенно заглушая огонь. Напряжение спало, его тело обмякло, голова беспомощно упала на грудь. Он сидел, тяжело дыша, чувствуя, как дрожь медленно отступает, сменяясь леденящим онемением. Он поднял взгляд. Пак уже готовил нить и иглу. Игла входила и выходила, оставляя за собой аккуратные ровные стежки. Это было жутко и завораживающе одновременно — такая точность, такое хладнокровие в такой обстановке. Хонджун молча наблюдал за ним. Его собственная ярость и бравада куда-то ушли, уступив место истощению и странному, почти гипнотическому интересу. — И много ты таких, как я, зашивал? — спросил он, уже без прежней едкости. — Достаточно, — коротко ответил Сонхва, завязывая последний узел. Он перерезал нить и откинулся назад, критически оценивая свою работу. Он снял окровавленные перчатки и швырнул их в раковину, затем принялся промывать пинцет с ножом. Ким сидел, прислонившись к стене, и смотрел на аккуратный ряд швов на своём бедре. Боль утихла, сменившись глухим, пульсирующим онемением. — Ладно, — он попытался встать, опираясь на унитаз, но его нога не слушалась. — Я… Пошёл. — Голова, — тихо сказал Сонхва. — Дай посмотрю голову. Он шагнул вперёд, встав так близко, что колени его почти касались чужих. Тот сидел на унитазе, запрокинув голову, и теперь его макушка с засохшими сгустками крови оказалась прямо на уровне живота Пака. Мужчина наклонился. Его пальцы, уже без перчаток, всё ещё холодные от воды, осторожно коснулись висков, чтобы зафиксировать его голову. Он раздвинул липкие пряди рыже-красноватых волос, обнажая кожу головы. Пальцы методично прощупывали кожу головы, раздвигая волосы. Он нашёл то, что искал, — рваную ссадину на затылке, приличных размеров. Кровь из неё уже не текла, запекшись в липкую тёмную корку. Отёк вокруг был значительным. — Тебя сильно били по голове? — спросил психотерапевт, его пальцы слегка надавили на края раны, оценивая кость под ней. Хонджун вздрогнул, но не от боли — от самого прикосновения. — Пару раз приложили чем-то тяжёлым. Не кирпичом, но приятного мало, — пробормотал он, уставившись в свитер мужчины. — Тошнота есть? Головокружение? Не двоится в глазах? — настойчиво продолжал опрос Сонхва, его пальцы теперь мягко проверяли шейные позвонки, ища неестественные уплотнения или смещения. — Тошнит только от твоих сладких духов. Пахнешь, как парфюмерный отдел в универмаге. Он развернулся, чтобы промыть рану на голове, но Ким слабо ухватился за его свитер. — Не надо, — просипел он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала не ярость и не насмешка, а простая животная усталость. — Хватит уже на сегодня твоей возни. Всё равно не умру. Просто дай передохнуть. Сонхва замер, его пальцы всё ещё были в чужих волосах. Он смотрел на человека у своих ног — этого вечного сгустка ярости и сарказма, который сейчас выглядел… сломленным. Не физически, тело Хонджуна всё ещё было напряжено, готовое к бою. На секунду он почувствовал что-то странное, почти что жалость, смешанную с раздражением. Он смотрел сверху на эту непривычно покорную гримасу, на сжатые веки, на бледные, лишённые своей едкой ухмылки губы. Это было ново. Он видел слабость. И это пугало его куда больше, чем любая демонстрация силы. Медленно он разжал пальцы и отступил на шаг. Его взгляд упал на рану на голове — необработанную, с запёкшейся кровью. Сонхва молча повернулся к раковине, намочил чистую марлевую салфетку в антисептике и вернулся. — Я не хочу, чтобы ты испачкал моё постельное белье, — прозвучал его голос, плоский и безразличный. Он не смотрел тому в глаза, сосредоточившись на том, чтобы аккуратно, слой за слоем, отмочить и смыть запёкшуюся кровь с его кожи головы. Ким слабо дернулся, пытаясь отклониться от прикосновений, но сил не хватило даже на это. — Я тут ночевать не останусь, — пробормотал он, когда мужчина уже заканчивал, его слова были слегка заплетающимися, замутнёнными болью и истощением. — Отсижусь немного и уйду. — Сотрясение — не шутка, — перебил его Пак, отступив и окинув взглядом результат. Он вздохнул, проводя рукой по лицу. Он посмотрел на человека, сидящего на его унитазе в окровавленной одежде, и ощутил всю сюрреалистичность происходящего. И тогда вопрос, который давно вертелся у него на языке, вырвался наружу. — Скажи мне… — начал Сонхва, его голос вдруг стал очень тихим, лишённым прежней твёрдости. Он смотрел на Кима, на его полузакрытые глаза, на расслабленные, отключившиеся от боли черты. — Если у тебя всё получится. Если ты действительно накроешь всю эту систему в клинике и выведешь их на чистую воду. Ты подставишь и меня вместе с ними? При первой же возможности? Хонджун медленно поднял на него взгляд. Он смотрел на него несколько секунд, словно переваривая вопрос, проталкивая его сквозь пелену слабости. Потом его губы, сухие и потрескавшиеся, слабо дрогнули. Не в ухмылке. Скорее, в чём-то усталом и обречённом. — Не знаю, — наконец выдохнул он. — Не знаю, что я буду делать, когда всё закончится. И закончится ли оно вообще. Он отвел взгляд, уставившись снова в пол. Сонхва застыл, глядя на него. Ответ, который не был ответом, оказался хуже любой прямоты. Молча, с каменным лицом, он наклонился, подставил плечо под безвольное тело и помог ему подняться. Тот почти не сопротивлялся, лишь издавал тяжелые вздохи. Они медленно, как два подранка, поковыляли из ванной в спальню. Он подвёл Хонджуна к краю большой кровати с низкой спинкой, застеленной идеально гладким чёрным постельным бельём. Ткань отливала мягким матовым блеском в свете ночника. Ким без возражений, почти послушно опустился на край, его тело подалось вперед, он упёрся локтями в колени и опустил голову, снова пытаясь отдышаться. Пак на мгновение замер, глядя на его спину, на растянувшуюся кожаную куртку, испачканную. Мысленно он поблагодарил себя за недавнюю смену белья на чёрное — сегодня это было как нельзя кстати. Он вздохнул и наклонился. Пальцы потянулись к молнии на окровавленной кожанке. Молния заедала, не желая двигаться. — Помоги хоть немного, — прошипел он, слегка тряхнув Хонджуна за плечо. Тот с трудом приоткрыл глаза. Но он инстинктивно выровнялся, позволив тому стянуть с него куртку. Тяжёлая кожанка соскользнула с плеч и упала на пол с глухим шлепком, оставив в тёмной футболке. Сонхва отшвырнул куртку ногой в угол и снова наклонился, чтобы снять ботинки. Шнурки были затянуты намертво, развязать их оказалось непростой задачей. Он сдержал раздражённый вздох, с силой дёрнул за шнурки и стащил один ботинок. Ким слабо ухмыльнулся, когда тот наклонился, чтобы снять с него ботинки. Его пальцы, дрожащие от слабости, поднялись и медленно опустились на светлые волосы. Он провёл ладонью по идеально уложенным прядям, сминая их. — Ну и ну, Пак… — его голос был хриплым шёпотом, полным усталой усмешки. — Сначала раздеваешь меня глазами на своих сеансах… Теперь вот руками. Я начинаю думать, что у тебя нездоровый интерес ко мне. Его пальцы слабо сжались в прядях, пытаясь приподнять голову Сонхва, чтобы встретиться с ним взглядом. — Какой ты заботливый… — просипел он, и его пальцы слабо пошевелились, запутываясь в мягких локонах. — Новая методика терапии? Пак резко дёрнул головой, вырываясь. Он отшвырнул последний ботинок в угол и выпрямился, его лицо было холодным и непроницаемым, но по напряжённой линии скул было видно, как его бесит эта ситуация и эти намёки. — Если бы ты не истекал кровью в моей квартире, я бы вышвырнул тебя вместе с твоими ботинками, — отрезал он. — Перестань ерничать и помолчи, или я перестану быть таким добрым. Он грубо взял Хонджуна под мышки, заставляя того приподняться, и почти волоком уложил его на широкую кровать. Чёрные простыни мгновенно смялись под его тяжелым, расслабленным телом. Тот глухо вздохнул, когда его спина коснулась матраса. Он уставился в светлый потолок, его грудь тяжело вздымалась. Он медленно перевернулся на правый бок, подтянув неповреждённую ногу. Ким уткнулся лицом в подушку, и его тело, наконец, полностью расслабилось, погружаясь в долгожданную неподвижность. Глаза его были закрыты, длинные тёмные ресницы лежали на щеках. Он глубоко, с облегчением вздохнул, тону в непривычной мягкости. Его пальцы слабо пошевелились, впиваясь в прохладную, гладкую ткань наволочки. — Мягко, — прошептал он на улыбке. — Как у принцессы на перине. И подушки пуховые. Ты что, совсем изнежился тут? Сонхва проигнорировал его слова, как будто не услышал. Он наклонился, подхватил край тяжелого одеяла и накрыл им, стараясь не задеть ногу. В свете ночника он вновь увидел татуировку на обнаженной руке — тот самый скелет змеи, обвивающий предплечье от запястья до локтя. Чёрные, как сажа, линии переплетались со старыми шрамами, создавая сложный, болезненный узор. Он на секунду задержал взгляд, прежде чем резко отвести. Он выпрямился, подобрал с пола скомканную кожаную куртку и тяжёлые ботинки. Ботинки он отнёс в прихожую и поставил у двери, следя, чтобы грязь с подошв не испачкала паркет. Пак взял куртку и прошёл в ванную. При ярком свете все было видно отчётливее — тёмные пятна засохшей крови, разводы грязи, потёртости. Он вздохнул, достал упаковку влажных салфеток и принялся методично протирать ткань. Его движения были на автоматизме, он стирал не только грязь, но и следы минувшего кошмара. Именно тогда он заметил детали, которых раньше не видел. Куртка была не серийной, а сшитой на заказ. Швы — идеально ровные, прочные, выполненные вручную. Фурнитура — матовая, тяжёлая, без клейма, но явно дорогая и прочная. На внутренней стороне воротника, почти незаметно, был выжжен маленький, примитивный символ — стилизованная буква «К», заключённая в круг. Он бросил салфетку в мусорное ведро, повесил куртку на вешалку, чтобы она просохла, и потушил свет в ванной. Вернувшись в спальню, он увидел, что Хонджун уже спит. Его дыхание стало ровным и глубоким, лицо расслабилось, сгладив привычные жесткие черты. Он выглядел почти что безобидно. Сонхва постоял несколько мгновений, глядя на него, затем тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Ему предстояла долгая ночь в гостиной, на диване.