На самом дне

Здание компании Чонхо возвышалось над деловым кварталом монолитом из стекла и стали. Есан стоял напротив, на другой стороне улицы, и смотрел на эту громадину, в которой каждая деталь кричала о деньгах. Идеально вымытые окна отражали серое зимнее небо. Чёрные автомобили въезжали в паркинг. Люди в дорогих пальто сновали туда-сюда с кофейными стаканчиками и кожаными портфелями. Всё это принадлежало Чонхо. Когда-то. Кан сунул озябшие руки глубже в карманы своей обычной куртки. Белая, немного мешковатая, с капюшоном, из-под которого выбивались светлые пряди. Он ни разу здесь не был. Чонхо никогда не приглашал, и он сам никогда не просил. Глядя на этот идеальный бизнес-центр, он вдруг понял то, что ускользало от него раньше. Неудивительно, что Чонхо возвращался домой таким уставшим. Здесь нельзя было быть живым. Он перешёл дорогу, не глядя по сторонам. Кто-то засигналил, объезжая его, но он даже не повернул головы. Центральный вход встретил его тёплым воздухом, пахнущим кофе и дорогим парфюмом. Огромный холл с мраморным полом, высоченными потолками и стойкой администратора. За стойкой сидела женщина — идеальный макияж, белая блузка, приветливая улыбка. Есан подошёл. Его старые кроссовки, казалось, оставляли грязные следы на идеально начищенном полу. — Здравствуйте, — голос женщины звучал мягко. — Чем могу помочь? — Мне нужно увидеть Чхве Сонхо. Женщина моргнула. Её взгляд скользнул по его куртке, по джинсам, по лицу с тёмными кругами под глазами. Улыбка стала чуть более натянутой. — Извините, у вас назначена встреча? — Нет. Она уже тянулась к телефонной трубке, её пальцы с идеальным маникюром замерли над кнопками. — Боюсь, без предварительной записи господин Чхве не примет. Я могу предложить вам оставить свои контактные данные, и секретарь свяжется с вами для согласования времени… — Позвоните ему. — Простите? — её брови чуть приподнялись. — Позвоните Сонхо, — повторил Есан. Он смотрел на неё в упор, не мигая. — Скажите, что пришёл Кан Есан. Она смотрела на него несколько секунд, явно разрываясь между служебными инструкциями и чем-то в его взгляде, что заставляло сомневаться в правильности отказа. Потом всё же подняла трубку, набрала номер. — Господин Чхве? — её голос звучал неуверенно. — Здесь на ресепшене посетитель… Молодой человек по имени Кан Есан. Без назначенной встречи, но он настаивает… Да, я понимаю, но он… Она замолчала, слушая то, что говорили на том конце, глаза её расширились. Она положила трубку и посмотрела на Есана уже без той улыбки. Теперь в её взгляде читалось любопытство с опаской. — Девятый этаж, — сказала она. — Лифт направо, потом по коридору до конца. Там будет кабинет господина Чхве. Он не поблагодарил, просто развернулся и пошёл к лифтам, оставляя женщину за стойкой смотреть ему вслед. Лифт бесшумно скользнул вверх. Есан стоял, привалившись плечом к прохладной металлической панели, и смотрел в одну точку на полированной стене напротив. В отражении, смазанном и искажённом, он видел сам себя. На этом лифте каждый день поднимался Чонхо. Он вообразил, как этот человек утром заходит в тот же самый лифт, одетый в безупречно выглаженный костюм, с неизменным стаканом кофе в руке. Он стоит ровно там, где сейчас стоит Есан. Смотрит, как сменяются цифры, думает о чём-то своём, о сделках, о совещаниях. А может, Чонхо вообще ненавидел это место. Шестой. Седьмой. Компанию построил его отец. Отстроил с нуля, вложил в неё всего себя без остатка. А потом умер, оставив Чонхо не просто бизнес, а долг. Обязанность перед семьёй, перед сотнями людей, которые зависели от его решений. Хотел ли он всем этим управлять? Есан не знал. Тот никогда не жаловался. Ни на усталость, ни на отсутствие выбора, ни на груз ответственности, который, судя по всему, был для него привычным. Он просто делал то, что должен был. Восьмой. А теперь в его кресле сидит Сонхо. Девятый. Двери открылись с тихим, мелодичным звонком. Есан вышел в коридор, даже не заметив, как ноги вынесли его из кабины. Он смотрел прямо перед собой, на дверь в конце коридора. Массивная, из тёмного дерева, с табличкой. Он остановился перед ней, не сознавая, как преодолел последние метры. Есан толкнул дверь, даже не постучав. Тяжёлая створка бесшумно отворилась, открывая взгляду огромное помещение. Панорамные окна во всю стену, заливающие кабинет серым светом. Книжные шкафы от пола до потолка. Несколько кресел для посетителей. И огромный стол из тёмного дерева, за которым, развалившись в кресле, сидел Сонхо. Он смотрел на вошедшего с насмешливым любопытством. Одна рука небрежно лежала на столешнице, пальцы выстукивали медленный ритм. Другой рукой он подпёр щёку, уткнувшись в ладонь подбородком. Первое, что ударило в глаза, — до ужаса знакомые линии лица. Тот же разрез глаз, те же аристократические черты, которые он столько раз рассматривал, когда Чонхо засыпал рядом. Но внутри было пусто. А то, что плескалось в этом пустом сосуде, вызывало только одно желание — плюнуть в эту самодовольную рожу. — О, — протянул Сонхо, и его губы растянулись в улыбке. Уголки губ поднимались так же, как у Чонхо. — А я уж думал, ты вообще не появишься. А ты даже лично пришел. Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Значит, надумал? Решил поработать на меня? — он кивнул на стул напротив себя, не меняя позы. — Не стесняйся, присаживайся. Поговорим. Кан сделал несколько шагов вперёд, приближаясь к столу, но остался стоять. Сверху вниз смотреть на сидящего Сонхо было странно, непривычно. Но ему нравилось это ощущение. — Где ты нашел кольцо Чонхо? — спросил он без предисловий. Чхве приподнял бровь. Его расслабленная поза ничуть не изменилась, но в глазах мелькнуло разочарование. — А, — протянул он, — значит, ты не за работой пришёл. — Он пожал плечами, небрежным жестом поправляя манжету рубашки. — Это всё, что осталось от останков моего брата. Секретарь Мун передал мне это вместе с другими личными вещами. Сказал, что кольцо нашли… ну, ты понимаешь, в том, что от него осталось. Секретарь Мун, который работал с Чонхо несколько лет. Который знал всё о его делах, о его привычках, о его распорядке дня. Который, если верить словам Чонхо, был одним из немногих, кому он доверял. Вряд ли Мун был настолько слеп, чтобы не видеть, что представляет собой его брат. Вряд ли он мог добровольно отдать кольцо в эти руки. Если только Сонхо не забрал его сам. — Спасибо, — сказал Есан. Тот опешил, брови поползли вверх, и на лице отразилось искреннее недоумение. — Что? — Спасибо, что сохранил, — повторил он ровно. — Для меня это многое значит. Сонхо сжал губы. Он явно рассчитывал на другую реакцию. Вместо этого перед ним стоял человек с пустым лицом. — Ты просто так пришёл? Поболтать? Или всё-таки по делу? — Что ты нашёл в Ли Чжинри? — он поднял на него глаза. — С чего такой вопрос? — он нахмурился. Его расслабленность мгновенно улетучилась, сменившись настороженностью. Он подался вперёд, опираясь локтями о стол. — И с чего ты вообще взял, что меня что-то связывало с Чжинри? Есан смотрел на этот наигранный гнев, на эту попытку изобразить оскорблённую невинность. И внутри него, где раньше жили эмоции, что-то шевельнулось. — Очевидно, что вас что-то связывало. Ведь не просто так ты ходил с ней на свидания. Лицо Сонхо на мгновение стало абсолютно пустым, маска спала, обнажив под собой что-то голое и неприятное. А потом он снова улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. — Копался в информации мёртвой девушки? — спросил он с притворным ужасом. — Какая низость. — Он откинулся на спинку кресла, поигрывая ручкой. — И откуда же у тебя такие пикантные подробности? — Слухи, как вода, просачиваются сквозь любые стены. И чем больше ты пытаешься их заткнуть, тем быстрее они растекаются. — Ты на что намекаешь? Что это кто-то из моей компании сливает информацию? — он резко подался вперёд, его пальцы сжались в кулак на столешнице. — Я намекаю на то, — Есан выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза, — что не все так верны тебе, как ты думаешь. И что даже за твоей спиной такие грязные слухи утекают быстро и далеко. Например, о том, что ты на самом деле не любил Чжинри. Что всё это было игрой. Что тебе были нужны только деньги её отца, потому что твой брат не давал тебе сесть на трон. Сонхо смотрел на него, и его лицо медленно наливалось краской. Красивое, аристократичное лицо, так похожее на лицо Чонхо, искажалось гримасой гнева. Он медленно встал из-за стола. Обошёл его и остановился рядом с Есаном, оказавшись с ним лицом к лицу. Теперь они стояли друг напротив друга. В глазах плескалась ярость, которую он тщетно пытался скрыть за маской презрения. — Всё это лишь нелепые слухи, — процедил он сквозь зубы. — Если это так, — Кан не отвёл взгляда, — то твоя репутация на грани краха. Потому что тот, кто любезно поделился этой информацией, — он сделал паузу, — Ким Джинтэ, кажется, не побоялся смены власти. И не побоялся тебя. Видимо, ты не так страшен и не держишь всех в узде, как пытаешься показать. Сонхо дёрнулся. Его рука метнулась вперёд и грубо схватила Есана за ворот белой куртки, дёргая на себя. Ткань натянулась, впиваясь в шею, обтягивая костяшки кулака. Кан ощущал его дыхание, видел каждую эмоцию, отражающуюся в его расширенных зрачках. — Ты что, решил разнюхать тут всё, как собака? — прошипел он, его голос сорвался на хрип. — Пришёл в мой кабинет и смеешь рассуждать о том, кто меня боится, а кто нет? Есан не шелохнулся. Он даже не поднял рук, чтобы защититься или убрать его хватку. Сонхо смотрел в это бледное, бесстрастное лицо, в эти глаза, в которых не было ни капли страха, и чувствовал, как ярость закипает в нём с новой силой. Этот мальчишка, этот жалкий любовник его брата, стоял перед ним и смотрел на него, как на пустое место. — Зачем ты пришёл? — выдохнул он. — Не для того же, чтобы сказать мне, что мои сотрудники сплетничают за моей спиной. — Я пришёл, чтобы посмотреть в твои наглые глаза. И убедиться, что ты рад его смерти, — Есан держал на мушке его взгляд. — Или даже больше. Может быть, ты сам всё подстроил. Рука отдёрнулась назад и с силой врезалась в щеку Есана. Звук пощёчины прозвучал неестественно громко в тишине кабинета. Голова мотнулась в сторону, светлые волосы взметнулись, закрывая лицо. На коже проступил красный след. Кан медленно повернул голову обратно. — Ты свихнулся, — выдохнул Сонхо. — Приходишь сюда, несёшь какую-то чушь про сплетни, а теперь обвиняешь меня в смерти брата? Ты даже не замечаешь, как роешь себе яму. Я могу в мгновение ока превратить твою жизнь в ад. Ты хоть понимаешь это? Есан смотрел на него, на его перекошенное от злости лицо. На эти черты, искажённые гримасой, так не похожей на спокойное, невозмутимое лицо Чонхо. Они ничуть не похожи. — Тогда превращай, — сказал он, чеканя каждое слово. — Мою жизнь в ад. — Больной ублюдок… — сказал он, отступая на шаг. Его взгляд скользнул по его лицу, по красному следу на щеке, и в нём мелькнуло брезгливое изумление. — Чонхо явно постарался, выбирая себе партнёра. Таких, как ты, в психушку надо отправлять, а не в постель пускать. Он отвернулся, прошёл к своему креслу и рухнул в него, демонстративно отворачиваясь к окну. — Проваливай, — бросил он через плечо. — Иначе я вызову охрану. Есан развернулся и пошёл к выходу не спеша. Дверь за ним закрылась с неслышным щелчком. Он шёл по длинному коридору, уставленному растениями, мимо закрытых дверей других кабинетов. Он шёл и позволял себе улыбаться. Улыбка была неуместной. Кривой, нехорошей, совершенно не соответствующей обстановке. Она трогала уголки его губ, не поднимаясь выше, не касаясь пустых глаз. Ким Джинтэ. Один из директоров совета, коллега Чонхо с безупречной репутацией и длинным списком грехов, которые он умело заминал деньгами и связями. Несколько лет назад его имя всплывало в скандале с сексуальным домогательством к сотруднице. Дело закрыли, а девушка исчезла из инфополя. Джинтэ остался на своём месте. Тот самый человек, у которого были причины ненавидеть эту компанию и тех, кто в ней заправляет. Тот самый человек, который, по слухам, мечтал о смене власти и тихо радовался смерти Чонхо. Он никогда не сплетничал про Чжинри. Он вообще вряд ли знал о её существовании. Есан блефовал. С чистой совестью, с идеально разыгранной уверенностью человека, который знает то, чего знать не может. Он бросил имя в топку, подкинул дров в костёр паранойи, который уже тлел в голове Сонхо. Имя человека, у которого были и мотивы, и возможность, и, главное, характер. Теперь он будет думать. Копать. Искать. Тратить ресурсы на то, чтобы проверить, кто ещё за его спиной плетёт интриги. А может быть, даже совершит ошибку. Импульсивный, самовлюблённый, неуверенный в себе. Прости, Чонхо. Придется разрушить эту компанию. Он вызвал лифт. Двери бесшумно открылись, и он вошёл в пустую кабину. Есан уже собирался нажать кнопку первого этажа, когда услышал, что его кто-то окликнул. — Господин Кан? Голос был негромким, но узнаваемым. Он поднял голову и увидел человека, который спешил к нему по коридору. Секретарь Мун. Мужчина подошёл к лифту, бросил быстрый взгляд в сторону кабинета Сонхо и шагнул внутрь, едва дождавшись, пока Есан посторонится. На нём был идеально сидящий костюм, в руках кожаная папка с документами. Лицо, обычно невозмутимое, сейчас выражало искреннее удивление с беспокойством. Двери лифта закрылись, и они остались вдвоём в этом маленьком замкнутом пространстве. — Что вы здесь делаете? — он запнулся, его взгляд скользнул по лицу парня, заметив красный след на щеке, но ничего не спросил. Только нахмурился сильнее. — Я хотел поговорить с Сонхо. — Вам не стоит здесь появляться, господин Кан, — сказал он твёрдо. — Для компании настали не лучшие времена. Я не уверен, что ваше присутствие здесь будет безопасным. Есан слушал, глядя в пол лифта. На идеально начищенный металл, в котором расплывчато отражались их фигуры. — Секретарь Мун, — спросил он, не поднимая глаз. — Почему вы отдали кольцо Чонхо ему? — Я не отдавал, — голос секретаря дрогнул впервые за всё время их знакомства. — Я не отдавал кольцо господина Чонхо его брату. Он сам его взял. Есан медленно поднял взгляд. — Я собирался передать его вам. Я положил все личные вещи господина в отдельную коробку, хотел связаться с вами после похорон. Но когда я вернулся в кабинет, коробка была вскрыта. Господин Сонхо сказал, что забрал то, что считает нужным. Он теперь… — Мун запнулся, подбирая слово, — руководитель компании. Формально у меня нет полномочий ему перечить. Этот человек, который работал с Чонхо столько лет, кажется, единственный из всего этого здания действительно скорбел о нём. — Я вам верю. Лифт мягко коснулся первого этажа. Двери открылись, выпуская их в холл. — Господин Кан, позвольте мне вас подвезти. — Хорошо. Они вышли из здания вместе. Холодный воздух ударил в лицо, заставив Есана глубже засунуть руки в карманы куртки. Секретарь Мун шёл рядом. На парковке он остановился у чёрного автомобиля, нажал кнопку на брелоке. Фары моргнули, приветственно щёлкнув замками. Он обошёл машину и открыл перед Есаном переднюю пассажирскую дверь. — Садитесь, пожалуйста. Он скользнул на сиденье. Кожа была прохладной, салон пах дорогим освежителем. Он пристегнулся, глядя прямо перед собой через лобовое стекло на серое здание компании. Секретарь сел за руль, аккуратно поправил зеркала, пристегнулся и повернул ключ зажигания. Двигатель заурчал мягко, почти неслышно. — Куда вас отвезти? Есан не ответил сразу. Он смотрел в окно, на людей, снующих туда-сюда, на дорогие машины, припаркованные у входа. Потом перевёл взгляд на профиль мужчины. — Почему вы до сих пор здесь работаете? Его пальцы чуть сжали руль. Он повернул голову, посмотрел на Есана. — Я отдал несколько лет жизни этой компании, господин Кан. И семье Чхве. Поиск новой работы в моём возрасте и с моей репутацией может стать проблемным. К тому же, кто-то должен следить за тем, чтобы наследие господина Чонхо не было окончательно разрушено. Есан слушал, не перебивая. Когда секретарь закончил, он снова уставился в окно. — Отвезите меня к Минги. — Хорошо. Машина плавно вырулила с парковки, вливаясь в поток. Кан смотрел на проплывающие мимо дома, на редкие снежинки, начинающие падать на асфальт. — Секретарь Мун, — снова заговорил он, не поворачивая головы. — Чонхо не оставлял никаких писем? Или чего-то подобного? — Нет, ничего не оставлял. — Понятно. Снег становился гуще, крупные хлопья ложились на стекло и тут же таяли, оставляя мокрые разводы. — Насколько вы были близки с Чонхо? — Я работаю на семью Чхве с тех пор, как младшему господину исполнилось восемь лет. — Дружил ли Чонхо с кем-то? Секретарь задумался на мгновение, его взгляд был устремлён на дорогу. — Я не замечал, чтобы господин проводил время с кем-то в неформальной обстановке. — Он сделал паузу, словно вспоминая. — Но я знаю, что он очень ценил господина Сона. И у него были хорошие отношения с продавцами в некоторых ателье и бутиках, где он постоянно обслуживался. — Скажите, — Кан повернул голову, впервые за весь разговор посмотрев на секретаря в упор, — насколько Сонхо ненавидел его? Секретарь молчал долго. Машина мягко катилась по заснеженной дороге, дворники ритмично смахивали снег с лобового стекла. — Думаю, — наконец сказал он, — вы и сами уже догадываетесь об этом. Ссора в семье Чхве длится уже давно. Гораздо дольше, чем может показаться. — Было ли такое, что Сонхо пытался как-то навредить ему? — Подобное случалось. Несколько раз. Есан застыл, ожидая подробностей. — Но господин Чонхо, — продолжил он, и в его голосе прозвучала едва уловимая горечь, — закрывал на это глаза. — Что именно Сонхо делал? — Я не могу вдаваться в подробности, господин Кан. Это семейные дела. Скажу лишь, что попытки были. Кан отвернулся к окну. Внутри него что-то глухо заныло. Чонхо знал. Знал, что брат пытается ему навредить. И всё равно прощал. Потому что это был его брат. Потому что семья. А семья в итоге его и убила. — Вы ведь хорошо знаете круг знакомых Чонхо. Секретарь покосился на него, но ничего не ответил, только сильнее сжал руль. — Наверняка у него были те, кто его недолюбливал. Или открыто ненавидел. Или имел причины желать ему зла. — Он говорил без эмоций. — Я бы хотел узнать имена этих людей. Машина проехала перекрёсток, остановилась на светофоре, тронулась снова. — Господин Кан, — наконец сказал он, — я бы не советовал вам лезть во всё это. — Плохой совет. — Я понимаю, но моя обязанность — защищать вас. Господин Чонхо поручил мне заботиться о вас в случае… — Чонхо больше нет, — перебил его Есан. — Вы больше не его подопечный, секретарь Мун. Вы ничего мне не должны. — Дело не в обязанности, — сказал он твёрдо. — Дело в том, что я чувствую личную ответственность. Я работал на семью Чхве. Я видел, как рос младший господин. Я видел, каким он стал с вами. И я не хочу, чтобы вы пострадали ещё больше. Он замолчал. Снег падал на лобовое стекло, дворники раз за разом смахивали его, но он всё падал и падал. — Я от себя лично, — продолжил Мун тише, — прошу вас: не лезьте в разлад семьи Чхве и их компании. Господин потратил время, чтобы оградить вас от всего этого. Не обесценивайте его старания. Когда Мун закончил, Есан ещё несколько секунд сидел молча, глядя на падающий снег. — Вы хороший человек, — сказал Кан тихо. — Чонхо умел выбирать людей. Мун посмотрел на него, и в его глазах появилась боль, казалось, ещё немного, и он не сдержится. Расскажет все как есть. Но он просто кивнул и снова тронул машину с места. Они подъехали к знакомому переулку, где располагалась мастерская. Мун припарковался у бордюра, заглушил двигатель. В салоне стало совсем тихо. Есан отстегнул ремень, потянулся к ручке двери, но застыл. — Спасибо, — сказал он, не оборачиваясь. — За то, что подвезли, и за всё остальное. Он открыл дверь, и холодный воздух ворвался в салон, смешиваясь с теплом. Есан вышел, захлопнул дверцу и, не оглядываясь, направился ко входу в мастерскую. Мун откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. «Вы хороший человек. Чонхо умел выбирать людей». Эти слова всё ещё звучали в голове. Произнесённые таким ровным, лишённым всякой надежды голосом. Он помнил Чонхо мальчишкой. Слишком серьёзным для своих лет мальчишкой, который появлялся в кабинете отца с идеально выглаженной школьной формой и стопкой учебников, которые были тяжелее его самого. Мальчишкой, который никогда не бегал, не кричал, не шалил. Который смотрел на взрослых своими тёмными умными глазами. Отец Чонхо был хорошим человеком. Строгим, требовательным, но справедливым. Он любил сыновей. Но все будто отказывались замечать, что их младший сын не умеет улыбаться. Родители, конечно, подозревали, что их сын растёт каким-то слишком серьёзным. Не таким, как другие дети. Ребёнок, который не плачет, не капризничает, не требует внимания — мечта, а не проблема. Они не решались вести его к специалисту. Они боялись. Боялись сделать хуже. Боялись, что сын решит, будто с ним что-то действительно не так, что он поломанный, неправильный, не такой как все дети. Им казалось, что любовь и забота со временем всё исправят. Время шло, а Чонхо рос. Научился идеально копировать эмоции: нужные, уместные, социально приемлемые. Улыбался, когда положено. Хмурился, когда требовалось. Кивал, пожимал руки, произносил правильные слова. Но внутри, в самой глубине этих тёмных глаз, всегда было пусто. А потом появился Есан. Мун не сразу понял, что происходит. Просто заметил однажды, что Чонхо стал чаще появляться дома. Не задерживаться в офисе допоздна, не брать работу на выходные. А потом он увидел его улыбку. Не ту вежливую улыбку, которую он надевал, как галстук, перед совещаниями. Настоящую, которая начиналась в глазах и только потом добиралась до губ. Которая делала его лицо живым. Мун застал его в кабинете, он стоял у окна, повернувшись спиной к двери, и смотрел в телефон. И смеялся. Тихо, сдавленно, пряча улыбку в ладонь, но смеялся. Секретарь тогда замер в дверях и не решился войти. Потому что впервые увидел, как смеётся господин Чхве. Чонхо влюбился. Он даже не думал о том, чтобы заводить разговор о браке и детях. Не потому, что не хотел для Чонхо счастья. А потому, что впервые увидел этот свет в его глазах. Как можно просить человека отказаться от единственного источника тепла ради «правильного» будущего? Мун был консервативен, но не слеп. Он видел, как младший господин старался неуклюже, по-своему, но старался сделать для Есана что-то хорошее. Одежда на заказ, которую он заказывал с мыслями, что Кан останется у него, и просил поторопить портного. Вечерние прогулки, которые он вписывал в свой график, выкраивая минуты между бесконечными совещаниями. И вот теперь этот мальчик, который подарил Чонхо его единственную настоящую улыбку, мучается. Он носит на пальце кольцо и умирает заживо каждый день, потому что не знает. Не знает, что Чонхо думает о нём каждую секунду. Что Чонхо не умеет сказать это словами — его никто не научил. Что те несколько недель перед исчезновением были для младшего господина, наверное, самыми счастливыми в жизни. И он не заслужил не знать правды.

***

Уен спускался по лестнице, зевая и потирая глаза. Сон как рукой сняло после того, как Сонхва аккуратно слинял из их общей кучи и ушел, кажется, ещё час назад. Чон поворочался, пошарил рукой в поисках кого-то, но наткнулся только на пустую простыню. Обида кольнула где-то под рёбрами. Все разбежались, а он тут лежи, как брошенный котёнок. Но он тут же повеселел, спустившись вниз. Утро ворвалось в мастерскую не с первыми лучами солнца, а с оглушительным, радостным воплем. Яркий электрический свет ударил по глазам. — Ага! Попались! Минги не успел даже осознать, что происходит. Чья-то тень метнулась от лестницы и в следующий миг оказалась рядом. — Ах вы мои хорошие! — Уен с разбегу и со всей дури плюхнулся прямо на троих, лежащих в обнимку на диване. Он растопырил руки и ноги, пытаясь накрыть собой сразу всех троих. — Скучковались тут втроем, обнимаетесь, а меня не позвали?! — Уен, твою мать! — заорал Минги. Он взлетел с дивана так, будто его окатили ледяной водой. Сердце, только что мирно дремавшее, подскочило в пятки. Он сел, выпучив глаза, пытаясь сообразить, где находится и что, мать его, происходит. Реальность, открывшаяся его глазам, была хуже любого кошмара. Слева от него, всё ещё в дреме, заворочался Сан. Его тёмные волосы растрепались, а глаза с трудом открывались, хлопая ресницами в тщетной попытке сфокусироваться на источнике шума, пытаясь понять, где находится и почему на него только что кто-то упал. А справа… Минги медленно, с нарастающим ужасом, повернул голову. Юнхо. Чёртова ледышка собственной персоной. Тот лежал на боку, подложив одну руку под голову, а вторая… Вторая рука в чёрной перчатке свешивалась с бедра Минги, потому что тот резко сел, и теперь чужое запястье просто лежало на его ноге, скатившись с живота. Уен, успевший перекатиться и теперь устроившийся между Саном и тем местом, где только что сидел Минги, заулыбался. Он обхватил руками всё ещё сонного, хлопающего глазами Чхве и прижался к нему с явным удовольствием. Сан хлопнул ресницами раз, другой. Его спросонья взгляд упёрся в потолок, потом медленно переместился на довольную мордашку, которая сияла прямо перед ним. — Ты что делаешь? — голос был хриплым и с закравшимся недоумением. — А че это вы тут без меня? — Чон ткнул его пальцем в грудь. — Собрались тут, понимаешь, греться, а я один наверху мерзну. Минги смотрел на Юнхо, и в голове не укладывалось. Как? Когда? Он же уехал! Он был в журнале, на фотках этих, в костюмчике! Как он здесь-то оказался?! И до него наконец дошло. Он спал. Сначала с Саном. Потом пришёл Юнхо. И они все втроём. На одном диване. В обнимку. — Какого хуя?! — заорал он так, что, кажется, в мастерской осыпалась штукатурка. Чон медленно моргнул, прогоняя остатки сна. Его взгляд скользнул по лицу Минги, потом вниз, на свою руку, лежащую на чужом бедре, и обратно. — Ты тут как вообще оказался?! — он уставился на просыпающегося Юнхо круглыми от изумления глазами. — Приехал, — ответил он коротко, будто это всё объясняло. Уен, который всё ещё лежал между ними, распластавшись, как морская звезда, захихикал, уткнувшись лицом в плечо Сана. — Ой, не могу… — простонал он сквозь смех. — Минги, ну у тебя и рожа… Покраснел от того, что с мужиками поспал в обнимку? — Завались! — рявкнул он, но это прозвучало совсем неубедительно. Сан, окончательно проснувшийся, медленно сел, придерживая рукой Уена, который всё ещё на нём висел. Он перевёл взгляд с Минги на Юнхо, потом на их позы, и его брови чуть приподнялись в лёгком недоумении. Чон, заметив, что Сона разрывает не по-детски, лишь шире расплылся в улыбке. Он резко вытянул ноги и с размаху закинул их. Одну на колени Минги, другую на бедро Сана, устраиваясь поудобнее и блокируя любые попытки сбежать. — Честно говоря, не ожидал, что с утра увижу такую забавную картину. Но я более чем доволен, — протянул Уен. Минги поморщился, с силой сбрасывая ногу со своих колен. — Ты охерел? Убери свои грабли, — рявкнул он, сверкая глазами. — И вообще, я не планировал сегодня просыпаться в компании двух взрослых мужиков на одном диване! Чон фыркнул, убирая ноги, но не спеша вставать. Он сел, подтянув колени к груди и обхватив их руками, и посмотрел на него с усмешкой. — Ой, подумаешь. А я наверху в обнимку с Сонхва и Есаном спал. И ничего, довольный даже. Минги, который уже начал было успокаиваться, услышав это, снова взорвался. — Чего бля?! Вы втроём спали на моей кровати?! Вы там все, блять, сговорились, что ли, мою квартиру в общагу превратить? Мало того, что этот, — он ткнул пальцем в Сана, который даже бровью не повёл, — тут на диване разлёгся, а этот, — палец переметнулся на Юнхо, который смотрел на него всё с тем же невозмутимым спокойствием, — вообще непонятно когда припёрся и тоже пристроился! А вы там ещё и на кровати моей устроили обжимашки! Уен, вместо того чтобы испугаться или извиниться, откинул голову назад и залился звонким смехом. Он хохотал так заразительно, что даже уголки губ Сана дрогнули в намёке на улыбку. — Ну знаешь, — протянул он, вытирая выступившие от смеха слёзы, — теперь тебе придётся делиться своей собственностью. Дверь мастерской открылась, впуская внутрь утренний свет и струю свежего воздуха. Сонхва переступил порог, и его появление мгновенно привлекло внимание всех четверых, застывших в самых разнообразных позах. В одной руке он держал несколько объёмных бумажных пакетов, в другой — картонный контейнер с ручкой, откуда доносился аромат кофе. Он замер на пороге, окидывая взглядом открывшуюся картину. Бровь Сонхва чуть приподнялась в легком удивлении. — Доброе утро, — произнес он, ставя контейнер с кофе на ближайшую коробку и начиная разуваться. Минги, увидев его, почувствовал, как земля уходит из-под ног. Если он думал, что ситуация не могла стать хуже, то ошибался. Теперь самый адекватный человек в этой компании застал его с этими прилипалами. — Ты куда ходил? — Уен, увидев его, просиял ещё ярче. Сонхва, разувшись, повесил своё пальто на крючок у входа и только потом повернулся к ним. Он подхватил пакеты обратно в руки. — Забежал домой, потом на работу заглянул ненадолго, а потом по магазинам, — он подошёл к дивану и начал доставать содержимое из пакетов. На свет появились аккуратно сложенные комплекты одежды. — Я подумал, — продолжил Сонхва, раскладывая вещи, — что некоторые тут не бывали дома уже несколько дней. Было бы хорошо принять душ и переодеться в чистое. Уен, который всё это время сидел, глядя на него, не выдержал. Он потянулся руками к Паку и крепко обнял его, уткнувшись щекой куда-то в район живота, прямо в мягкую ткань его кофты. — Ты просто ангел, — пробормотал он. Сонхва, застигнутый врасплох этим порывом, замер на секунду, но потом его рука сама собой поднялась и легла на взлохмаченную макушку. — Я не знал ваших размеров, — сказал он, возвращаясь к вещам. — Поэтому брал примерно на глаз. Надеюсь, подойдёт. Минги, наблюдавший за ними, тяжело вздохнул. Он перевёл взгляд с аккуратно разложенной одежды на старшего. — Я даже не думал, — проворчал он, потирая затылок. — Что мне придется делить свой дом с кучей народа. Пора уже, наверное, за аренду с вас собирать. Пак, раскладывавший вещи, поднял на него свои невозмутимые глаза. — Я могу заплатить, — сказал он абсолютно серьёзно. — Сколько? — Да шучу я! — выпалил он, отмахиваясь рукой. Он замолчал, снова отводя взгляд куда-то в сторону, чувствуя себя неловко под этим спокойным взглядом. Сонхва аккуратно отцепил от себя руки Уена, который всё ещё пытался за него держаться. — Вчерашняя выпечка на кухне, — напомнил он, подходя к контейнеру с кофе. Он открыл его и забрал оттуда один стакан. Остальные так и остались стоять на столике, ожидая, когда до них доберутся. — Позавтракайте и приведите себя в порядок. Ни на кого больше не глядя, он развернулся и спокойно направился к комнатке, где ещё с вечера заперся Хонджун и откуда так и не вышел. Он толкнул дверь и скрылся внутри, оставив четверых в мастерской. Минги проводил его взглядом и снова тяжело вздохнул. Уен легко соскользнул с дивана, оставив Сана одного, и босиком прошлёпал к столику, где стояли стаканчики с кофе. Он подхватил коробочку обеими руками, вернулся к дивану и поставил на пол. Сам он снова забрался на диван и уселся на свободный край с ногами. Из контейнера он ловко выудил высокий прозрачный стакан с американо со льдом. Сон покосился на контейнер, стоящий прямо на полу у их ног. Потом на Юнхо, который так и сидел с каменным лицом, даже не шелохнувшись в сторону кофе. Вздохнув, он наклонился, запустил руку в контейнер и вытащил первые два попавшиеся. Он покрутил стакан в руках, покосился на неподвижного друга и, не говоря ни слова, просто сунул ему в руки. Стакан глухо стукнулся о чужие ладони. — Сонхва вон постарался, для всех купил. Пей давай, — буркнул он, не глядя на него. Юнхо перехватил стакан, его пальцы сомкнулись на тёплом картоне. Он перевёл взгляд с кофе на профиль Минги, который уже мрачно уставился в пол, делая глоток своего латте. Сан, немного помедлив, тоже потянулся вниз. Он достал свой стакан и просто застыл, согревая ладони о картон и глядя куда-то в одну точку перед собой. Тишину нарушил тяжёлый вздох Сона. Он поднял взгляд к потолку, пожевал губу и вдруг выдал нечто нелепое. — Слушайте, а мне кажется, или Хонджун с Сонхва того… шпехаются? Чон, только собравшийся сделать новый глоток, поперхнулся. Ледяной американо чуть не пошёл носом. Он резко повернулся, и его ладонь со всего размаху влепилась тому в затылок. — Твою ж… — Минги схватился за голову, выпучив глаза. — Ты че, охуел?! — Быть того не может! Ты че несёшь? — Уен ткнул в него трубочкой. Тот потёр ушибленное место, нахмурив брови, и зло уставился на него. — Слышь, — прошипел он. — Ещё раз граблю поднимешь, я тебе так вломлю, что мало не покажется… Улетишь отсюда сразу же. Уен фыркнул, снова впиваясь зубами в трубочку и сжимая её с такой силой, будто хотел перекусить. — Сонхва бы не посмел с этим… нянчиться, — он звучал обиженно. — Хонджун язва, а хен спокойный, избирательный, у него вкус есть. Они даже не подходят друг другу… — А с чего ты так решил? — Минги приподнял бровь, и на его лице появилась ленивая ухмылка. — Потому что все очевидно. Хонджун мерзкий, на этом все. Сон закатил глаза к потолку, всем своим видом демонстрируя, как его утомляет эта детская уверенность. Он болтнул ногой, свесив её с дивана. — А я видел их в обнимку, — повторил он спокойно. — На диване. — Пиздишь, — упрямо буркнул Уен. — Незачем мне, — пожал плечами он. — Да и Хонджун, вообще-то… не мерзкий. Если присмотреться. — Не мерзкий? — возмущению его не было предела. — Он всем не нравится! Он специально себя так ведёт, чтобы все от него шарахались! — А мне вообще-то нравится. Уже несколько лет, если честно. И музыка у него крутая, — Минги покосился на него с высоты своего опыта. В мастерской повисла тишина. Сан, до этого просто гревший руки о стакан, медленно перевёл взгляд на Минги, в его тёмных глазах сквозило удивление. Уен застыл с открытым ртом, забыв про свою трубочку. Юнхо, сидевший абсолютно неподвижно, сжимая в руках так и не тронутый стакан с латте, вдруг нахмурился. Его брови сошлись к переносице, а взгляд, устремлённый куда-то в стену, стал холоднее. — В каком это, блять, смысле — нравится? — голос Уена взлетел на визг. Сон, только сейчас до конца осознавший, что именно только что ляпнул, почувствовал, как земля снова уходит из-под ног. — Да в прямом! Я имел в виду как человек! Как друг! Нравится с ним тусить, музыку слушать, он, блять, нормальный, когда не выеживается! Че вы все вытаращились?! — он говорил это громко, но в голосе проскальзывала паника, потому что он чувствовал на себе три пары глаз. — И вообще! Я не педик какой-нибудь, понятно? — А мы с Саном, значит, по-твоему, кто? Тоже педики, да? — Уен вдруг перестал хлопать глазами. Минги завис. Его взгляд медленно переместился с возмущенного лица Уена на непроницаемое лицо Сана. Тот сидел абсолютно спокойно, даже бровью не повел, только чуть приподнял свой стакан и сделал глоток, глядя на него поверх картонного края. — Че? — голос сел до хриплого шепота. — Вы тоже… того? Уен вместо ответа просто красноречиво и угрюмо посмотрел на него. — Да ебаный в рот, — выдохнул он обреченно. — Я один тут, что ли, женщин люблю? Тишина в ответ была показательной. — Да пошли вы… Чон снова разгорелся любопытством, вдруг перевел взгляд с него на неподвижную фигуру в черном на другом конце дивана. — Почему один? — спросил он с самым невинным видом. — Юнхо тоже кого-то своего пола любит? Минги резко сел, забыв про откинутую позу, и уставился на него с испуганным лицом. — А он тут при чем?! — выпалил он слишком быстро. — Ты че несешь?! — Ну а что? — Да откуда мне знать? — рявкнул он, отворачиваясь и впиваясь взглядом в противоположную стену. — Я об этом не знаю и знать бы не хотел! — Мне всё равно на отношения, — Юнхо, сидевший с каменным лицом, наконец подал голос. Губы Уена сжались в тонкую полоску. Он переглянулся с Минги, который сидел, вцепившись в свой стакан. Потом его взгляд упал на невозмутимого Сана, и в голову пришла идея. — Ладно, — сказал он. — Давайте так. Кому нравится Хонджун? Рука Минги, абсолютно искренне дёрнулась вверх. В следующую секунду произошло нечто, от чего Уен поперхнулся бы, если бы в этот момент пил. Сан, сидевший до этого абсолютно неподвижно, медленно поднял свою тяжёлую руку вверх. Юнхо смотрел на них обоих с любопытством, но руки не поднял. А потом до Уена дошло. Он и Юнхо остались с опущенными руками. Но он не успел осмыслить это странное совпадение во мнении, потому что его взгляд снова упал на поднятую руку Сана. Его ладонь взметнулась вверх и накрыла тяжёлую кисть, всё ещё торчащую в воздухе. Он с силой надавил, заставляя руку опуститься вниз, прижимая её к колену и удерживая там. Сан растерянно моргнул. Его рука осталась лежать под чужой ладонью, не делая попыток вырваться. — Такого предательства я от тебя уж точно не ожидал. Минги, наблюдавший за этим, вдруг заржал. Громко, раскатисто, заливисто. Он схватился за живот, сгибаясь пополам, и его смех заметался по мастерской. — Съел блять! — простонал он сквозь смех. — Сан, молодец! Чон обернулся к нему, сверкая глазами. Его рука метнулась к подушке, валявшейся на диване рядом с ним. Схватив её за угол, он замахнулся, целясь прямо в ржущую физиономию. Тот, заметив движение краем глаза, среагировал. Минги резко нагнулся в сторону, прикрывая голову локтем. Подушка, описав дугу, просвистела в миллиметре от его макушки и со смачным звуком врезалась прямо в лицо Юнхо. Юнхо, даже не думавший уклоняться, просто не успел среагировать. Мягкий снаряд встретился с его головой, и от удара тёмные волосы мгновенно рассыпались, упав на лицо неровными, взлохмаченными прядями. Уен застыл с открытым ртом. Глаза его расширились, когда до него дошло, в кого именно он только что запустил. — Ой… — выдохнул он, и его ладонь прикрыла рот. — Прости, я не хотел… Честно! Я в этого кретина целился! Юнхо, наконец, вышел из ступора. Он с какой-то пугающей грацией поднял руку и убрал волосы с лица, заправляя их в сторону. Его взгляд остановился на Уене. — Я правда извиняюсь, — пролепетал он, не отнимая ладони ото рта. — Случайно вышло… Минги сначала завис, а потом его лицо начало медленно расплываться. Сначала дрогнули уголки губ, потом пошла мелкая дрожь по плечам, и наконец из его груди вырвался хохот. Он снова заливался, откинувшись на диван и схватившись за живот. Он пытался что-то сказать, но смех душил его, не давая закончить фразу. Ноги, свесившиеся с дивана, начали болтаться в воздухе. Он дрыгал ими, совершенно не контролируя своё тело, и продолжал ржать, утирая выступившие слёзы. — Я теперь это до конца жизни вспоминать буду! — сказал он, трясясь всем телом. Юнхо перевёл на него взгляд. Он снова посмотрел на подушку у себя на коленях, потом на Уена, который всё ещё сидел, вжав голову в плечи, и на Минги, который уже практически сползал с дивана от смеха. Сан сидел молча, наблюдая за происходящим с непроницаемым лицом. — Я всё, — выдавил Сон, пытаясь отдышаться. — Я сдаюсь. Уен, ты официально самый опасный человек в этой комнате. Ты смог обезоружить наёмника подушкой. — Я же сказал, что случайно. Минги, наконец, перестал болтать ногами и кое-как сел ровно, вытирая мокрые от слёз глаза. — Сан, — позвал он, всё ещё всхлипывая, — забирай своего хомячка, пока он тут всех не перекалечил. Следующей подушкой может в тебя прилететь. Тем временем в маленькой комнатке было тихо. Сонхва поставил стакан с кофе на край тумбочки и опустил взгляд на диван. Хонджун лежал на животе, уткнувшись щекой в скомканную подушку. Он даже не переоделся со вчерашнего дня, та же чёрная футболка, задранная на спине, те же неудобные джинсы. Волосы с тёмными, отросшими корнями разметались по подушке в полном беспорядке. Острые лопатки вздымались и опускались в такт ровному дыханию. Он бесшумно опустился на пол рядом с диваном. Поджал под себя одну ногу, вторую вытянул вдоль и просто завис, глядя на него. Уставший, с тёмными кругами под глазами, с острым, чуть вздёрнутым носом и нахмуренными даже во сне бровями. Пак протянул руку. Его пальцы осторожно коснулись края чужой чёлки, отводя прядь с лица. Он убрал их назад, открывая лоб, линию бровей. Брови дрогнули, и нос чуть сморщился. Сонхва совсем чуть-чуть навис над ним, опираясь локтем о край дивана, и прижался губами к острой скуле. Веки Хонджуна пришли в движение. Он что-то невнятно промычал в подушку с недовольством. Его рука поднялась, и пальцы в растопырку накрыли лицо Сонхва, нащупали нос, щёку и бесцеремонно отодвинули его голову в сторону. — Где ты вчера был? — голос был сиплым. Пак не расстроился, что его отодвинули. Он мягко перехватил чужое запястье, убирая его ладонь от своего лица, но не отпуская руку. — Спал с Есаном и Уеном. Веки наконец-то приоткрылись. Он уже собирался выдать что-то язвительное, как вдруг его ноздри слегка принюхались. — Ты че, уже домой съездить успел? — спросил он. — Помылся, переоделся… На нём действительно была другая одежда, и пахло от него свежестью. — Да, — подтвердил он. — И тебе советую сделать то же самое. Я купил комплект чистой одежды, можешь переодеться. Хонджун нахмурился и демонстративно отвернулся обратно в подушку. — Я тебя не просил покупать мне вещи, — буркнул он в ткань. — И нянчиться не просил. — Это моя личная инициатива. Пак потянулся к тумбочке, взял принесённый стакан и поднёс его прямо к чужому лицу. Запах кофе ударил в нос. Ким, почувствовав вкусный запах, медленно повернул голову обратно и уставился на стакан, зависший в сантиметре от его носа. — Кофе меня не задобрит. — Я знаю, но мне больше нечего тебе предложить, кроме кофе и чистой одежды. В его глазах, всё ещё сонных, но уже обретающих привычную колючесть, мелькнуло что-то. Он хотел сматернуться, но вместо этого лишь тяжело вздохнул и снова уткнулся носом в подушку, закрывая глаза. — Отстань, — пробормотал он. — Я спать хочу. Я из-за этих ебанных кузнечиков в коридоре не могу глаза сомкнуть. Он лежал неподвижно, чувствуя, как тот не уходит. И вдруг он ощутил прикосновение к своим рукам. Ким нахмурился, но глаза не открыл, только чуть повёл плечом, выражая недовольство тем, что его тормошат. Сонхва открыл тюбик с кремом, который принёс с собой. Выдавил немного на свою ладонь, растёр и начал аккуратно наносить на тыльную сторону чужой ладони. Кисти у него были сухими. С мелкими трещинками на костяшках, с облупившимся чёрным лаком на ногтях. Он распределял крем, втирая в каждую складочку, в каждый сустав. Потом перевернул ладонь и принялся за внутреннюю сторону. Большим пальцем он массировал подушечки, разминая, проходясь по каждому пальцу отдельно от основания до кончика. — Что ты делаешь? Пак поднял взгляд. Тот лежал, приподняв голову с подушки, и смотрел на него с недоумением. — Крем наношу, — ответил он, продолжая массировать его пальцы. — Я вроде уже высказал своё мнение про твой крем. — Да, но пока это делаю я, а не ты, проблемы нет. Хонджуну возразить было нечего. Он смотрел, как длинные пальцы разминают его собственные, втирая прохладную субстанцию. Смотрел на его сосредоточенное лицо, на опущенные ресницы. — Через несколько дней мне нужно будет уехать в Чинджу, — тихо сказал Сонхва, не прекращая трогать его ладонь. — Я уже говорил тебе. — На сколько? — тот, уже почти задремавший под этими успокаивающими движениями, снова нахмурился. Его веки приоткрылись, и он посмотрел на него с лёгким прищуром. В тёмных совиных глазах мелькнула почти неуловимая грусть. — Хотелось бы на один день, просто съездить в колумбарий. Но, наверное, придётся задержаться. — Зачем? — Родители. Наверное, ждут, что я приеду к ним. Ким смотрел на него, и его брови медленно ползли вверх, собирая кожу лба в складки. Он приподнялся на локте, убирая руку из чужих пальцев, и сел на диване, приглаживая растрёпанные волосы. — Если ты не хочешь с ними видеться — не видься. Че тут сложного? — Ты всё так легкомысленно видишь, — Сонхва, всё ещё сидящий на полу, поднял на него взгляд. Уголок его губ дрогнул в мягкой усмешке. — Это ты всё усложняешь. Я бы на твоём месте не стал портить себе настроение ради людей, с которыми тебе дискомфортно. Просто заехал бы на десять минут, отметился и свалил. Тот слушал его, не перебивая. Его пальцы, оставшиеся без дела после того, как Хонджун убрал руку, теперь просто лежали на собственном колене. — Значит, я не доставляю тебе дискомфорта? Рука Хонджуна, всё ещё приглаживающая волосы, застыла где-то на затылке. Он посмотрел на его спокойную рожу. Вот же… — С тобой я вынужден работать. И с остальными. — И спать со мной, видимо, тоже вынужден. — Это уже просто бонус, — сказал он, отводя взгляд куда-то в сторону.

***

Дверь мастерской приоткрылась с тихим, едва слышным звуком. Есан подвис на пороге. Картина, открывшаяся его глазам, была до крайности необычной. На диване, тесно прижавшись друг к другу, сидели четверо. Четыре пары глаз уставились на него. — Есан! — глаза Минги расширились, брови взлетели вверх, а на губах расцвела широкая улыбка. — Я уж думал, ты там на стрельбище поселился. Кан, всё ещё стоявший у порога, перевёл взгляд с сияющего лица на остальных. Его брови чуть нахмурились, выдавая лёгкое замешательство. — Что случилось? — спросил он, окидывая взглядом их тесную компанию на диване. — Почему вы все тут сидите? Минги на секунду завис, переглянувшись с Уеном, потом снова уставился на Есана. — Да так, долго рассказывать, — сказал он неопределённо. Он наклонился вперёд, запустил руку в картонный контейнер, стоящий на полу у их ног, и выудил оттуда последний оставшийся стакан. Он вытянул руку, протягивая стакан ему. — Сонхва принёс. Кан смотрел на протянутый стакан, потом перевёл взгляд на лица сидящих. Он снял куртку и повесил её рядом с длинным пальто. Потом подошёл и взял стакан из рук Минги. — Спасибо, — его голос прозвучал чуть более человечно, чем за последние дни. — Я хотел кое-что обсудить со всеми. По поводу расследования. — Отлично! — Уен, услышав это, оживился. Он подался вперёд, чуть не свалившись с дивана, и его лицо осветилось энтузиазмом. — Но сначала надо помыться, переодеться и позавтракать. Он ткнул пальцем в сторону аккуратно разложенной одежды. — Наш заботливый психотерапевт купил. Есан перевёл взгляд на одежду и вздохнул. В груди кольнуло, то ли от чужой заботы, к которой он никак не мог привыкнуть, то ли от мысли, что Сонхва умудряется думать даже о таких мелочах. — Я тогда пока поднимусь в комнату, — сказал он, глядя куда-то в сторону лестницы. Он развернулся и начал подниматься по лестнице. Ступеньки поскрипывали под его ногами, отсчитывая путь наверх, туда, где можно было побыть одному, собраться с мыслями и хотя бы ненадолго перестать чувствовать на себе эти неравнодушные взгляды. Когда его шаги затихли наверху, Минги шумно выдохнул, откидываясь на руки. — Ну, — сказал он, глядя в потолок. — Похоже, лёд тронулся. — Я первый! Уен вскочил с дивана и метнулся к стопке одежды. Схватил ближайший комплект, состоящий из чёрных спортивных штанов и свободной футболки, и, даже не взглянув на размер, рванул к лестнице. Минги дёрнулся всем телом, провожая его взглядом. До него дошло не сразу. А когда дошло, он тоже подскочил на диване. — Че?! — заорал он, вскакивая. — Я вообще-то тут хозяин! Но тот уже взлетел на второй этаж. Его быстрые шаги простучали по коридору, и через секунду оттуда донёсся звук захлопнувшейся двери и щелчок замка. Сон застыл посреди комнаты, глядя на лестницу, будто его только что предали самым подлым образом.

***

Хонджун вышел злой, взлохмаченный, с мокрыми после душа волосами, которые торчали в разные стороны. Он прошёл к дивану, бросил быстрый взгляд на то, как тесно сидят Сонхва и Минги, скривился и плюхнулся на пол у ног психотерапевта, прислонившись спиной к дивану и достав телефон. Последним, шаркая, спустился Есан, умытый, в чистой одежде. Сонхва и для него прихватил что-то, видимо, серую толстовку, которая была ему велика, и чёрные штаны. Волосы, ещё влажные после душа, были небрежно зачёсаны назад. В руках он нёс ноутбук и тонкую стопку бумаг. Он молча подошёл к центру, к небольшому журнальному столику, который Минги вытащил из угла. Кан поставил ноутбук, сел на пол, скрестив ноги, и положил стопку бумаг рядом. — Садитесь ближе, чтобы всем было видно. Сон тут же сполз с дивана и плюхнулся на пол справа от Есана. Юнхо, помедлив, сделал то же самое, прижавшись к Минги. Уен спрыгнул с дивана, поджав ноги, и Сан тяжело опустился рядом. Сонхва остался на диване, нависая над всей компанией. Экран вспыхнул, и он быстро застучал по клавишам, выводя какие-то папки. — Я изучил все диски, — начал он, не глядя на ребят. — Семь файлов. Семь детей. Возраст примерно от двенадцати до шестнадцати лет. Это не просто съёмка для личного пользования, — продолжил Есан, переключая экран. — Это товар. Я нашёл следы в даркнете. Существует закрытый форум, где продают подобный контент. Он развернул ноутбук, показывая чёрный интерфейс, ничего не говорящий большинству присутствующих. — Цены варьируются. За видео с детьми младшего возраста — выше. За «эксклюзивный контент», как они это называют, — ещё выше. Сан заметно напрягся, стараясь спокойно слушать. — Трафик полностью анонимный, — Есан переключил экран обратно. — Сервера, скорее всего, за пределами страны. Личности пользователей, продавцов, организаторов — всё скрыто. Я не могу отследить, кто выкладывал видео. Не могу отследить, кто их покупал. Он потянулся к стопке бумаг и взял верхний лист. На нём были аккуратно, печатными буквами, выписаны имена, даты и адреса. — Я использовал программу распознавания лиц, — пояснил он. — Сравнивал с открытыми базами пропавших детей, с утечками из архивов полиции, со старыми новостными сводками. Часть личностей я опознал. — Он положил лист в центр, чтобы все могли видеть. — Это их имена и адреса родителей. — Родители… все еще их ищут?.. — Уен первым потянулся к листу, но не взял его, а просто провёл пальцем по строчкам, читая. — Все дела были закрыты. — Они, скорее всего, уже сдались, — закончил за него Минги. — Как можно сдаться? — вырвалось у него. Он смотрел на список, и его глаза блестели. — Как можно перестать искать своего ребёнка? — Легко, — сказал Хонджун. — Когда полиция говорит тебе, что шансов нет. Когда год за годом ты тратишь все деньги, все нервы, все силы, а в ответ — тишина. Либо когда кто-то приходит и предлагает тебе миллионы за молчание. — Ты думаешь, их подкупили? — Чон сжал лист в руках, не замечая, как мнётся бумага. — Просто предположение, — Ким взял список из его рук, расправил и пробежался глазами по адресам. — Тут дети из разных районов Сеула. И одновременно окраины, бедные кварталы. — Он ткнул пальцем в одну из строчек. — Кому-то из этих родителей, возможно, просто заткнули рот деньгами. Другим — пригрозили. Третьи — сами могли быть в доле. — Не говори так, — он нахмурился. — Не все родители такие… — Судя по видеозаписям с дисков, — продолжил Есан, переключая на новое окно, где были открыты скриншоты с видео. На фото был голый бетон, серые стены, цементный пол, — всё происходит в каком-то специальном помещении. Никакой планировки. Либо это подвал, либо недострой, либо специально арендованное помещение. Место, которое легко скрыть и легко бросить в случае опасности. — Может быть, это вообще не в Сеуле, — подал голос Минги. — Может, за городом где-то. Промзоны, например… — Возможно, — кивнул Кан. — Я попробую проанализировать звук на видео. Шум машин, птиц, самолётов. Может, удастся определить локацию, но это займёт время. Он замолчал, перелистывая свои заметки. Пальцы его на секунду зависли над клавиатурой. — Я просмотрел всё от и до. И только на одном видео есть зацепка. — Он увеличил скриншот. На картинке был виден стул — простой, деревянный, на котором сидел ребёнок. Есан ткнул пальцем в экран. — Вот здесь, на ножке стула. Видите? Все придвинулись ближе, вглядываясь. На ножке, почти у самого пола, была едва заметная наклейка. Логотип какого-то бренда. — Я увеличил, прогнал через фильтры, — он переключил на обработанное изображение частично стертой наклейки, но читаемой. — По этому логотипу можно вычислить магазин? — Сонхва, до этого молча слушавший, подал голос с дивана. — Я подумал о том же. Это логотип мебельной компании «Чхондам». Они продают офисную и домашнюю мебель. Этот стул из их бюджетной линейки. Я нашёл их контакты. — Он вытащил из стопки ещё один лист с именем, телефоном и адресом. — Теоретически они могут поднять архивы и посмотреть, кому продавались такие стулья. — Теоретически, — хмыкнул Хонджун. — А практически — с какой стати они нам помогут? — Если мы притворимся следками, то вполне может прокатить, — сказал Минги. — Это не сильно сужает круг, — сказал Пак задумчиво. — Может быть миллион таких купленных стульев. В мастерской повисла тишина. Каждый переваривал информацию. — Я могу подключить свои связи, — Юнхо впервые за всё время подал голос. — Если они не захотят говорить по-хорошему. — Ты опять за своё? — Минги резко повернул к нему голову. — Это не угроза. Это просто запасной вариант, если всё остальное не сработает. — Мы не будем опускаться до уровня этих ублюдков… Уен, сидевший напротив, переводил взгляд с одного на другого, потом снова уставился на список имён пропавших детей. — Я схожу к родителям, — сказал он твёрдо. Все головы повернулись к нему. — Чего? — выдохнул Минги. — Я схожу к родителям, — повторил он. — К тем, кто живёт близко. Притворюсь журналистом или полицейским, или кем надо. Поговорю, узнаю, что они знают. — Это опасно… — начал Сонхва. — Знаю, — перебил он. — Но кто-то должен это сделать. Я умею разговаривать с людьми. Я привык находить общий язык с незнакомыми людьми… И я не выгляжу, наверное, сомнительно. — Я его прикрою, — сказал Сан. — Вдвоем у вас больше шансов, — поддержал Есан неожиданно. — Один действует, второй страхует. Если Уен будет говорить, Сан может стоять в стороне и наблюдать за ситуацией. — Вы вообще слышите себя? — вмешался Сон. — А если там засада? — Если там засада, — спокойно ответил Кан, — мы об этом узнаем. Я поставлю на телефоны программу для отслеживания геолокации. Если они не выйдут на связь в течение часа — мы будем знать, где их искать. — Мне это не нравится, — тихо сказал Сонхва. Все головы повернулись к самому старшему из них. Психотерапевт сидел на диване, подавшись вперёд, локти на коленях, взгляд прикован к Уену. — Со мной будет Сан, — Уен протянул руку и сжал ладонь Сана, лежавшую на его колене. — И вы будете отслеживать наше местоположение. Мы будем очень осторожны, правда. Этот упрямый, наивный, невероятно смелый парень смотрел на него с такой решимостью, что любой аргумент казался бесполезным. Пак и не знал, что сказать. Хонджун, сидевший у его ног, громко выдохнул и потёр затылок, взъерошивая и без того растрёпанные рыжие волосы. — Пускай, — вдруг сказал Ким. — Если упёрся, всё равно не переубедишь. А Минги может дополнительно подстраховать. — Без проблем. Я на стреме постою. — Из доказательств у нас есть диски с видео, — Ким загнул палец, — и документы о составе рецептурных таблеток, которые Сонхва выбил у своего дружка. — Он загнул второй палец. — Это, конечно, хорошо, но мало. Если прибавятся показания, то это уже будет весомее. Он задумчиво постучал пальцем по колену. — Есан, — позвал он, не глядя на него, — а что, если нам попробовать притвориться покупателями на том сайте? — Я уже сделал аккаунт. У них там продаются не только видео, ещё и наркотики. — Серьёзно? — Минги оживился. — Да. Я не уверен, что их так легко купить, — продолжил он. — Но если бы получилось, мы бы узнали, как их передают и кто передаёт. И можно было бы попробовать отследить оплату криптовалюты. Это сложно, но реально. — Слушайте, — сказал Сон, подаваясь вперёд, — а я могу притвориться покупателем! Я без проблем могу пойти на встречу, если надо. — Сначала мне нужно время, чтобы изучить сайт, понять, как они назначают встречи, как производится покупка. И почитать сам форум. — Да сколько можно изучать? — он нетерпеливо поерзал на полу. — Мы и так уже который день… — Столько, сколько потребуется, — оборвал его Сонхва. — Есан прав. Поспешность в таких вопросах стоит жизни. — Ладно… — Минги сдался. — Значит, пока Есан копается, Уен с Саном трясут родителей. А мы? — А мы ждем и готовимся, — подвел черту Есан. — И еще… Я бы хотел, чтобы кто-то был на связи постоянно. На случай, если что-то пойдет не так. — Я буду, — тут же отозвался Сон. — Телефон всегда при мне. Повисла короткая пауза, когда каждый обдумывал услышанное и свою роль в завтрашнем дне. — Ну что, — Уен нарушил молчание, потянувшись и хрустнув шеей. — План, кажется, ясен. Тогда, может… — он обвел взглядом остальных. — Может, нам разойтись по домам на денек? Ну, знаете, привести головы в порядок. А то мы тут все вместе уже несколько дней и чуть не перегрызлись. Так и с ума сойти недолго. Неожиданно для всех тишину нарушил ровный голос Юнхо. — Я тоже, пожалуй, съезжу домой, — сказал он, глядя куда-то в стену перед собой. Минги, сидевший рядом, покосился на него. — Я тоже к себе махну, — сказал Хонджун, крутя ручку в пальцах. — Покопаюсь в дисках, прислушаюсь к звукам, как Есан сказал. Попробую почистить звук от шумов.

***

Дверца шкафа была приоткрыта, и он смотрел внутрь уже несколько минут, не решаясь прикоснуться. Уен протянул руку. Пальцы коснулись грубой ткани кителя. В голове всплыли обрывки воспоминаний. Отец в этой форме, когда возвращался домой после смены, но всегда находивший силы улыбнуться и потрепать его по голове. Как он сидел на диване и рассказывал маме о своём дне, а маленький он крутился рядом, пытаясь стащить с пояса наручники. Ткань была прохладной, немного жёсткой на ощупь. Он прижал её к лицу на секунду, втягивая воздух. Запах почти выветрился. Он разделся до пояса и начал натягивать рубашку, поверх нее он натянул китель. Плечи оказались широкими. Рукава пришлось дважды подворачивать, чтобы освободить кисти. Уен застегнул пуговицы одну за другой, чувствуя, как ткань непривычно давит на грудь. Потом взял брюки, пришлось затягивать ремень до последней дырки, чтобы не спадали. Чон надел фуражку и поправил, надвинув козырек на лоб. Край жесткого козырька лег на брови, скрывая верхнюю часть лица, оставляя видимыми только губы и подбородок. В зеркале отразился незнакомец. — Пап, — прошептал он одними губами. — Ты только посмотри, во что я вляпался. Надел твою форму, чтобы притворяться полицейским. Странно, да? Форма молчала. Только ткань тихо шуршала при каждом движении. Он глубоко вздохнул, сглотнул ком в горле и вышел, направляясь в свою комнату. Сан лежал на его кровати, уткнувшись в телефон. Свет от экрана падал на его лицо, высвечивая скулы. Он что-то листал, негромко постукивая пальцем по экрану, и не сразу заметил движение в дверях. Уен замер в проёме, прислонившись плечом к косяку. Он сложил пальцы пистолетом, направив на него, и постарался придать лицу суровое выражение, насколько это было возможно с фуражкой, съехавшей на лоб. — Руки вверх! — рявкнул он, стараясь, чтобы голос звучал внушительно. — Вы арестованы! Чужой палец застыл над экраном, глаза медленно поднялись от телефона. Сан приподнялся на локтях, и его взгляд медленно пополз по фигуре в дверном проеме. Игривое выражение лица Уена начало сползать, сменяясь смущением. — Гражданин Чхве, — продолжил он, стараясь говорить строго, но губы его не хотели переставать улыбаться. — Вы обвиняетесь в особо тяжком преступлении. — В каком? — Сан моргнул, пытаясь осознать происходящее. — В хищении сердца гражданина Чона, — он сделал еще шаг и остановился у самого края кровати, глядя на него сверху вниз из-под козырька. Он не выдержал. Улыбка расползлась по лицу, разрушая весь образ. — Ну как? — спросил он, и его голос снова стал обычным. — Убедительно? — Это форма твоего отца? Тот смутился ещё сильнее. Он опустил руку, перестав изображать пистолет, и почесал затылок, отчего фуражка съехала ещё больше. — Ага, — признался он. — Я подумал… ну, для убедительности. Если уж притворяться полицейским, то надо выглядеть соответствующе. — Он снова одёрнул китель, расправил плечи, попытался принять серьёзный вид. — Только она мне великовата немного, папа был покрупнее. Выгляжу, наверное, смешно. — Не смешно, — Сан покачал головой. Чон расплылся в улыбке. Он пододвинулся ближе, подходя к тому месту, где лежал мужчина. — Значит, я могу тебя арестовать? — спросил он игриво, и его пальцы снова сложились в пистолет, нацеленный прямо в грудь. — Можешь, — тот посмотрел на этот импровизированный пистолет, потом перевел взгляд на лицо. Уен опешил. Он не ожидал такого ответа. — Тогда ты мой пленник, — сказал он, ступая коленями по кровати. — И я имею право делать с тобой все, что захочу. — И что ты хочешь? Он помедлил секунду. Его взгляд скользнул по лицу, по его губам, по родинкам на щеке. — Чтобы ты улыбнулся. Сан похлопал глазами. И вдруг уголок его губ дрогнул. Чуть-чуть, едва заметно. Но этого было достаточно, чтобы Уен ахнул. — Ого, — выдохнул он. — Еще! — Нет, — он отвернулся, пряча лицо в подушку. Чон расхохотался, падая рядом и прижимаясь к нему всем телом. Фуражка слетела и покатилась по кровати. Он приподнялся на локте и потянул Сана за плечо, заставляя перевернуться с живота на спину. Тот сопротивлялся ровно настолько, чтобы сделать вид, что сопротивляется. Уен уже научился различать эту тонкую грань между настоящим «нет» и притворным. — Уклонение от ответственности только усугубит твое положение. Чхве позволил себя перевернуть. Он лежал на спине, глядя на того снизу вверх своими непроницаемыми глазами. Одна бровь медленно поползла вверх. — Что за глупости? — Ты хоть представляешь, какая статья за кражу сердца? Это пожизненный срок, — он притворно возмутился. Он навис над Саном, опираясь на ладони по обе стороны от его головы. — Я ничего не крал. — Серьезно, что ли? — он склонился ниже, так что их лица разделяли всего несколько сантиметров. — К сожалению, у меня нет наручников. Так что тебе придется побыть послушным и сотрудничать со мной. Сан смотрел на эту улыбку, на эти глаза, в которых плескалось столько света. Несколько последних дней были просто ужасны, и Уен хоть и не подавал виду, что ему плохо, но он прекрасно видел, как тот иногда оставался наедине и погружался в свои тяжелые мысли. Стоило, наверное, подыграть. Он обычно не любил, когда его ограничивали, когда на него давили. Но сейчас в его глазах не было ни тени сопротивления. Только это внимание, от которого у Уена внутри всё переворачивалось. — И что ты будешь делать с пленником, у которого нет наручников? — спросил Сан. — Для начала, допрошу с пристрастием. Чон приблизился вплотную и поцеловал его в нос очень быстро. — Сознавайся. Зачем тебе понадобилось мое сердце? — Оно само пришло, — сказал Чхве. — Я не брал. — Вот так просто? Само? Сан кивнул. — Тогда я вынужден конфисковать тебя. Как вещественное доказательство, — Уен опустился ниже, целуя его в щеку, где у него была самая заметная родинка. Поцелуй вышел легким. Сан медленно повернул голову навстречу. Их губы едва встретились, но у Уена ухнуло в животе. Он замер, не решаясь отстраниться, не решаясь дышать. Чувствовал, как горячее дыхание Сана касается его губ. — Вести себя неподобающим образом с полицейским — это тоже статья… Тот ничего не ответил. Вместо этого он поднял руки и положил их на чужие бедра, просто касаясь ткани форменных брюк. Сан чуть приподнял голову от подушки, сокращая и без того крошечное расстояние, ткнулся носом в его нос. Дыхание Уена сбилось. Брови сошлись к переносице не от недовольства, а от этого невыносимого чувства, которое распирало грудь изнутри. Он наклонился и нерешительно поцеловал его. Губы мягко сомкнулись на нижней губе Сана, замерли на секунду, словно спрашивая разрешения. Сан прикрыл глаза, и его ладонь поднялась выше, чтобы коснуться затылка и погрузиться в отросшие волосы. Уен выдохнул прямо ему в рот. Он углубил поцелуй, уже не спрашивая, а просто отдаваясь ощущениям чужих губ, тому, как они двигались в ответ, неумело, но так искренне. Его язык коснулся нижней губы, скользнул по ней, и тот впустил его с лёгкой заминкой. Поцелуй становился глубже, отчаяннее. Уен целовал его так, будто пытался насытиться за все те дни, когда он не мог его так целовать. Но внутри, где-то под рёбрами, кольнул страх. Он отстранился, дыхание сбилось, и лоб коснулся чужого лба. — Подожди… Рука Сана на его затылке замерла в ожидании. — Мне страшно… — признался Чон. — Я боюсь сделать что-то не так. Тебе в последнее время… плохо. Эти приступы, кошмары… — Он сглотнул, его пальцы сильнее сжались на чужой груди. — А я тут лезу со своими хотелками. А вдруг тебе станет противно? Вдруг я делаю что-то, а ты просто терпишь, потому что не хочешь меня обидеть? Глаза Чхве смотрели на него в упор. В них не было того ужаса, что преследовал его последние дни. — Всё нормально, — сказал он. — Правда. Его руки легли на скулы Уена. Большие пальцы провели по выступающим косточкам, очертили линию скулы, замерли у уголков губ. — Я не против. — Я надеюсь, что это правда так, — он взял его за запястья, прижимая его ладони к своим щекам ещё сильнее. — Пожалуйста, не терпи. Если что-то не так — скажи сразу… Сан чуть надавил на чужую спину, притягивая его к себе, а затем сам подался навстречу и коснулся его губ. Поцелуй вышел коротким, но недвусмысленным. Уен ответил сразу, жадно, но стараясь сдерживать себя. Он целовал, пока лёгкие не потребовали воздуха. И тогда он оторвался, но лишь для того, чтобы переместиться ниже. Его губы скользнули по чужому подбородку, по линии челюсти, острой и напряжённой. Потом ниже к шее. Здесь кожа была горячей, пульсирующей. Чон приник к ней губами, чувствуя, как под ними бьётся жилка. Медленно он повёл поцелуй в сторону, пока не наткнулся на неровность. Шрам от ожога. Гладкая кожа, которая всегда была чуть светлее остальной. Уен застыл на секунду, а потом прижался к нему губами, пытаясь быть осторожным. Над собой он услышал вздох, и в моменте он напугался, что, наверное, Сану неприятно. Но тот не отпрянул. Наоборот, его пальцы, лежавшие на плечах Уена, снова запутались в его волосах на затылке. Чон выдохнул с облегчением и продолжил. Пальцы в волосах сжимались чуть сильнее каждый раз, когда он находил особенно чувствительное место. Осмелев, он потянул вниз ворот его футболки, открывая ключицу. Костяшка, выступающая под смуглой кожей, показалась ему невероятно притягательной. Он приник к ней губами, поцеловал, провёл языком по выступающей линии. Сан под ним дышал глубоко и без паники. Только грудь вздымалась чаще, да пальцы в волосах сжимались. Уен не решался кусаться. Боялся даже случайно причинить боль, вызвать тот самый страх, который мог притаиться где-то глубоко. Он сам не заметил, как его бедра начали двигаться. Сначала это была просто попытка устроиться поудобнее, найти положение, в котором перестанет так невыносимо ныть в паху. Но чем дольше он целовал шею, тем сложнее было контролировать эти движения. Он сдвинулся, устраиваясь на нем, и в следующее мгновение завис, осознав, что оказался прямо на чужом паху. Даже через несколько слоев одежды, Уен почувствовал твердость под собой. Сан издал еле слышный выдох. Чон боялся пошевелиться. Но тело уже жило своей жизнью. Оно хотело быть ближе. Сердце колотилось где-то в горле. Стыдно? Должно быть стыдно. Но вместо стыда было только тянущее желание, от которого немели кончики пальцев. Он снова двинул бедрами. Медленно он потерся пахом о пах, чувствуя, как его собственный член, давно уже вставший и упиравшийся в грубую ткань, находит временное расслабление. Он опустился ниже, ложась грудью на грудь, почти наваливаясь на него всем телом. Он застыл, прижимаясь щекой к его ключице и боясь поднять глаза. Боялся увидеть там страх или отвращение. Но грудь Сана поднималась в глубоком вдохе, а пальцы, все еще запутанные в волосах Уена, чуть заметно дрогнули. Осмелев, он снова двинул бедрами, теперь уже более осознанно. Его собственное тело отзывалось на каждое движение дрожью, мышцы живота напрягались, а дыхание срывалось на тихие, сдавленные выдохи прямо в смуглую кожу. Он сжимал бока Сана своими коленями, вжимаясь в него всем телом, пытаясь стать ближе. Сам он уже не мог остановиться. Его бедра двигались сами собой, задавая медленный ритм, от которого внизу живота ныло. Он чувствовал, как Сан упирается в него, и от этого осознания голова шла кругом. Несмотря на весь свой страх, на всю свою боль, на все эти шрамы — он, наверное, хотел. Или нет? Может, он опять торопится? Уен хотел сдерживаться. Правда хотел. Но тело не слушалось. Чхве под ним вдруг напрягся по-другому. Его брови сошлись к переносице, а из горла вырвался низкий вздох. И его ладонь, до этого просто лежавшая на чужой спине, вдруг опустилась на поясницу, чуть выше копчика, и с силой надавила вниз, прижимая бедра Уена к себе еще плотнее. Чон вздрогнул, вцепившись пальцами в его плечи. В глазах потемнело от чужой ладони, которая прижимала его, позволяла тереться о себя с такой откровенностью, от которой внутри все плавилось. Но вместе с тем пришло и осознание. Ему стало некомфортно в собственных штанах. Каждое трение отдавалось не только сладким ощущением, но и раздражением. Ткань давила, не давала свободы. Он, приняв решение, резко выпрямился. Уен всё ещё сидел на Сане верхом, теперь уже не касаясь грудью его груди, а возвышаясь над ним. Чхве, застигнутый врасплох этим внезапным движением, приподнял голову от подушки. Его шея, там, где только что оставляли поцелуи, покрылась красными пятнами. Глаза смотрели растерянно и вопросительно. — Слишком много всего, — выдохнул он, объясняя свои действия скорее самому себе, чем Сану. Его пальцы дрожали, когда он потянулся к ремню, затянутому в последнюю дырку на брюках. — Мешает. Чон поймал этот взгляд и на секунду смутился, но отступать было не в его правилах. Он поспешно потянул вниз брюки вместе с бельём. Ткань соскользнула с бёдер, освобождая его, и он, чуть приподнявшись, стянул их с себя, отбросив куда-то в сторону на кровать. Затем его руки потянулись к кителю, и он, скидывая его с плеч, задержался всего на секунду, прежде чем китель последовал за брюками. Сам он остался в обычной рубашке, которая непослушными складками упала вперёд, накрывая его пах. Он смотрел на Сана снизу вверх из-под опущенных ресниц. Его грудь под рубашкой часто вздымалась, щёки горели, но во взгляде, устремлённом на лицо, не было и тени неловкости. Уен действительно был дьяволом. Он выглядел как самое заманчивое грехопадение, о котором только мог помыслить падший человек. В его облике не было ничего от той холодной святости, которой были пропитаны стены собора. В нём была жизнь. Настоящая, пульсирующая, обжигающая жизнь. Грешная, неправильная, не укладывающаяся ни в какие догматы, но такая желанная, что у Сана закладывало уши от стука собственного сердца. И в этот момент, глядя на Уена, он вдруг понял одну простую вещь. Хорошо, что жизнь сложилась именно так. Хорошо, что он сбежал, что выжил, что прошёл через весь этот ад, чтобы оказаться здесь. Потому что иначе он бы никогда не узнал, каково это — чувствовать под своими пальцами именно его. Никогда бы не увидел, как загораются эти лисьи глаза. Иначе бы этот дьявол не вытащил его из ада, в котором он жил столько лет. Если бы он остался там, если бы стал священником, он бы не смог сейчас смотреть на Уена. Не смог бы видеть его таким. Уен был воплощением всего того, от чего его заставляли отрекаться. Всего того, что он имел глупость считать грехом. Он был благодарен судьбе, которая вырвала его из того мира и швырнула в этот — к нему. Чон, не дождавшись ни слова, ни движения, замер в ожидании. Тишина в комнате стала тягучей, густой. Он, перехватив этот тяжёлый, немигающий взгляд, вдруг смутился ещё сильнее. — Ты чего так смотришь? — спросил он тихо, и в его голосе проскользнули неуверенные нотки. — Тебе страшно?.. — Нет, — Сан медленно покачал головой. Он поднял руку и положил ладонь на голое бедро. Кожа под пальцами была горячей, чуть влажной. Он провёл ладонью вверх, к тому месту, где рубашка накрывала тело, задрал край мягкой ткани, открывая ещё больше. Уен вздрогнул, втянул воздух сквозь зубы. Его бёдра непроизвольно дёрнулись вперёд. — Наверное, это прозвучит глупо и смешно… — голос прозвучал неуверенно. Он запнулся, подбирая слова, но Чон застыл, внимательно глядя на него. — Но тебе… рогов на голове не хватает. И хвоста. Тот моргнул, переваривая услышанное. И вдруг он увидел, как губы Сана чуть растянулись в быстрой ухмылке, которую можно было пересчитать по пальцам за всё время знакомства, а глаза чуть прищурились. И от этой ухмылки у него внутри всё растаяло. — Значит, я похож на дьявола? — спросил Уен, и в его голосе зазвенели игривые нотки. Он чуть склонил голову набок. Сан, глядя на него снизу вверх, кивнул. Его глаза сейчас казались бездонными, и в их глубине было что-то такое, от чего Уен не мог отвести взгляд. Чон поднял руку и приложил ладонь к его щеке. Большой палец медленно провёл по выступающей скуле, очертил линию. Тот под этим прикосновением чуть заметно прикрыл глаза, а потом сам потянулся щекой к его ладони, прижимаясь к ней с какой-то доверчивой потребностью. Чон остро ощутил, как сердце пропустило удар. — Знаешь, — тихо сказал он, продолжая водить пальцами по его коже, — ты всё-таки остался чутка набожным. Сан нахмурился, между его бровей залегла глубокая складка. Он хотел возразить, хотел сказать, что это не так, что он давно выжег в себе всю эту веру. Но в этот момент Уен, сидящий на нём, лениво двинул бёдрами. Ягодицы тёрлись о его пах, и все мысли разом посыпались прочь. — Я не… — начал он, но голос сорвался на выдохе, когда тот повторил движение. — Я не верю в бога. Он замолчал, чувствуя, как под ладонями, всё ещё лежащими на бёдрах, напрягаются мышцы. — Но все молитвы и догмы тяжело вытравить из головы. После нескольких лет в соборе… Уен слушал, не прекращая своих движений. Его глаза всё ещё по-лисьи смотрели на него с нежностью. — Я понимаю. Ты не обязан ничего вытравливать. Просто не хочу, чтобы ты думал о плохом, находясь вместе со мной… Он наклонился и поцеловал его в нахмуренный лоб, разглаживая губами эту упрямую складку между бровей. Чон приподнялся, опираясь ладонями на бедра Сана сзади, и медленно повел ягодицами. Движение вышло вызывающим, и он сам зажмурился на секунду от нахлынувших ощущений. — Раз сегодня я дьявол, — прошептал Уен, — то я хочу быть с тобой полностью откровенным. Он замолчал, чувствуя, как жар заливает щёки. Его бёдра замерли, перестав двигаться. — Я… — начал он и снова запнулся. Слова застревали где-то в горле, такие простые, но такие невозможные. — Я очень неопытен, но хотел бы попробовать… Полноценно… Зайти дальше того, что мы уже пробовали… В глазах Сана плескалась настороженность, которая никогда не покидала его до конца. — Если ты захочешь, — добавил Уен тише. Разум, привыкший всегда просчитывать риски, искать угрозу, анализировать каждое движение, сейчас лихорадочно метался. То, что для других было просто удовольствием, для него было минным полем. Воспоминания, тяжёлые и липкие, шевельнулись где-то на самом дне. Чужие руки, чужое тело, вторжение, от которого хотелось выть. Если сейчас… если Уен захочет… — Я, наверное, не против, — сказал Сан, прозвучав с лёгкой запинкой. Слова дались с трудом, потому что он сам не был до конца уверен. Страх сидел глубоко, впившись когтями в позвоночник. После всего, что с ним делали, он боялся именно этого. Мысль о том, что в него снова будут вторгаться, проникать… От этого внутри всё леденело. Уен, сидевший на нём, почувствовал эту неуверенность. — Я хочу, чтобы ты был сверху, — выпалил он, и щёки его вспыхнули. Он опустил глаза, не в силах смотреть на чужую реакцию. — Если тебе, конечно… это нормально. Просто я подумал… Я не знаю, что там у тебя в голове, но если тебе страшно, то я только за то, чтобы контролировал все ты. Чтобы ничего не происходило без твоего желания. Чхве смотрел на него, и в его голове с трудом укладывалась эта простая, переворачивающая всё мысль. Тот предлагал ему быть сверху. Быть тем, кто будет вести. Чон, не дождавшись ответа, заёрзал на его бёдрах, ещё сильнее смущаясь. Его рука потянулась к тумбочке у кровати. — Я… — он замялся, открывая ящик. — Я купил кое-что, давно уже. Он вытащил коробочку презервативов и тюбик смазки. Положил их на кровать рядом с собой и уставился на эти предметы, не решаясь поднять глаза. — Думал, может, когда-нибудь… если ты захочешь… — бормотал он, сгорая от стыда. — Я не знал, как подобрать размер, взял средний, надеюсь, подойдёт… — Он совсем сник, закрывая лицо ладонями. — Боже, какой же я идиот… Уен замолчал, так и не убрав ладони с лица. Пальцы его задрожали, впиваясь в кожу, будто он пытался удержать себя от чего-то непоправимого. Из-под ладоней вырвался тихий сдавленный вздох в попытке не разрыдаться. — Я… наверное, веду себя отвратительно, — прошептал он, и голос его прозвучал приглушённо. — Ты сейчас в таком состоянии, а я… лезу со своим… Сан смотрел на эти дрожащие пальцы, на то, как вздрагивают плечи. Он приподнялся на локтях, потом сел, сокращая расстояние между ними. Уен так и остался сидеть у него на бёдрах, теперь уже лицом к лицу, разделённые только его ладонями. Он поднял руки и мягко коснулся его запястий. Пальцы сомкнулись на тонких косточках, ощущая, как бьется пульс. — Уен. Тот нехотя опустил руки. Глаза блестели и смотрели куда-то вниз, на грудь Сана, не решаясь поднять взгляд. — Мне правда не важен секс, — выдохнул он с горечью. — Я не из-за этого… Я вообще не знаю, как это объяснить. Меня просто… просто тянет к тебе. Я не могу это контролировать, сколько ни пытаюсь. И от этого я чувствую себя последней скотиной. Сан обхватил его обеими руками за спину, прижимая к себе. Одной ладонью придерживал за лопатки, другой за поясницу, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки вздрагивают мышцы. И прижался губами к его щеке. — Ты не отвратительный, — сказал он тихо, прямо в его кожу. — Всё в порядке. Мне… с тобой комфортно. — Правда? — его дыхание, сбивчивое и частое, на секунду остановилось, а потом вырвалось новым судорожным вздохом. — Правда. — Я правда не хочу причинять тебе неудобства, — Уен поднял руки и обхватил его плечи. — Если ты не хочешь… Мы не будем… Сан нахмурился. В его глазах мелькнуло лёгкое раздражение. Не на Уена, а на то, что тот до сих пор сомневается. — Мне нравится всё, что ты делаешь, — сказал он твёрдо. Чон медленно отстранился, всего на несколько сантиметров, чтобы видеть лицо Сана. Чтобы убедиться, что это не шутка, не попытка его успокоить. Он опустил глаза, не в силах выдержать этот прямой взгляд. Его пальцы на плечах дрогнули. — Тогда… — он сглотнул, пытаясь справиться с неровным голосом. — Тогда надо сначала… ну… подготовиться. Слова дались с трудом, но он заставил себя их произнести. Сан смотрел на него, покорно ожидая продолжения. — Я сделаю это сам, — добавил он быстро, не поднимая глаз. — Ты просто… побудь рядом. Уен потянулся к тюбику смазки, лежащему рядом с бедром. Взял его в руку, сжал, чувствуя, как пластик холодит разгорячённую ладонь. И подвис. Потому что не знал, что делать дальше. Как это делается? Как повернуться? Мысли в голове путались, разбегались, сталкивались друг с другом. Стыд и возбуждение боролись в нём с новой силой, но теперь к ним примешивалось облегчение от того, что Сан сказал. Он, стараясь не думать о том, насколько это неловко, слегка сдвинулся назад по чужим бедрам, устраиваясь. Его колени сильнее вжались в матрас по обе стороны. Чон сжал тюбик в ладони, выдавил немного смазки на пальцы. Он закусил губу, отбросил тюбик в сторону и медленно завел руку назад. Положение было неудобным. Пришлось наклониться вперед, чтобы дотянуться. Свободной рукой он вцепился в плечо Сана. Лбом он уткнулся куда-то в район ключицы. — Наверное, это со стороны выглядит очень смешно… — прошептал он ему в кожу, пытаясь шуткой разрядить собственное напряжение. Взгляд Чхве был прикован к тому, как выгнулась спина, как под тонкой тканью рубашки обозначился каждый позвонок, как напряглись мышцы поясницы. Он поднял свободную руку и запустил ее под задравшуюся рубашку. Ладонь легла на голую поясницу, пальцы скользнули выше, задирая ткань. Уен выдохнул. Всё нервы начали таять от ладоней на коже. Он протолкнул пальцы в себя. Ощущение было совсем не таким, как он представлял. Не больно, но и не приятно. Просто… непривычно. Не было той острой сладости, о которой он смутно догадывался. — Я думал… — прошептал он, — будет иначе… Он говорил это, уткнувшись лицом в него, и каждое слово вибрировало где-то у ключицы, отдаваясь теплом. Пальцы двигались неуклюже, но он упрямо продолжал. Рука Сана на его спине скользнула выше, к затылку, пальцы запутались в отросших волосах, слегка сжали, притягивая его голову еще ближе. Другая его рука чуть сместилась, поглаживая выступающие ребра. — Больно? — спросил он, хмурясь. — Не-а, — Уен слабо мотнул головой. Волосы задели чужой подбородок, пощекотав. — Просто… странно и непривычно. Непривычно. Странно. Сан не знал, как это, когда по-другому. Когда то, что делают с твоим телом, может быть не только ужасом и болью. Болью, от которой темнело в глазах и хотелось умереть прямо на холодном полу. Он смотрел на Уена, который сейчас, согнувшись, пытался сделать что-то, чтобы им обоим было хорошо, и чувствовал, как внутри поднимается тревога. Он обхватил его крепче. Прижал к себе так сильно, что тот завис на секунду, удивленно застыв с пальцами в себе. Чхве уткнулся носом в его волосы. — Ну ты чего? — сказал Чон, выпрямляясь. Он слегка приподнялся, и их лица оказались на одном уровне. Сан смотрел на него из-под нахмуренных бровей. Уен, не говоря ни слова, ткнулся носом в его щеку. Чуть сместившись, потерся своей верхней губой о его нижнюю. Ладонь медленно скользнула вниз, и пальцы прочертили дорожку по твердой груди к самому низу. И ниже, наконец ладонь накрыла пах. Плоть под тканью была твердой и теплой. Чон сдвинул брови, глядя на него. В его взгляде, затуманенном желанием, мелькнуло искреннее недоумение. Он чуть надавил ладонью, ощущая эту ответную реакцию, которую сам же и вызвал. Сан под его ладонью чуть заметно дернулся. — Как ты вообще это терпишь? — спросил он. — Я едва с ума не схожу, пока просто рядом с тобой нахожусь. А ты тут лежишь, как каменный… — Он прикусил губу, и его брови сошлись еще сильнее. — Тебе разве не… хочется? Или не так, как мне? Сан отвел взгляд в сторону. Слова давались с трудом, не потому что он не хотел говорить, а потому что никогда не приходилось объяснять такие вещи. — Если я молчу, — сказал он, — это не значит, что я не хочу. — А когда я мыл тебя в ванной, — спросил Уен, и его голос дрогнул, потому что пальцы в нём сами нашли что-то, от чего по позвоночнику пробежала дрожь, — ты прижимался ко мне и просился целоваться… Это что было? — Мне нравится, когда ты меня целуешь, — сказал он прямо. Уголки губ Уена поползли вверх, и он чуть покачал головой, глядя на Сана с таким выражением, будто тот сказал что-то невероятно милое. — Тогда, — сказал он, и его пальцы выскользнули из себя, — нам стоит поменять позу. Чон приподнялся на коленях, слезая с бёдер, и сел рядом на кровати, поджав одну ногу под себя. Его рука потянулась к подолу чёрной футболки Сана, пальцы сжали мягкую ткань. — Иди сюда, — сказал он, потянув ткань на себя. Сан подобрал ноги и медленно подполз к нему. Он устроился между разведённых коленей, чувствуя, как ноги касаются его собственных боков. Уен тут же лёг на спину, откинувшись на подушку, и протянул к нему руки. Ладони раскрылись, приглашая. — Ну? — сказал он, хитро поглядывая на него. — Тебе же нравится, когда я тебя целую. Чхве навис над ним, опираясь на локти, и тот тут же обхватил его руками. Одна ладонь легла на затылок, притягивая, другая обвила спину, прижимая к себе. Он потянулся вверх и поцеловал его. Его язык скользнул по губам, и Сан ответил искренне. Рука на его затылке гладила короткие волосы, пальцы массировали кожу. Другая рука скользила по спине, ощущая под тонкой тканью каждый бугорок позвонков. Уен оторвался от его губ, тяжело дыша. Глаза его, полуприкрытые, смотрели на него с откровенной жадностью. — Нравится? — спросил он, и голос его, чуть скрипучий и сбившийся, прозвучал как мурлыканье. Сан глядел в это лицо с порочным, манящим взглядом и чувствовал, как последние ошметки самоконтроля рассыпаются. Он кивнул и опустил ладонь на голое бедро, туда, куда не доставала рубашка. Ноги Уена тут же сжались вокруг него, поймав в ловушку, сжимая его бока. Чон перехватил его взгляд, скользнул глазами вниз, туда, где их тела почти соприкасались. Его собственная рука медленно сползла вниз. — Я ужасный человек, — прошептал он, в его голосе зазвенели виноватые нотки, которые тут же перешли в лёгкий смешок. — Развращаю тебя. Искушаю на всякие плохие вещи. Его палец зацепился за резинку чужих чёрных боксеров, выглядывающую из-под штанов. Он оттянул её. — Хочешь остановиться? — спросил Уен, глядя ему прямо в глаза. Вместо ответа Сан накрыл его руку своей. Не разрывая зрительного контакта, потянул ткань вниз вместе с его ладонью. Резинка скользнула по бёдрам, спускаясь до середины. Уен помог, стаскивая штаны и белье ниже, а потом его рука отпустила, оставляя его самому высвободиться до конца. Чхве приподнялся, чуть отстраняясь, чтобы стянуть с себя ставшую ненужной одежду. И в следующее мгновение он снова навис над ним. Рубашка на Уене задралась, обнажая плоский живот, вздымающийся от частого дыхания. Сан опустился, прижимаясь к нему всем телом, и чуть влажный член упёрся в эту открытую, подрагивающую кожу. Чон под ним выгнулся, потираясь об него животом, и его руки снова обвили шею, притягивая для нового поцелуя. Он мягко коснулся губами его виска, туда, где билась тонкая жилка. Рука скользнула в сторону, нашаривая на сбитой простыне забытую пачку. Пальцы сомкнулись на квадратной упаковке, и он вытащил блистер, не отрывая взгляда от лица Сана. В его глазах плясали чертики. — Чуть-чуть отодвинься, — он слегка надавил свободной ладонью на грудь Сана. — Дай я… Тот послушался, приподнявшись на локтях, и Уен тут же скользнул взглядом вниз. Его пальцы ловко разорвали упаковку, выудив скользкий кружок презерватива. Он накатывал его медленно, поглаживая большим пальцем чувствительную головку, когда резинка легла на место. Сан шумно выдохнул, мышцы его живота напряглись. — Только поаккуратнее, — Чон поднял на него глаза. — Я всё-таки не боксёрская груша. Губы его дрогнули в улыбке, но глаза смотрели доверчиво. Он снова потянулся к тюбику, выдавил на ладонь прохладную смазку и, не глядя, провёл рукой по чужому члену, распределяя её по всей длине. Потом его пальцы скользнули ниже, к себе, между ягодиц. — Всё… — выдохнул он. — Можно пробовать. Чхве нахмурился. Он нависал над ним, опираясь на локти, и смотрел на лицо с этой улыбкой, в которой не было ни капли страха. А ему было страшно. Не за себя, а за Уена. За то, что он, со своими неуклюжими, не знающими нежности руками, со своим телом, которое помнило только боль, сейчас сделает что-то не так. И этот свет в глазах Уена погаснет. — Всё хорошо, — тот, словно прочитав эти мысли по едва заметной складке между его бровей, мягко похлопал его по плечу. — Давай. Пальцы Чона сомкнулись на основании члена, мягко направляя его к себе. Сан уткнулся лицом в ложбинку между шеей и ключицей, прячась там от собственного страха. Он подался слегка бёдрами вперед, головка скользнула по влажным от смазки ягодицам, надавила, ища вход. Он застыл так на секунду, шумно выдохнув в плечо, собираясь с духом. А потом подался ещё сильнее. Пальцы Уена, ласково гладившие затылок, вцепились в волосы. Разница между его собственными пальцами и этим была колоссальной. Он сжал губы в тонкую линию, прикрыв глаза. Он чувствовал, как растягиваются стенки, посылая по позвоночнику волны приятного ощущения. Дыхание перехватило, и он выдохнул носом, чувствуя, как дрогнули колени. Сан вошёл до конца и прижался к нему всем весом. Он медленно поднял голову от плеча. Его лицо, обычно такое невозмутимое, сейчас было красным, брови сведены, а в глазах плескалось что-то дикое и растерянное одновременно. Уен поймал этот взгляд. На его губах расцвела чуть нахальная ухмылка. Он поднял ладонь и сжал ею чужую щёку, заставляя того смотреть на себя. Пальцы скользнули по влажной коже, погладили выступающую скулу. — Двигайся, — выдохнул Чон одними губами, не разрывая зрительного контакта. Тот начал двигаться, прислушиваясь к чужой реакции, к собственным ощущениям. Каждое движение отдавалось внизу живота тянущим ощущением. Он чувствовал, как тугие стенки сжимают его, как тело под ним подаётся навстречу. Уен закусил губу, пытаясь сдержать рвущиеся наружу звуки. Его пальцы ног скользили по прохладной простыне, пытаясь найти удобное положение. А потом угол изменился, случайно, когда Чон чуть приподнял бёдра навстречу. Он всхлипнул. Звук вырвался сам, совершенно неконтролируемый. Он почувствовал это. То самое место, о котором читал когда-то в глупых статьях и смутно представлял, но теперь оно отозвалось жаром, от которого пальцы на ногах поджались сами собой. Голова Уена повернулась набок, щека прижалась к смятой подушке, открывая линию шеи. Брови его были сведены, но не от боли. Губы приоткрылись, ловя воздух частыми вдохами. Его бёдра непроизвольно сжались, фиксируя Сана в этом положении. Он хотел, чтобы тот оставался именно там, именно под этим углом. Пальцы его скользнули вниз по спине, оставляя влажные дорожки, и впились в поясницу, притягивая ближе, заставляя повторить это движение. Сан поднял голову, глядя на открывшуюся шею. Он опустился, прижимаясь носом к ней, губы сами собой прижались к бьющейся жилке. Одна его ладонь скользнула вниз по чужому бедру, пальцы сжались, приподнимая, прижимая к себе ещё теснее. Толчки стали чаще, увереннее, и Уен под ним выгнулся, запрокидывая голову ещё больше, открывая горло, по которому он водит губами. Грудь под задратой рубашкой вздымалась, дыхание срывалось на хриплые звуки. Чхве вцепился в него, пальцы впились в бока, прижимая к себе. Он издавал низкие звуки, которые отдавались в грудной клетке Уена. Чон смотрел на него из-под полуприкрытых век. Он видел макушку с темными волосами, видел, как напряглись мышцы на спине. Сан двигался уже не осторожно, а жадно, разгоняясь. Он вжимал его в матрас всем своим весом, и Уену это, на удивление, нравилось. Нравилось чувствовать эту тяжесть, эту власть, которую тот наконец-то позволил себе проявить. Нравилось, что тот перестал контролировать каждое свое движение, перестал бояться. Он под ним выгнулся, его собственное горло издало ответный, ничуть не менее непристойный звук. Из горла Сана вырывались приглушенные звуки прямо в его кожу, низкое, сбивчивое дыхание, перемежающееся с теми самыми мычащими нотами, от которых у Уена внутри всё сжималось. Чон с трудом приподнял руку, нащупал чужой затылок, притягивая его голову еще ближе, заставляя поднять лицо. Он хотел видеть его. Сан поднял свое красное, мокрое лицо с нахмуренными бровями. Уен, не отрывая глаз, прижался своим лбом к его лбу. — Хорошо, — выдохнул он одними губами. — Мне очень хорошо… Большой палец коснулся губ Чхве. Он провел по нижней, чуть припухшей губе, очерчивая ее линию, и надавил. Палец проскользнул внутрь, между зубов. Зубы легонько сжали подушечку пальца, удерживая. Уен выдохнул со сдавленным, почти всхлипывающим звуком. Его губы растянулись в похотливой, абсолютно счастливой улыбке. Он смотрел на него из-под ресниц, ощущая, как он продолжает двигаться в нем. Он издал тягучий стон, но глаз не закрыл. Тот сдавливал его так, будто хотел раздавить. Его руки сжимали ребра, бедра, спину, не давая пошевелиться. И Уен, распластанный под ним, с этой бесстыжей улыбкой на губах и глазами, полными наслаждения, чувствовал себя самым счастливым созданием на земле. Он вынул палец из его рта, провёл влажной дорожкой по его губе, по подбородку и снова схватил его за затылок, притягивая для поцелуя. Теперь он целовал жадно, впутывая язык, вбирая его губы. — Не сдерживайся… — прошептал он в поцелуй. Сан больше не выискивал в собственных ощущениях подвох, вместо этого он слушал Уена. Ловил его каждый сбитый вздох и полустон. Он жаждал его поцелуев. Он искал их, подставляясь, поворачивая голову, когда Уен переходил на другую сторону, и чувствовал, как внутри закипает что-то новое, доселе незнакомое. Он ощущал, как тот гладит его по голове, как его пальцы перебирают волосы, спускаясь к затылку, к шее, возвращаясь обратно. Это было так приятно. И Уен чувствовал, как он тает у него в руках. Тот, кто несколько минут назад нависал над ним с пылающим лицом, вколачиваясь в него с такой силой, что кровать жалобно проминалась под их весом, теперь превратился в огромного, тёплого, урчащего кота. Сан тёрся носом о его шею, о ключицу, о плечо, и его дыхание было влажным, сбивчивым. Он хватался за губы, когда те оказывались рядом, и отстранялся, чтобы тут же вернуться, словно проверяя, никуда ли он не делся. Чон под ним выгнулся, обхватывая его ногами. Лодыжки скрестились на пояснице, притягивая ближе. Ладонь проскользнула между их телами, задевая чужой живот, и сомкнулась на члене. Он закусил губу, сводя брови к переносице. Сан подхватил его под ягодицы, приподнимая, меняя угол. Тот ахнул, вцепившись одной рукой ему в плечо, когда он вошёл чуть глубже, задевая простату. Он замедлился, и это было хуже всего. Хуже быстрого темпа, потому что теперь Уен плавился, чувствуя каждое движение. Он выдохнул, запрокидывая голову, и его пальцы сами собой вцепились в простыню. Сан закрыл глаза. Его сильные, жилистые руки сейчас сжимали ткань у чужой головы, пальцы впивались, натягивая её, комкая. Уен смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Он никогда не предполагал, что окажется в постели с человеком, чье лицо, искаженное наслаждением, с раскрасневшимися скулами, с приоткрытыми губами, с этим потерянным взглядом, будет казаться ему самым прекрасным зрелищем на земле. Даже сейчас, потерявшийся в собственных ощущениях, он оставался невероятно притягательным. Он не знал, что будет в будущем. Не знал, что принесет завтрашний день. Но знал точно: он никогда, даже в самых постыдных мечтах, не мог представить, что окажется вот так — распластанный под этим человеком, смотрящий на его лицо, чувствующий его внутри себя. Сан двинулся быстрее, сбивая дыхание, и тот выгнулся навстречу, его собственная плоть, напряженная и влажная, терлась о живот, оставляя липкий след. Пальцы сжались вокруг члена, и он стремительно кончил. Толчками, судорожно выгибаясь и изливаясь себе на живот, на грудь, на сбившуюся рубашку. Внутри него все сжалось. И это непроизвольное движение мышц отозвалось в другом мгновенно. Из горла Сана вырвался стон, и он излился следом, вжимаясь в него всем телом. Голова его упала на грудь Уена, он потерся мокрым лбом о ключицу, о ямку между грудных мышц, оставляя на коже влажную дорожку. Его дыхание было прерывистым, грудная клетка ходила ходуном, прижимаясь к нему. Чон лежал, не в силах пошевелиться. Его пальцы сами собой поднялись и запутались в мокрых волосах Сана, гладя, успокаивая. Тот лежал на нем, тяжелый, полностью расслабленный. Его пальцы разжались, выпуская смятую простыню, и медленно скользнули по чужим бокам, обхватывая его, прижимая к себе. — Мне так повезло, — сказал Уен. — Ты даже не представляешь, насколько. Сан не шевелился, отказываясь поднимать голову. Чон улыбнулся, чувствуя его возможное смущение, такое непривычное для человека, который несколько минут назад сжимал его и срывался на быстрый темп. — Я серьезно, — продолжил он. — Из всего, что могло со мной случиться, мне достался ты. Он чуть приподнял голову от подушки, чтобы видеть лицо Сана, но тот уткнулся носом в его ключицу, прячась. Уен мягко подсунул ладонь под его щеку, заставляя поднять голову. Сан послушно приподнялся, и их взгляды встретились. Он выглядел так, будто сам не до конца верил, что это случилось. — Ты невероятно красивый. Чхве моргнул. Он не ответил, только чуть повернул голову, прижимаясь щекой к ладони, и закрыл глаза. — Самый красивый человек, которого я когда-либо видел, — прошептал он, уже не надеясь на ответ. Сан не открывал глаз, но его губы чуть дрогнули. Уен не понял, улыбка это была или просто спазм мышц, но ему хватило и этого. Они лежали так какое-то время, их дыхание выравнивалось, сливаясь в одно. Потом Сан шевельнулся. — Надо… — начал он и замолчал. Он нехотя приподнялся на руках, и Чон почувствовал, как внутри него что-то сдвинулось. Тот нахмурился, и Уен понял, что он выскользнул из него. — Простыни… — сказал Сан глухо, и Уен проследил за его взглядом. Они были мокрыми. От пота, от смазки, от всего, чем были покрыты их тела. На простыне расплывались тёмные пятна, а живот Чона был влажным. Сан смотрел на это и выглядел растерянным, почти виноватым. Его ладонь медленно опустилась на его живот, провела по влажной коже, собирая липкую влагу. — Ничего страшного, это всего лишь простыни. Я их постираю, сменю, и всё будет нормально, — он приподнялся, перехватывая его руку. Чхве молчал, и тот видел, как с трудом этот взгляд перестаёт быть виноватым. Он отпустил его руку и потянулся к его лицу, притягивая за подбородок, чтобы поцеловать в щеку. — Надеюсь, завтра у меня ничего не будет болеть, — сказал он, отстраняясь, и в его голосе снова появилась эта лёгкая нотка. — А то ходить потом, как креветка, не очень хочется. Сан нахмурился, и Уен тут же прижался губами к его лбу, разглаживая складку. — Но сейчас, — он улыбнулся счастливо, и Сан почувствовал, как напряжение в его плечах медленно отпускает, — я чувствую себя очень хорошо. — Он потянулся вниз, и тот приподнялся, опираясь на руки по обе стороны от его головы. — Подожди секунду. Чон нахмурился сосредоточенно, закусил губу и осторожно потянулся рукой между ними. Пальцы нащупали край презерватива, скользкий от смазки. Он сжал его у основания и потянул. Сан на мгновение прикрыл глаза, когда резинка скользнула по чувствительной коже. Он растерянно повертел презерватив, не зная, куда его деть. Взгляд его заметался по кровати, по сбитым простыням, по тумбочке. — Чёрт, — пробормотал он. — Куда же… Сан не проронил ни слова, просто наблюдал за тем, как Уен, смущённый и раскрасневшийся, пытается решить эту проблему. Чон, поймав этот взгляд, смутился ещё больше. Он поджал губы и, не найдя ничего лучше, просто завязал и положил его на тумбочку рядом с кроватью, завернув в салфетку, которую прихватил из коробки. — Потом выброшу… Чхве опустился обратно, наваливаясь на него всем телом. Его руки обхватили спину Уена, скользнув по мокрой от пота коже, смыкаясь в кольцо. Он прижался щекой к груди. Чужие руки сами собой поднялись и легли на спину в ответ, пальцы начали медленно водить по позвонкам. — Надо помыться, — тихо сказал Уен. — И переодеться тоже. Сан только сильнее прижался щекой. Уен улыбнулся шире и поднял руку, чтобы убрать мокрые, слипшиеся пряди с его лба. Пальцы мягко откинули чёлку назад, на макушку, открывая лоб, и задержались там, поглаживая влажную кожу. — И поесть, — добавил он тише. — Завтра мы будем работать… Так что сегодня надо провести этот день с пользой. Тот чуть кивнул, и его нос потерся о грудь. Чон легонько шлёпнул его по спине. — Тогда поднимайся. Иди в душ первым, а я поищу тебе чистую одежду и принесу. Сан, помедлив, отстранился. Он приподнялся на руках, потом сел на кровати, свесив ноги. Уен смотрел на его широкую спину, с линиями мышц, с этой татуировкой тигра, которая, казалось, дышала вместе с ним. Он потянулся, хрустнув шеей, и поднялся на ноги. Чхве стоял к нему вполоборота, абсолютно голый, и не думал прикрываться. Старые, белесые линии пересекались с более свежими. На рёбрах, на боках, на бёдрах. Уен смотрел на эти шрамы, на узкую талию, которая казалась неправдоподобно тонкой для таких широких плеч, на ягодицы округлые, упругие. Он не мог отвести взгляд. Он смотрел на то, как двигаются мышцы под кожей, когда Сан идёт к выходу из комнаты. Как он перешагивает порог, и его бедро напрягается. Если бы он мог умереть от счастья, то он бы точно умер.

***

Где-то внизу, в мастерской, слышались приглушённые голоса. Минги, кажется, снова с кем-то спорил, но здесь, на втором этаже, было тихо. Только монотонное пощёлкивание клавиш нарушало покой. Сонхва стоял, прислонившись бедром к кухонному гарнитуру, и смотрел на Есана сквозь тонкую струйку пара, поднимающуюся над кружкой. Пальцы его правой руки, лежащие на керамической поверхности, постукивали по ободку. Кан сидел за столом, ссутулившись, его пальцы щёлкали по клавиатуре, пробегая по строкам кода. Перед ним лежала раскрытая папка с документами, изъятыми со склада, — сканы, распечатки, какие-то рукописные заметки. С момента похорон прошло всего несколько дней, но он уже вернулся к работе с почти самоубийственной сосредоточенностью, которая заставляла Сонхва тревожиться. Он не ел, почти не спал, и если бы Уен не впихивал в него еду, наверное, уже рухнул бы. — Насколько возможно чисто технически сделать маленький чип с геолокацией, чтобы он мог поместиться под кожу? — Пак сделал ещё один глоток чая и поставил кружку на столешницу, скрестив руки на груди. Палец, зависший над кнопкой «Enter», так и не нажал на неё. В пустых глазах сейчас читалось явное удивление. Будто он пытался понять, шутит Сонхва или говорит серьёзно. — Вполне возможно. Но по конструкции чипа лучше спросить у Минги, я могу только запрограммировать его. Написать софт, настроить передачу данных, привязать к мобильному приложению. Всё, что касается железа, — это к нему. Он, всё ещё не до конца понимая, к чему весь этот разговор, нахмурился сильнее. — Я, конечно, слышал про NFC-импланты, — продолжил он. — Но сам я пока на деле не видел такого. То есть я знаю, что это существует, знаю принцип работы, мог бы теоретически написать код для такого чипа. Но чтобы взять и вживить кому-то под кожу… Минги, скорее всего, тоже о подобном не думал. — Он выжидающе уставился на Сонхва. Тот по-прежнему стоял, глядя куда-то сквозь него. — Зачем тебе это? Ты хочешь кого-то отследить? — Пока не знаю, как пригодится мне эта информация, — уголок его губ дрогнул в усмешке. — Можешь спросить у Минги, что ему известно о таких чипах. Не посвящай его в детали, если не хочешь. — Нет надобности. Будет лучше, если ты сам обсудишь это с ним. Попробуйте сделать что-то подобное до моего возвращения. Я заплачу, если понадобится. Сонхва уезжал сегодня. Есан знал это, но старался не думать. Как старался не думать о многом в последние дни. Психотерапевт был здесь всё это время, с тех пор как рухнул особняк. С тех пор как мир перестал быть прежним. Он был опорой для всех и теперь уезжал. Он смотрел на мигающий курсор, и внутри него шевельнулось неприятное. Сонхва уезжал всего на день, но разница между «навсегда» и «на день» в последнее время стала для него какой-то неощутимой. — Ты скоро вернёшься? — голос прозвучал почти безжизненно. Пак смотрел на опущенную голову, на плечи, ссутулившиеся под слишком большой серой толстовкой, и чувствовал, как в груди разрастается горечь. — Постараюсь уложиться в один день, — сказал он мягко. — Поэтому я полагаюсь на вас, что за это время ничего не случится. Вы справитесь без меня. Есан не поднял головы. Только кивнул, сжав челюсть, чтобы не выдать себя. — Я поговорю с Минги. — Спасибо. Сонхва сделал последний глоток остывшего чая, поставил кружку на столешницу. Он выпрямился, отрывая бедро от гарнитура, и его взгляд в последний раз скользнул по фигуре за столом. Светлые волосы, с отросшими корнями и давно не стриженные, падали на лоб прядями. Он мягко ступая, направился к выходу с кухни. Поравнявшись со стулом, он замедлил шаг и поднял руку, опуская ладонь на чужую макушку. Он потрепал его по голове. — Не сиди допоздна. Он не стал ждать ответа. Его рука соскользнула с макушки и Сонхва двинулся дальше, выходя в коридор. Он спустился вниз. В мастерской кто-то погасил верхний свет, оставив только тусклую лампу на столе. Бумаги были кое-как собраны в стопки, пустые стаканы из-под кофе стояли неровным рядом у края. Минги, видимо, ушёл куда-то, а Уен и Сан уехали домой. Только Хонджун стоял посреди комнаты, натягивая кожаную куртку на плечи. Знакомая, потрёпанная, с потёртыми рукавами, в которой он ходил, наверное, годами, отказываясь менять на что-то новое. Пальцы его возились с молнией, но, заметив движение на лестнице, он замер, не закончив. На полу у его ног стоял рюкзак с выцветшей нашивкой, которую уже невозможно было разобрать. Он подхватил его за лямку, перекидывая через плечо, и поднял голову. Их взгляды встретились. — Я думал, ты уже ушёл, — голос прозвучал без привычной мягкой интонации. Пак остановился на нижней ступеньке, всё ещё чуть возвышаясь над уровнем пола. Хонджун закатил глаза почти рефлекторно, что Сонхва дрогнул уголками губ. — Как раз собирался, — буркнул он, поправляя лямку рюкзака. Психотерапевт молча кивнул и прошёл мимо. В два шага он оказался у вешалки, снял с крючка своё пальто. Плечи в рукава, поправить воротник, заправить выбившуюся прядь за ухо. Он даже не смотрел на Хонджуна. Ким застыл с рюкзаком в руке, провожая его взглядом. Обычно Сонхва цеплялся. Приходил, когда его не звали, лез с расспросами, трогал, поправлял, обнимал. Он даже не спросил, куда он идёт. Не предложил подвезти. — Ты куда намылился? — он нахмурился. Одна бровь поползла вверх, собирая кожу лба в складку. — Решил, что поеду в Чинджу сейчас, — он, уже наклонившийся, чтобы надеть ботинки, выпрямился. — Не вижу смысла откладывать. Ким прикусил губу так, что кольцо впилось в плоть. Его пальцы сами собой сжали лямку, а затем, резко дёрнув, перекинули его через плечо поудобнее. Он быстро нагнулся, сунул ноги в свои кеды, даже шнурки завязывать не стал, просто сунул внутрь. Сонхва уже стоял у двери, его рука лежала на ручке. — Ты говорил, что уедешь через несколько дней, — в его голосе прорезалось раздражение. — А не сегодня. — Чем больше я тяну, тем хуже. Он толкнул дверь и вышел на улицу. Двор был пуст, только его машина стояла у ворот. Он зашагал к ней, не оглядываясь. Рука уже тянулась к карману, где лежали ключи, когда сзади раздались торопливые шаги. Пальцы сомкнулись на его локте. — Ты хотя бы смотри на меня, когда разговариваешь, — прошипел Хонджун, разворачивая его к себе. — А то я будто со стеной говорю. Пак поднял взгляд, и Хонджуну резко стало не по себе. В этих обычно внимательных глазах сейчас не было ничего. Ни привычного тепла, которое он так редко, но позволял себе проявлять. Ни насмешки, которую прятал за идеальными манерами. Ни заботы, ни раздражения, ни даже той нелепой нежности, которая выводила его из себя. Пустота. Глубокая, бездонная пустота, в которой утонул весь свет. — Мне стоило предупредить, что я уеду сейчас. Но я думал, что ты уже ушёл домой. Хонджун сдавил челюсть. Он ощутил целый спектр эмоций: злость, обиду, какое-то дикое, необъяснимое чувство, которое он отказывался называть даже в мыслях. Он хотел сорваться с цепи и сжать воротник этого пальто и трясти, пока из Сонхва не выпадет хоть какая-то эмоция, а не это. — То есть ты собрался свалить к себе в город и не поставить в известность? — он дёрнул его за локоть сильнее, притягивая ближе. — Я бы написал тебе в дороге, — Пак позволил себя дёрнуть, сделать шаг вперёд, но его лицо осталось непроницаемым. Ким открыл рот, чтобы выпалить очередное ругательство, но слова застряли, отказываясь выходить наружу. Он сжал пальцы на чужом локте сильнее, но заставил себя выдохнуть. Не показывать, как его задевает этот равнодушный тон. Он отпустил его руку, но не сделал шага назад. Стоял, вжимая пятки в землю, сжимая и разжимая кулаки. Он внутри разрывался на части. Одна его половина кричала сделать глупость. Вгрызться в него, не отпускать. Другая, более разумная, хотела дать ему уехать. Какое ему дело, куда он и зачем? Они не связаны. У них нет никаких обязательств перед друг другом. — Сколько тебе ехать? — из рта вылетело не то, что он планировал. — Три часа, — ответил тот, не понимая, к чему клонит Хонджун. — Три часа, — он резко вздохнул, провёл ладонью по лицу, с силой надавив на переносицу. — Вот и отлично. Быстро съездим туда-обратно, и ты перестанешь ходить с кислой мордой. — Что? Но Ким уже не слушал. Он шагнул вперёд, прямо к нему, и, прежде чем Сонхва успел среагировать, его пальцы скользнули в карман пальто, нащупали связку ключей и вытащили их. — Ты… — начал Пак. Хонджун, не глядя, нажал на кнопку брелока. Машина пискнула, фары моргнули, открываясь. Он пихнул ключи обратно в чужую руку, развернулся, подошёл к пассажирской двери, дёрнул ручку и открыл её. Сонхва смотрел на него, на открытую дверцу машины, на этот самоуверенный взгляд, и в его голове медленно прокручивалось происходящее. — Зачем тебе ехать со мной? — Я не могу быть уверен, что ты не сбежишь по дороге, — он фыркнул, и его губы скривились в язвительной усмешке, которая, однако, не коснулась глаз. Психотерапевт поморщился и обошёл машину, открыл водительскую дверь и, не садясь, опёрся на неё рукой, глядя на того через крышу. — Мне серьёзно надо ехать по семейным делам. Дорога долгая, и это провинция… Тебе там нечего делать. Лучше останься и присмотри за остальными. Хонджун, уже успевший опуститься на пассажирское сиденье, откинулся на спинку. — Они не маленькие, — бросил он. — Сами справятся. Сонхва посмотрел в пустоту, потом медленно опустился на водительское сиденье. Дверь захлопнулась, он вставил ключ в замок зажигания, но не заводил двигатель. Сидел, глядя прямо перед собой на тёмный забор, на мокрый от дождя асфальт. Ким уже видел это лицо. Первый раз на его чердаке он тогда тоже был таким. Смотрел в одну точку, и в его глазах была та же бездна. Пустой, выжженный изнутри. Он тогда злился, огрызался, пытался задеть, вывести на эмоции, лишь бы в этих глазах мелькнуло что-то. Он говорил колкости, сыпал язвительными замечаниями, провоцировал на скандал. Ничего не помогало. Сонхва просто сидел и молчал, вбирая в себя всю эту злобу, как губка, и не давая ни капли в ответ. И сейчас, глядя на застывший профиль, он снова почувствовал то же самое. Желание встряхнуть, разозлить, вытащить обратно в реальность. — Долго ты будешь гипнотизировать улицу? От твоего взгляда асфальт не расплавится, если ты этого ждёшь. Рука Сонхва потянулась к замку зажигания. Ключ повернулся, двигатель ожил, но он не тронулся с места. Ждал, пока стрелка температуры поползёт вверх, давая машине прогреться. — У меня в голове не укладывается, — сказал он наконец. — Что ты решил поехать со мной. — Думай что хочешь, — Ким резко отвернулся к окну, вжимаясь щекой в холодное стекло. Рюкзак он прижал к груди, обхватив обеими руками. — Мне просто не хочется торчать в мастерской и слушать, как они там грызутся. Разве скандалить со мной по дороге не веселее, чем ехать одному? Машина мягко тронулась с места. Пак вывернул руль, выводя её из двора, и его взгляд скользнул в левое зеркало проверить, не идёт ли кто. — И потом, — голос Хонджуна стал спокойнее, — если с тобой что-то случится по дороге, нам будет тяжело с расследованием. Сейчас надо держаться хотя бы по двое. Нечего разбегаться по одному. Дворники мерно шуршали, смахивая конденсат. В салоне было тепло, почти уютно, несмотря на напряжение, повисшее между ними. Сонхва прекрасно понимал, как психотерапевт, что скрывается за этими словами. Хонджун мог бы остаться. Мог бы уйти к себе домой, зарыться в рисунки, включить музыку на полную и делать вид, что ему всё равно. Продолжил бы свои убийства и поиск улик. Но он сел к нему в машину. Он знал эту тактику: прикрывать страх заботой, привязанность необходимостью, желание быть рядом — логическими доводами. Ким боялся признаться даже самому себе, что ему не всё равно. Но сам Пак не был до конца уверен. Может быть, он сошёл с ума, может быть, его профдеформация заставляла его видеть то, чего нет. Может быть, он просто придумывал себе всё это, чтобы не чувствовать себя таким одиноким в своей собственной голове. Машина выехала на шоссе, и огни города остались позади. Впереди был только мокрый асфальт и три часа дороги. Хонджун не знал, зачем вызвался ехать. В голове не было ни одной внятной причины, за которую можно было бы зацепиться. Про скандалы в мастерской — чушь. Про безопасность — ещё большая чушь. Он просто не мог смотреть, как Пак стоит у машины с этим пустым взглядом, а потом садится за руль и уезжает в никуда. Он пытался убедить себя, что просто не хочет терять ценного союзника. Что ему плевать, по сути, на этого психотерапевта с его идеальными манерами. Но чем больше он думал, тем меньше верил в собственные оправдания. Дело было не в расследовании. Ким ненавидел признавать даже самому себе, что Сонхва стал для него чем-то большим, чем просто напарник. Чем просто удобный партнёр для секса. Чем просто человек, с которым можно убить время. Он не понимал, что происходит в его семье. Почему тот так мучительно готовился к этой поездке? Почему смотрел на дорогу так, будто едет не в родной город, а на собственную казнь? Он всегда думал, что у Сонхва всё хорошо. Ну, или было. Квартира в хорошем районе, престижная зарплата, машина, аккуратная одежда, дорогой парфюм. Он выглядел как человек, у которого есть любящая семья, которая воспитала его правильно, дала ему всё, что нужно, и теперь гордится им. Но сейчас, глядя на его профиль в свете фар встречных машин, Хонджун сомневался. Пак был заботливым. Он нянчился с Уеном, переживал за Есана, тащил на себе всю их компанию, покупал одежду, еду, кофе, организовывал быт. Он был как наседка, которая оберегает своих цыплят, даже если те клюются и разбегаются в разные стороны. Он почти ничего не знал. Сонхва не рассказывал, а он не спрашивал. Он знал только про сестру и годовщину смерти, к которой тот готовился морально. И родители, которых он, судя по всему, не горел желанием видеть. Почему? Что случилось в этой семье, что взрослый, успешный мужчина не мог заставить себя нажать на педаль газа и просто поехать? Он не понимал. И от этого непонимания внутри закипала злость на себя, на Сонхва, на всю эту ситуацию, в которой он чувствовал себя лишним. Он хотел помочь. Признаться в этом было страшно, но хотел. Не знал как, не умел, но внутри, где-то глубоко, в том самом месте, которое он запирал на все замки, жило желание сделать хоть что-то. Его присутствие ничего не изменит. Он поедет с Сонхва в этот чёртов Чинджу, будет сидеть рядом, смотреть на его каменное лицо и не сможет сделать ровным счётом ничего. Он не сможет его утешить. Не сможет даже сказать что-то, что не будет звучать как издёвка или насмешка. Зачем он вообще вызвался? Потому что больной мозг тянулся к этому психотерапевту. Хонджун ненавидел эту зависимость. Ненавидел то, как легко Сонхва вписался в его жизнь, как незаметно занял место, которое пустовало годами. Он злился на себя за то, что позволил этому случиться. За то, что не смог оттолкнуть, когда была возможность. Но если бы он позволил ему уехать одному, он бы потом не простил себя. А Сонхва бы не попросил его остаться. Он вообще никогда ничего не просил. Он просто давал. Время, внимание, заботу, тепло. Он давал и не ждал ничего взамен. Он ненавидел его и за это. Ненавидел, потому что сам не умел так. Он умел только злиться. Только огрызаться. Только вставлять палки в колёса и делать вид, что ему плевать. Три часа. Сто восемьдесят минут. Десять тысяч восемьсот секунд. Достаточно, чтобы сто раз пожалеть о своём решении. И ни одной секунды, чтобы передумать. Хонджун закрыл глаза, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Дорога тянулась бесконечной серой лентой, разбиваемой только редкими фарами встречных машин. Он сидел, прижимая рюкзак к груди, и изредка смотрел, как за окном сменяют друг друга однообразные пейзажи. Он заключил с собой молчаливую сделку. Если они выживут. Если вся эта ебанина с расследованием закончится, и они не угодят в тюрьму и не будут закопаны в бетон где-нибудь в пригороде. Если они останутся целы и более-менее здоровы. Если, если, если. Большое жирное «если», от которого тошнило. Только после всего этого он разберется со своими чувствами к Сонхва. Они ехали долго. В машине было тихо, только двигатель мерно гудел, да дворники изредка шуршали, смахивая редкие капли. Ким периодически ловил себя на мысли, что надо бы что-то сказать. Выпустить едкое замечание про манеру вождения. Попросить включить хотя бы музыку, потому что этот гул сводит с ума. Спросить, не хочет ли он остановиться и покурить. Но язык будто прилип к нёбу, и каждое слово требовало невероятных усилий. Он просто сидел, уставившись в окно, и позволял дороге убаюкивать себя. Где-то на подъезде к Чинджу он стал замечать, как светлеет небо от приближающегося заката. Они съехали с трассы, и дорога стала уже, с ямами и заплатками. Сонхва вёл машину аккуратно, объезжая неровности. — До Чинджу немного осталось, — голос Сонхва прозвучал в тишине неожиданно, и Хонджун вздрогнул, выныривая из полудрёмы. — И где ты собираешься остановиться? — он моргнул, сфокусировал взгляд на мелькающих за окном домах. Обычные провинциальные улицы, невысокие здания, редкие прохожие. — По-любому не у родителей же ночевать. — Я ещё не писал им, что приеду. Решил сначала заселиться, а завтра утром уже свяжусь. Ким посмотрел на его профиль и попытался понять, что скрывается за этими словами. Боль? Обида? Усталость? — Ты собрался приехать в родной город и даже не предупредить родных? — Я не хочу, чтобы они готовились к моему приезду. Мне будет… проще зайти на несколько минут, поговорить и уйти. Он замолчал, и в тишине повисло что-то тяжёлое, невысказанное. — Я забронировал номер в отеле близ парка Намгарам, — продолжил Сонхва. — Завтра утром схожу в колумбарий, потом к родителям. Затем уедем обратно. Машина плавно катилась по узкой улице, вымощенной неровным асфальтом, и Хонджун смотрел, как город медленно раскрывается перед ним. Чинджу встречал их серым небом, редкими огнями и тишиной, которой так не хватало в вечно спешащем Сеуле. Они выехали к реке. Его дыхание чуть задержалось в груди. Река текла медленно, спокойно, её тёмная вода отражала последние отблески заката, окрашивая поверхность в глубокий, бархатный фиолетовый. По обе стороны реки вдалеке тянулись невысокие холмы, поросшие редким лесом, их силуэты мягко выделялись на фоне неба. Здесь не было многоэтажек, разрывающих горизонт острыми стеклянными гранями. Не было бесконечных потоков машин, спешащих людей, назойливых вывесок. Только река, холмы и эта удивительная тишина, которые заставляли чувствовать себя уютно в совершенно чужом городе. — Сейчас должен проводиться фестиваль фонарей, — голос Пака прозвучал задумчиво. — Ночью на реку Намган спускают большие фонари. Из парка, где мы остановимся, будет виден весь фестиваль. — Ты хочешь сходить? — спросил он, не скрывая лёгкого любопытства. — Не в этот раз, — он покачал головой, и уголок его губ дрогнул в меланхоличной усмешке. — Вдруг ты захочешь посмотреть, пока я буду мотаться по делам. Все-таки тут больше нет никаких развлечений. Холмы, река, тихие улицы — всё это выглядело так мирно, так неправдоподобно спокойно после всего, что произошло за последние недели. Хонджун вдруг поймал себя на мысли, что этот город, такой сонный и неторопливый, нравится ему куда больше, чем шумный Сеул. — Ты бы уехал отсюда, если бы не обстоятельства? Сонхва задумался. Его пальцы, лежащие на руле, чуть сжались, и он сделал плавный поворот, сворачивая на более широкую улицу. — Не знаю. Возможно, уехал бы. Я был жаден, хотел двигаться по карьерной лестнице вверх. Мне казалось, что в провинции я застряну, что мой потенциал не раскроется полностью, а Сеул манил возможностями. — Он замолчал, пропуская встречную машину, и только потом продолжил. — Но теперь, узнав, в каком месте я работаю… Я начинаю жалеть, что не ценил мирную работу. Это не значит, что я не люблю свой город, — добавил он тихо. — Мне просто грустно сюда возвращаться. Слишком много несчастливых моментов здесь произошло. И я перешёл тут закон, из-за чего мне незамедлительно пришлось уехать в Сеул. Машина свернула в тихий переулок, и впереди показалась вывеска отеля. Пак припарковался, заглушил двигатель, и они оба на мгновение замерли, глядя на фасад здания. — Зимой тут холоднее, чем у нас, — сказал он, и в его голосе проскользнула лёгкая забота. — Если захочешь купить одежду потеплее, можем заехать в магазин. — Мне и своей кожанки достаточно, — раздражённо бросил Хонджун, выбираясь из машины. Он потянулся, закидывая голову назад, и его позвоночник противно хрустнул. Шея затекла от долгого сидения в одной позе, и он повёл плечами, разминая затекшие мышцы. Рюкзак он перекинул через одно плечо и теперь стоял, оглядывая трёхэтажное здание перед собой. Вокруг тянулись такие же невысокие строения, перемежающиеся маленькими магазинчиками и улочками, уходящими вглубь. Сонхва вышел следом и достал сумку с заднего сиденья. Ключи коротко пискнули, закрывая автомобиль, и он убрал их в карман пальто. — Выбор отелей тут, мягко говоря, скудный, — сказал он, подходя к Хонджуну. — Я не планировал, что ты поедешь со мной. — Я и не жалуюсь, — протянул он, встряхивая рюкзак, чтобы тот сел удобнее. — Ты даже не представляешь, в каких условиях мне приходилось жить. Пак двинулся вперёд, к стеклянной двери отеля. Он шёл чуть быстрее, но то и дело сбавлял шаг, заставляя Кима поравняться с ним. Они вошли в небольшой холл. За стойкой сидела девушка в скромной униформе, которая при виде гостей тут же расплылась в вежливой улыбке. — В каких же таких условиях? — кивнул ей Сонхва, подходя к стойке и доставая паспорт. Хонджун перевёл взгляд с потолка на то, как он спокойно заполняет какие-то бумаги, отдаёт документы, получает взамен ключ с пластиковым брелочком. — Вот когда отойдём, тогда и скажу, — буркнул он, глядя, как девушка за стойкой с любопытством переводит взгляд с одного на другого. Пак, не оборачиваясь, забрал свой паспорт и ключ. — Что-то постыдное? — спросил он, кивая в сторону лестницы и направляясь к ней. — Я вообще-то тебе это рассказываю, а не администраторше, которая не сводит с нас глаз, — он отлепился от стены и пошёл следом, на ходу закатывая глаза. — Продолжай мысль, — Сонхва позволил себе улыбнуться краем губ, начиная подниматься по лестнице. — Я жил в нормальной квартире, которая освободилась от родителей. За неё изредка платила моя тётя. Ну, платила, пока не надоело. Потом вообще перестала слать деньги. Психотерапевт поморщился. Брови его сошлись к переносице, и он чуть замедлил шаг, пропуская Хонджуна вперёд, чтобы видеть его лицо. Они поднялись на второй этаж, свернули в коридор. Ковровая дорожка под ногами была потёртой, но чистой. Стены выкрашены в нейтральный бежевый. — После того как я разобрался с теми двумя, — продолжил он, глядя прямо перед собой, — я дал деру из квартиры. Сначала жил в общежитии. Дешёво, сердито, но вечно кто-то орал по ночам, воровали еду из холодильника. Сонхва слушал, не перебивая. Они дошли до нужной двери, и он остановился, вставляя ключ в замок. — А потом? — спросил он, поворачивая ключ. — Съехал из общежития. Снял комнатушку в многоквартирном доме на окраине. Туалет и кухня общие на этаже. Комната у меня была убитая в нулину, обои в неизвестных пятнах, окна вставленные так криво, что сквозило зимой. И соседи алкашня, по ночам дрались, днём орали песни. — И долго ты там прожил? — дверь поддалась, и он толкнул её, пропуская того внутрь. — Достаточно, — Ким перешагнул порог, оглядываясь. Номер оказался маленьким, но вполне комфортным. Одна большая кровать, застеленная белым бельём. Тумбочка, стол, старый телевизор в углу. Сонхва, войдя следом, первым делом наклонился и, не глядя, начал расшнуровывать ботинки. Он аккуратно вытащил ногу, поставил обувь ровно у стены и повторил то же со второй. Только после этого он выпрямился и, держа сумку в руке, подошёл к тумбе у кровати. Сумка легла на полированную поверхность. Следом он начал снимать с плеч пальто, чтобы после перекинуть его через подлокотник стоящего у окна кресла, расправив складки. — Кровать одна, — сказал он, наконец поворачиваясь к Хонджуну, который так и стоял у порога, прислонившись плечом к косяку. — Я изначально думал, что буду снимать номер один. Ким уже стянул кеды, не удосужившись развязать шнурки, просто наступив на пятку одного носком другого. Обувь осталась валяться у порога вперемешку. Рюкзак он скинул тут же, прислонив к стене. — Это странно слышать после того, как мы два раза перепихнулись, — бросил он, проходя внутрь. Взгляд его скользнул по кровати, по столу, задержался на двери в углу. Он подошёл к ней, толкнул, заглядывая внутрь. Туалет и ванная в одном помещении для такого крошечного номера это было почти шикарно. — Могу взять второй номер здесь, если будет свободный. Хонджун застыл, глядя на него недоумевающим взглядом. Не так он представлял эту поездку. Он ожидал, что Сонхва, оставшись с ним наедине, начнёт приставать, лезть с объятиями, цепляться, как делал это последние недели. Он ожидал привычного напора, от которого можно было отбиваться. Они приехали в его чёртов Чинджу, и он вдруг решил, что теперь должен соблюдать дистанцию? С чего вдруг такие перемены? — Что с тобой? — спросил он хмуро, и в его голосе прорезалось неприкрытое раздражение. — В каком смысле? — В прямом. Ты сначала в любви признаёшься, в штаны лезешь, спать со мной ложишься, а теперь вдруг тормознул. Мы с тобой на одном диване в мастерской умудрились уместиться, а тут целая кровать. Что за перепады настроения? — он подошёл к нему вплотную. Хонджун, задрав голову, заглянул ему в лицо снизу вверх, еле сдерживаясь, чтобы не сорваться на злость. Сонхва молчал. Его лицо, освещённое тусклым светом бра, оставалось неподвижным, только в глубине глаз что-то тёплое заискрилось. Ким отступил первым. Он резко развернулся, сдёрнул с плеч куртку и небрежно бросил её на спинку того же кресла, где уже висело пальто. Он остался в одной чёрной футболке с коротким рукавом, и его руки, от плеч до локтей, обнажились. Татуировка чётко выделилась на бледной коже. — Ты так долго распинался в чувствах, — голос его звучал язвительно, но где-то в глубине проскальзывала нехарактерная неуверенность. — А теперь, когда у тебя выдался шанс спать в одной кровати, на лице даже радости не вижу. Я, знаешь ли, начинаю сомневаться в искренности твоих слов. За нос меня водишь? — Я прекрасно знаю, что мои чувства односторонние, — сказал он. — И я всё ещё уважаю твои личные границы. Сонхва сказал это и тут же мысленно усмехнулся. Он никогда не использовал манипуляции на тех, кто был ему близок. Это было ниже его, не по этическим соображениям даже, а по какой-то внутренней брезгливости. Играть на чувствах, давить на жалость, использовать слабости — всё это было инструментарием для других людей. Но Хонджун сам был комком противоречий, и обычные методы с ним не работали. Он хотел надавить на жалость. Сыграть на том, что он вдруг отстраняется, уважая его личное пространство. Сделать вид, что ему не по себе, что он смирился с односторонностью своих чувств. Посмотреть, как он отреагирует. — Уважаешь мои личные границы, — повторил он, растягивая слова. — Я никогда не уважал твои. Так что не надо тут разыгрывать из себя добренького. — Он сделал шаг назад, разворачиваясь к креслу, где висела его куртка. Пальцы прошлись по карманам, нашаривая пачку сигарет. — Я требовал, чтобы ты делал то, что я хочу, и плевал на то, что тебе может быть некомфортно. Он вытащил пачку, почти пустую, и зажигалку. Повертел их в руках, не глядя на Сонхва. — Тебе же не обязательно быть паинькой со мной. Я же не был, — он сдавил пачку в пальцах, распрямил смятую картонку. — Я выйду. Пак стоял, прислонившись к тумбочке, и смотрел, как тот пересекает комнату. Как он выходит в коридор, не закрывая за собой дверь до конца. Он перегнул? Хотел спровоцировать, вытянуть реакцию и получил. Но не ту, на которую рассчитывал. Хонджун спускался по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Ноги несли его быстрее, чем он успевал соображать. Он вылетел на холодный воздух, и ночь ударила в лицо, пахнущая рекой и увядшими листьями. Он сделал несколько шагов в сторону от входа, остановился у стены здания, привалился плечом к шершавой штукатурке. Губы сжались, захватывая фильтр, и он вытянул сигарету из пачки, зажав в зубах. Зажигалка чиркнула с третьего раза. Вот же сволочь. Сидит там, в своем номере, и говорит про уважение к границам. Словно не он сам лез целоваться. Словно не он прижимался к нему на диване, где даже нормально не развернуться, утыкался носом в спину, обнимал, когда тот спал. Лучше бы он напирал и лез с объятиями, приставал, как делал это обычно. Лучше бы делал что угодно, лишь бы не сидел как бревно. Ким зло выдохнул дым в ночное небо. Какие, блять, границы? Между ними никогда не было никаких границ. С первой встречи, когда Хонджун влез в его голову насильно. Да и Сонхва по самые яйца влез ему в голову и упорно не хотел вылезать. Мало ему было всей этой возни с расследованием, мало было того, что он ввязался в это дерьмо по собственной воле, теперь ещё и это. Он затянулся снова, и дым на этот раз пошёл не в то горло, он закашлялся надрывно, согнулся пополам, уперев свободную руку в колено. Он бессознательно потёр переносицу. И зачем он вообще поехал? Зачем сел в машину, когда мог остаться в мастерской, зарыться в бумаги и сделать вид, что ему плевать? Зачем? Чтобы выслушивать эту хуйню? Чтобы чувствовать себя виноватым? С каких это пор ему вообще стало совестно? Он никогда не испытывал этого дерьмового чувства. Ну, или почти никогда. А теперь этот долбаный врач заставляет его чувствовать себя мудаком только потому, что он не отвечает на его чувства? Да почему он вообще должен отвечать? Хонджун раздавил сигарету о стену, не глядя, и отбросил окурок в урну. Они же не договаривались ни о чём. Просто секс. Просто способ сбросить напряжение. Сонхва был удобным. С ним было легко в том смысле, что он не требовал любви, комплиментов и слащавости. Но в последние недели что-то изменилось. Сонхва стал другим, более… настойчивым? Он начал касаться просто так, без повода. И Хонджун не знал, как на это реагировать. Как послать нахуй человека, который просто купил тебе кофе и не требует ничего взамен? Ему нравился секс с ним, это было глупо отрицать. Даже когда они только начинали, когда он был сверху, — ему нравилось. А в прошлый раз, когда он сам оказался снизу… Ему тоже понравилось. Это тоже бесило. Если ему нравится с ним и так, и эдак, то что это значит? Что он, блять, влюбился? Он оттолкнулся от стены, сделал несколько шагов вперёд, к краю тротуара, и остановился. Он не знал, влюблён ли он. Может быть, ему просто нравится секс. Может быть, всё, что он чувствует, — это банальное физическое влечение, подкреплённое адреналином. Может быть, завтра, когда всё закончится, он проснётся и поймёт, что Сонхва был просто… мимолётной интрижкой. Но почему тогда внутри так паршиво? Еще эти последние слова перед уходом из номера. Что это, блять, было? Упрек? Он что, пытался заставить его чувствовать себя виноватым? Намекал, что это он виноват в том, что у него появились к нему чувства? Что это он, своим поведением, спровоцировал этого долбанутого психотерапевта на любовь? Он не просил его влюбляться. Он не просил заботиться о нём, не просил быть нежным. Будто Хонджун сам виноват в том, что не может дать ему того, чего он хочет. Будто это он должен сейчас стоять перед ним на коленях и просить прощения за то, что он такой неспособный на нормальные человеческие чувства. Сколько раз он говорил ему, что не будет его любить? Сто? Двести? На каждой встрече, при каждом удобном случае. И теперь, блять, сидит там, в номере, и смотрит на него своими большими глазами, и ждёт чего? Чтобы он вдруг прозрел и признался? Да ни за что. Он шёл обратно в отель, и каждый шаг отдавался злостью. Он предвкушал, как ворвётся в номер, как возьмет за воротник, припечатает к стене и выскажет всё, что о нём думает. Или придушит. Хотя душить было бесполезно. Сонхва оказался тем ещё извращенцем. Он влетел в коридор второго этажа, прошагал до нужной двери. Ким толкнул дверь и шагнул внутрь. Свет в номере был приглушён, горел только ночник на прикроватной тумбе, разливая тёплый янтарный полумрак. За окном сгустилась ночь, и шторы были задёрнуты не до конца, оставляя узкую полоску тёмного стекла. Пак успел принять душ, на нём был белый махровый халат, который, судя по всему, отель любезно предоставил в пользование. Он лежал на боку, прижимаясь щекой к кроватной подушке, повернувшись спиной к двери, и лениво листал что-то в телефоне. Вся злость в груди разом улетучилась. Он закрыл за собой дверь, щеколда встала на место с едва слышным щелчком. Пол под ногами не скрипел, но Сонхва, должно быть, почувствовал его присутствие по тяжести взгляда, направленного в спину. Кровать мягко прогнулась под его весом, когда он поставил одно колено на край, а потом и второе. Психотерапевт даже не пошевелился, продолжая смотреть в экран, только его пальцы чуть замерли на стекле. Ким навис над ним всей тяжестью своего негодования, опираясь на вытянутую руку, которая легла на одеяло рядом с чужой грудью. Вторая рука легла на кровать с другой стороны, заключая его в ловушку из рук. — Знаешь, я сейчас искренне хочу порвать тебя на кусочки и раскидать по мешкам. Пак выключил телефон, но не поднял взгляда на него, так и продолжал смотреть куда-то в стену перед собой, на тени, которые отбрасывали шторы. — Каюсь, — сказал он тихо. — Я надавил на жалость намеренно. — Я заметил, — он наклонился ещё ниже, касаясь губами уха. Тот вздрогнул, и это движение заставило Хонджуна усмехнуться. — Хватит мне ебать мозги. Ты и так в курсе, что я не способен на ответные чувства. — Он опустился на локоть, прижимаясь грудью к чужому плечу, и его рука, до этого лежавшая на одеяле, скользнула, нащупывая пояс халата. Он ухватился за его край и лениво потянул в сторону. — Секса мало? Губы всё ещё касались чувствительной кожи уха, и от этого по позвоночнику разбегались мурашки. Пак чуть повернул голову. — Может, и мало, но я не жалуюсь. Ким потянул за конец пояса сильнее, и узел развязался. Полы халата разошлись, открывая смуглую кожу груди. Свет от ночника скользнул по рельефу впадины под ключицей. — У нас не было уговора, — сказал Хонджун, глядя на то, как расширяется чужая грудь от дыхания, — что я обязан делиться своими чувствами. Психотерапевт медленно перевернулся на спину. Халат сполз с плеч, и он не попытался даже его запахнуть, просто лег, глядя на него снизу вверх. — Мне и так прекрасно известно, что ты чувствуешь. — Раз ты такой умный, — он раздвинул полы халата шире. Ладонь скользнула на обнажённый бок и поднялась вверх, к груди, — то нахуя мое терпение испытываешь? — Я просто нащупываю подтверждение. Это не значит, что я притворяюсь влюблённым, чтобы водить тебя за нос, — сказал он тихо. — Твои действия противоречат твоим словам. — Я же сказал, что не дам тебе ответа, — он нахмурился, отпустив руку на его бедро. — Я и не жду, — повернувшись на бок, он согнул ногу в колене, подтягивая бедро выше, прикрывая пах. — Тогда не понимаю, что это за ебань была с давкой на жалость, — выдохнул Ким, отстраняясь. Он резко поднялся с кровати, и пружины обиженно скрипнули, разгибаясь. — Ты куда? — Пак приподнялся на локте, провожая его взглядом. Тот уже шагал к выходу. — Подальше от тебя. Но вместо того, чтобы выйти в коридор, он наклонился и подхватил свой рюкзак, стоявший у двери. Потом развернулся, прошёл к единственному свободному стулу, схватил его за спинку и, не церемонясь, притащил обратно, поставив у кровати. Хонджун тяжело опустился на него, откидываясь на спинку. Рюкзак он разложил у себя на коленях, расстегнул молнию и запустил внутрь руку. Сонхва опешил, наблюдая за этими действиями. Его брови медленно поползли вверх, когда тот вытащил из рюкзака плотный блокнот формата А4 с замятой обложкой и торчащим из него карандашом. Следом появился небольшой пенал, который Ким бросил на колени, а сам принялся листать блокнот, перебирая страницы, пока не нашёл чистый лист. — Ты собираешься… рисовать? — он выдохнул почти беззвучно и опустился обратно на подушку. Пак уперся щекой в мягкую наволочку, глядя на него. — Либо ты просто лежишь и не дергаешься, либо я иду спать в твою машину, — буркнул Хонджун, не глядя на него. Он уже достал из пенала несколько карандашей разной мягкости, с заточенными грифелями. — Выбирай. — Я уж думал, ты хотел… — Переспать? — он наконец поднял взгляд. — Настроение пропало, когда ты решил надавить на жалость. — Ты серьёзно собрался меня рисовать? — Что не так? — он перевёл взгляд на блокнот. — Я же говорил уже, что хочу зарисовать тебя голым. Сонхва за весь день впервые искренне усмехнулся. Уголки губ приподнялись, в глазах заплясали смешинки. Хонджун, услышав этот тихий смех, навострил уши. Он поднял взгляд от блокнота и уставился на него с подозрением. — Что смешного я сказал? — Я уж точно не ожидал, что ты будешь рисовать меня в отеле. Особенно после того, как я пытался манипулировать тобой, а ты ушел, разозлившись. Ким фыркнул, возвращая взгляд к блокноту. Он поднёс карандаш к бумаге и сделал первый невесомый штрих, намечая линию. Психотерапевт лежал на боку, подложив щёку на сгиб локтя, и смотрел, как тот рисует. Как его пальцы, ещё минуту назад сжимавшие его тело, теперь легко скользят по бумаге, оставляя на ней тени и линии. Как брови его сосредоточенно сдвинуты к переносице, как он чуть наклоняет голову, меняя угол обзора. В комнате было тихо. Только карандаш иногда тихо шуршал по бумаге, да где-то за окном изредка проезжала машина. Сонхва не мог отвести взгляд. Наверное, это самый интимный момент, который у него был. Быть объектом чужого внимания, чужого взгляда, который изучает каждую линию, каждую тень. В этом было что-то более сексуальное, чем сам секс. — Можешь закрыть глаза, если хочешь, — сказал Хонджун, не отрывая взгляда от бумаги. — Или смотреть в потолок. Мне не нужно, чтобы ты на меня пялился. — Ты часто рисуешь людей? — спросил он, не двигаясь. — Достаточно. — С натуры? — С натуры самый лучший вариант. Фотографии не передают ни тени, ни объёма. Сонхва лежал неподвижно, позволяя себя рассматривать, позволяя тому водить карандашом по бумаге, фиксируя линии его тела. — Я не хотел тебя разозлить, — сказал он вдруг. — Тем, что сказал про односторонние чувства. — Делай что хочешь, я всё равно не поведусь, — сказал он, и карандаш его чиркнул чуть сильнее, чем нужно. Наверное, он никогда не сможет до конца понять Хонджуна. Но, может быть, ему и не нужно было его понимать до конца. Может быть, достаточно было просто быть рядом. — Что случилось с твоими родителями? — спросил Пак. — Ничего особенного, — он даже не поднял глаза, продолжая штриховать, накладывая тени на бумаге. — Я и сам до конца не понял, что между нами произошло. — Ты говорил, что они уехали. — Ну да. В какой-то момент просто собрали вещи и уехали, а я пришёл с учебы в пустой дом. Они оставили записку, что вернутся через несколько дней. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Они не вернулись. Сонхва молчал, не перебивая. — Через неделю позвонила тётя, сказала, что родители уехали за границу, что у них там работа. — Он пожал плечом. — Наверное, я был нежеланным ребёнком, вот они и решили избавиться от меня по-тихому. — Тетя, что переводила деньги? — Ага, но и она была не самой хорошей. Особо меня не навещала, только деньги переводила. На квартиру, на еду, на какие-то потребности. Иногда на день рождения присылала. — Он сделал паузу, обводя контур груди. — А потом и это прекратилось. Просто перестала слать деньги даже на день рождения. Я тогда понял, что остался сам на себе. — Сколько тебе было лет? — Семнадцать, наверное. Я уже не помню точно. — И как ты жил? Ребёнок, один, без денег… — В жизни надо уметь вертеться, — сказал он спокойно. — Если кошелёк исхудал, то любая работа, где честно платят, покажется подарком судьбы. Я устроился в доставку в один ресторан. Вечером развозил еду, иногда помогал на кухне. Денег хватало на еду и жилье. — Он помолчал, и уголок его губ дёрнулся в лёгкой усмешке. — А ещё я продавал свои рисунки. Денег было немного, но на краски и карандаши хватало. Толку жалеть? — Хонджун снова поднял на него взгляд. — Я сделал то, что должен был сделать. Выжил и теперь живу так, как хочу. Сонхва слушал, и внутри него разрасталась ярость на каких-то незнакомых людей, которые могли оставить ребёнка одного. На весь этот несправедливый мир, который оказался слишком жесток к мальчишке с карандашами в руках. Может быть, если бы Хонджуну дарили опеку и любовь, то он бы не совершил то убийство. — Ты поэтому так отчаянно цепляешься за свою независимость? — Не начинай, — сказал он с предупреждением. — Я не пациент в твоём кабинете. И не надо сейчас лезть ко мне в голову. — Ты никогда не думал о том, чтобы проконсультироваться с психотерапевтом? Я говорю не о твоей криминальной стороне, а о том, что было до. О твоём детстве, родителях, которые бросили тебя. — Мне вполне достаточно того, что я занимаюсь сексом с психотерапевтом, — сказал он язвительно. — Это уже почти терапия. И, кстати, бесплатно. — А если серьёзно подумать? — Если прям подумать, то я скептически отношусь ко всему этому. Я привык разбираться со своей головой сам. Да, не всегда получается быстро, иногда какие-то вещи застревают, гниют внутри, приходится их выковыривать. Но через какое-то время они всё равно раскладываются по полочкам. Психотерапевт — это всего лишь единоразовая помощь. Человек, который разжует тебе твои проблемки, разложит всё по полочкам, покажет, где что лежит. Но потом ты остаёшься один с этим знанием, без возможности привести в порядок голову. Ты не можешь постоянно полагаться на чужую помощь. — Прозвучит забавно, — Сонхва смотрел на него, и на его лице медленно расцветала мягкая улыбка, — но я придерживаюсь такого же мнения. Но лучше такого, наверное, не говорить пациентам. Я действительно считаю, что терапия — это инструмент. И как любой инструмент, он подходит не всем и не для всего. Полагаться только на него, ждать, что кто-то придёт и решит все твои проблемы за тебя — это путь в никуда. Иногда человеку нужно просто время, чтобы переварить случившееся. Иногда поддержка близких, смена обстановки. А иногда просто выговориться кому-то, кто не будет осуждать. — Вот поэтому ты и не будешь моим психотерапевтом, — сказал он, снова беря в руки карандаш. — Слишком много говоришь. — А должен молчать? — Должен лежать неподвижно и не мешать мне рисовать. Сонхва лежал неподвижно ровно до тех пор, пока не понял, что тишина затянулась. Он пошевелился, чуть сгибая ногу в колене, и ткань простыни под ним мягко смялась. Он лениво потерся коленом о шероховатую поверхность, и халат, и без того сползший с плеча, съехал ещё ниже, обнажая плечи и спину. — Я польщен, что кто-то вообще хочет меня рисовать. — Сволочь ты. Сам же прекрасно знаешь, что красивый, — он бросил на него быстрый, колючий взгляд из-под опущенных ресниц. — Таких, как ты, с руками и ногами отрывают для натуры. — Возможно, — Пак чуть приподнял голову от подушки, его глаза в полумраке комнаты казались двумя бездонными колодцами. — Приятнее знать, что именно ты находишь меня красивым. Остальные меня не интересуют. Ким уставился на него, пытаясь передать рисунку этот взгляд — тяжёлый, пристальный, каким смотрит хищная птица. — Остальные, значит, не интересуют? — переспросил он с плохо скрываемым сарказмом. — А ты приглядись получше. На тебя в клинике, кажется, все поголовно западают, начиная медсестрами и заканчивая мужской половиной. И пациенты твои, небось, тоже сохнут. — Ко мне либо боятся подойти, — сказал он задумчиво, — либо пристают. Но никто никогда не интересовал меня в романтическом плане. — Тогда за каким хером, — спросил он, искренне любопытствуя, — я тебе понравился? Сонхва смотрел, как его пальцы, такие живые и выразительные сейчас, выводят линии его собственного тела. Это завораживало, словно Хонджун не просто копировал реальность, а создавал новую, свою, в которой Сонхва был не просто объектом, а частью его мира. — Я первое время тебя искренне ненавидел. — Серьёзно? А я думал, я тебе с первой встречи приглянулся, — он поднял бровь, не прерывая рисования. Сарказм так и лился из него. — Ты был ужасно невыносимым. Наглый, грубый, бесцеремонный. У меня не было никакого иммунитета против твоего… напора. Я ненавидел твою манеру говорить, твою ухмылку, твои едкие высказывания. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Но неожиданно меня зацепила твоя стервозность. А если без шуток, то я даже сам не знаю, что конкретно сподвигло меня на чувства. Но после того, как я увидел твой первый рисунок, где ты нарисовал меня исподтишка… Я кажется, поменял к тебе отношение. — Всего лишь из-за какого-то кусочка бумаги. — Меня никогда не рисовали, — сказал он мечтательно. — Никто никогда не смотрел на меня так, как смотришь ты, водя карандашом по бумаге. — То есть я тебя, получается, охмурил своими навыками? Кто бы мог подумать, что ты такая чувствительная натура. — Я не чувствительный, — возразил он спокойно. — Я тогда впервые почувствовал себя увиденным немного с другой точки зрения. — Тебя слушают твои пациенты и коллеги. Ты всё время в центре чужого внимания. — В профессиональном смысле — да, — Сонхва чуть повернул голову. — Но никто никогда не смотрел на меня как на объект искусства. — Красивых людей на свете, знаешь ли, не так много, — начал он, снова приводя карандаш в движение. — А тут ты свалился с неба такой придурковатый, но с хорошим личиком. Пропорции у тебя идеальные, череп, скулы, нос. — Он усмехнулся как-то по-особенному, вдаваясь в детали, которые обычный человек побрезговал бы озвучивать. — Я готов поспорить, что у тебя внутри всё тоже красивое. Органы, кости, всё, что у тебя под кожей. Пак, уже привыкший к тому, что тот в своих рассуждениях о красоте иногда склонен пугать, лишь мягко покачал головой. — Органы у меня такие же, как у всех. Ничего необычного. — Ничего ты не смыслишь в искусстве. Если человек прекрасен снаружи, то это сочетаемо со всем. Даже с дерьмом. Поэтому, каким бы ты ни был засранцем, твоё лицо всё это перекрывает. Пак уткнулся щекой в собственную ладонь, согнув руку в локте. Его длинные пальцы легли на подушку, придавая позе небрежное изящество. — Если я сейчас скажу в деталях, что ты тоже красивый, ты меня пошлёшь? — Попробуй, — Хонджун, как раз в этот момент вырисовывающий изгиб его пухлых губ, лишь усмехнулся уголком рта. — Но ни единому твоему слову я, разумеется, не поверю. — А зря, — мягко возразил он. — Ты тоже симпатичен. Редко встретишь людей с такой острой внешностью. — В каком смысле — острой? — он поднял бровь, и Сонхва заметил, как напряглась его шея. Он попал в точку, и тот не любил, когда его рассматривали слишком внимательно. — У тебя чуть вздёрнутый острый нос, — начал перечислять Пак, не отводя взгляда. — Длинные ресницы, которые отбрасывают тень на щеки. И прямой взгляд, который, кажется, может разрезать человека пополам. Карандаш его на мгновение замер, а потом продолжил скользить по бумаге с новой, чуть более нервной силой. Он не поднял глаз, но Сонхва видел, как на его лице, освещённом тусклым светом ночника, медленно проступает неловкость или просто желание огрызнуться. — Банальщина. Мог бы и пооригинальнее комплименты подбирать. — Хорошо, — он притворно задумался, чуть склоняя голову к плечу. Его взгляд скользнул по фигуре Хонджуна, сидящего на стуле в неудобной позе. — Ты невысокий, даже ниже меня. — Ты сейчас специально бесишь меня? — карандаш, выводивший тень под ключицей, дёрнулся, оставляя на бумаге неаккуратную чёрточку. — Решил проехаться по моему росту? — Ни в коем случае, — он покачал головой с самым невинным выражением лица. — Я констатирую факт. Несмотря на то, что ты компактный, ты очень выносливый и сильный. — Ты сейчас опять сказал про мой рост, назвав меня компактным. — Но ты же действительно хорошо сложен для своего роста. У тебя к тому же широкая грудь, — он кивнул на его футболку, под которой угадывались очертания мышц. Взгляд, только что горевший гневом, вдруг стал растерянным. Он машинально опустил глаза на собственную грудь, будто видел её впервые. — Когда ты успел мои сиськи рассмотреть? — Трудно не заметить, когда ты снимаешь верх. Но даже под одеждой заметны очертания твоей груди. — Ладно, допустим, я не совсем урод, — Хонджун, смирившись с его честностью, огрызнулся, отводя взгляд куда-то в сторону, на штору, которая чуть колыхалась от сквозняка. — Но на меня, в отличие от тебя, никто не вешается. И слава богу. — Достаточно того, что я вешаюсь на тебя, — прищурившись, сказал Сонхва. — Другие не нужны. Ким, закончивший последний штрих, приподнял бровь, окидывая его подозрительным взглядом. — Ты че, меня забронировал, что ли? — А ты, получается, нет? — хмыкнул Пак, не отводя взгляда. — Вспомни, как ты злился, когда я обнимался с другом у клиники. Хонджун, решивший никак не комментировать это, поджал губы и молча принялся складывать карандаши в пенал. Сонхва, заметив, что тот решил промолчать, слегка приподнялся на кровати. Полы халата разъехались, открывая грудь, но он не обратил на это внимания, только натянул ткань обратно на плечи. — Закончил? — Да, — сказал он недовольно, вставая со стула. Он всё ещё держал блокнот в руках, глядя на результат своей работы. Его свободная ладонь провела по собственным волосам, взъерошивая их ещё больше. — Покажи, — он протянул руку, и его пальцы нетерпеливо шевельнулись в воздухе. Ким, не глядя, сунул блокнот ему, сам же отошёл к рюкзаку, стоящему на полу, и опустился на корточки, засовывая пенал обратно. Потом, не поднимаясь, начал разминать затёкшую шею, массируя пальцами напряжённые мышцы у основания черепа. А Сонхва, устроившись на кровати, поджав под себя ногу, смотрел на рисунок. На бумаге кремового оттенка оживал он сам. Полуобнажённый, лежащий на боку на смятой простыне. Тени от ночника мягко ложились на его тело, подчёркивая линию ключиц, изгиб талии, расслабленную позу. Хонджун нарисовал его без какого-либо намёка на пошлость. В этом рисунке не было ничего вызывающего, ничего откровенного. Только античная красота, как у статуи, которую скульптор высекал годами, любуясь каждой линией. Он любовался, затаив дыхание. Ким вложил в этот рисунок что-то своё, то, как он видел его. Совершенным, сексуальным в своей естественности, достойным того, чтобы его рисовали неспешно. Хонджун изобразил его не как объект вожделения, а как самое настоящее произведение искусства. — Мне очень нравится, — сказал он благоговейно. Он поднял взгляд на Кима, который всё ещё возился с рюкзаком, делая вид, что его не интересует реакция. — Правда… Ты невероятно талантлив. Хонджун, возившийся с рюкзаком и демонстративно не поднимавший глаз, наконец не выдержал. Он резко застегнул молнию, отодвинул рюкзак ногой в сторону и, так и не глядя на Сонхва, бросил: — Я пойду помоюсь, — он развернулся и зашагал в сторону ванной, скрываясь за дверью. Пак смотрел ему вслед из-за края блокнота, который всё ещё держал в руках. На его губах расцветала понимающая улыбка. Тот не умел принимать комплименты. Он опустил взгляд обратно на рисунок. Его пальцы провели по краю бумаги, ни разу не коснувшись карандашных линий. Боясь смазать пойманную на листе красоту. Сердце замерло, а потом забилось где-то в горле. Не влюбиться в человека, который видит тебя таким, было невозможно. Из ванной донёсся звук льющейся воды. Шум воды, монотонный и успокаивающий, вернул его в реальность. Он вспомнил, что у него есть свои рабочие обязательства и дела, от которых он не имел права отлынивать. Сонхва вздохнул и аккуратно закрыл блокнот, положил его на тумбочку, рядом с телефоном, и потянулся к своей сумке. Пальцы нащупали твёрдые края ежедневника, футляр с очками и ручку. Он извлёк очки в тонкой металлической оправе. Он надевал их редко, только для длительной работы или для чтения, предпочитая линзы, но сейчас, в полумраке отельного номера, они пришлись как нельзя кстати. Пак поправил подушку, подбил её повыше, прислонился спиной к изголовью кровати и, наконец, запахнул на себе полы халата, прикрывая обнажённую грудь. Согнув ноги в коленях, он положил ежедневник на бедро, открыл на чистой странице и взял ручку. Он обещал написать методичку для новых психотерапевтов реабилитационного центра. Написать инструкции для людей, которые будут работать в месте, где лечат пациентов экспериментальными препаратами. Где лаборатория производит наркотики. Где каждый пациент — потенциальная жертва. Он должен был играть роль до конца. Он писал быстро, почти не задумываясь, пальцы скользили по бумаге, оставляя за собой ровные строчки аккуратного почерка. Термины, схемы, методики — всё это вытекало из него, как вода из переполненного сосуда. Из ванной всё ещё доносился шум, Хонджун, кажется, решил основательно промыть кости или просто прятался от неловкости. Сонхва невольно улыбнулся, представив его там, под струями воды, хмурого. Ванная дышала паром. Ким вышел оттуда, закутанный в такой же белый махровый халат. Пак не поднял глаз, всё так же сидел, уткнувшись в ежедневник, и ручка его мерно скользила по бумаге, выводя строку за строкой. Работу нужно было закончить. Ему не хотелось отрываться от работы, но краем глаза он видел, как тот бесцельно бродит по комнате. Сначала подошёл к рюкзаку, что-то там переложил. Потом к окну, отдёрнул край шторы, глянул на тёмную улицу. Прошёл к креслу, где висела его куртка, провёл пальцами по карманам, будто проверяя, не забыл ли чего. Он маялся. Он чувствовал его присутствие каждой клеткой, слышал каждый шаг, каждое движение, но заставлял себя не отвлекаться. Он разогнул ноги, вытянув их вдоль кровати, и продолжил писать, держа тетрадь на весу. Чужие колени упёрлись в кровать по обе стороны его собственных икр. Он почувствовал, как край кровати прогнулся под чужим весом, как ткань халата Хонджуна коснулась его ног. Тот оседлал его ноги, не касаясь, просто навис сверху. — В чём дело? — он опустил ежедневник ровно настолько, чтобы выглянуть из-за верхнего края. Ким пожал плечом, всем своим видом изображая крайнюю степень безразличия. — Ты приехал в свой город, а в итоге лежишь и занимаешься какими-то делами. — Мне нужно сделать кое-что по работе, — объяснил Сонхва, возвращая взгляд к ежедневнику. — А-а, — протянул он. — Ну, раз по работе, то конечно, делай. Он наклонился ниже, и теперь его лицо оказалось на уровне пояса психотерапевта, и с такого ракурса он смотрел снизу вверх, но взгляд его нахальный ни капли не терял своей наглости. — Ты решил подоставать меня? — Мне кажется, — Хонджун чуть склонил голову к плечу, — тебе, наоборот, нравится, когда я к тебе пристаю. — Сейчас я немного занят, — он снова уткнулся в ежедневник, делая вид, что продолжает писать. Но ручка в его пальцах застыла, не выводя ни единой строчки. — Я и не мешаю. Его ладонь скользнула вперёд, легла на бедро поверх мягкой ткани халата, у самого края, туда, где полы расходились, обнажая полоску голой кожи. Пальцы, всё ещё влажные после душа, просунулись под ткань, двигаясь выше, к внутренней стороне бедра. Сонхва отдёрнул тетрадь и уставился на это действо с плохо скрываемым недоумением. — Что ты делаешь? — А на что похоже? — Хонджун передразнил его интонацию. — На то, что ты лезешь мне под халат, — он нахмурился, придавая лицу строгое выражение. — Зачем? — Скучно, — он дёрнул плечом, и его ладонь, скользнувшая под ткань, распахнула полы. Ткань разошлась ниже пояса, но тот инстинктивно скрестил свои длинные ноги. Его губы растянулись в наглой улыбке. — Я правда занят, — он перехватил тетрадь поудобнее, поправил сползшие на самый кончик носа очки, возвращая их на место. — Я честно не отвлекаю, — его ладони легли на внутренние сгибы чужих коленей. Пальцы сжались, приподнимая, он развёл его ноги в стороны. Ткань халата разошлась окончательно. Поза была до неприличия непристойной. Сонхва не то чтобы стеснялся, но он попытался вернуть внимание к ежедневнику. Строчки, только что выводимые уверенным почерком, теперь прыгали перед глазами, стараясь не обращать внимания на то, как Хонджун устраивается между его раздвинутых ног. Тот лёг на живот, и его подбородок оказался на уровне паха, а потом он уткнулся лицом куда-то во внутреннюю сторону бедра. Тёплое дыхание коснулось кожи, и ручка в его пальцах дёрнулась, оставляя на бумаге никому не нужную линию. — Хонджун — М? — Мне нужно дописать. — Ну и пиши, — промычал тот куда-то в бедро, щекоча губами кожу. Пак ощущал, как нос трётся о его бедро, как губы касаются там, где кожа тоньше всего, где сосуды подходят близко к поверхности. Как его длинные ресницы щекочут плоть, когда он моргает. Он пытался. Честно пытался вернуть внимание к ежедневнику. Читал одну и ту же строчку уже в пятый раз, но слова теряли смысл, превращаясь в бессмысленный набор символов. Губы поцеловали место, где бедро переходило в пах. Смачно, с лёгким прикусыванием. Язык прошелся по тому же месту. — Я не могу так работать, — сказал Сонхва строго. Хонджун хмыкнул, услышав эту жалобу. Он чуть приподнял голову, и его взгляд скользнул вверх по телу, замечая то, что так старательно пытался игнорировать психотерапевт. На губах расцвела самодовольная улыбка. — А это что за реакция? — он приподнялся на локтях, переводя с паха взгляд на скрытое тетрадкой лицо. — Ты же вроде работал. Я думал, ты занят, а у тебя, оказывается, мысли-то витают где-то далеко. — Это физиологическая реакция, — произнёс Пак, и его голос, при всей своей ровной тональности, звучал на октаву ниже обычного. — Она не имеет никакого отношения к моей текущей занятости. Его губы коснулись члена, начиная у самого основания, он повёл ими вверх по всей длине, огибая выступающие вены, скользя по натянутой коже. У головки он задержался на долю секунды, едва касаясь. Ноги Сонхва дрогнули. Мелкая судорога прошлась по мышцам бёдер, и он непроизвольно сжал колени, сдавливая плечи Хонджуна с двух сторон. Ручка в его пальцах судорожно чиркнула по бумаге. Рука Кима легла на бедро, пальцы сжались, фиксируя, не давая дёргаться, вдавливая кожу. Другая ладонь обхватила член у основания, смыкаясь кольцом, чтобы оттянуть кожу, обнажая головку ещё больше. А потом он наклонился и неторопливо провёл языком по самой головке от уздечки вверх, к самому центру. Сонхва выдохнул сдержанно, сквозь зубы. Отчаянно закривилась формулировка в методичке. Хонджун застыл, глядя на это. На то, как член в его руке дёрнулся от одного только прикосновения языка. На то, как Пак пытается сохранять спокойствие, хотя грудь под распахнутым халатом вздымалась чаще обычного, а ручка застыла в руках. Он посмотрел на свои пальцы, обхватывающие член, и усмехнулся про себя. Длинные пальцы не шли ни в какое сравнение с его короткими, но зато сжимались они с отличным знанием дела. Ладонь двинулась вверх, к головке, сжимаясь ровно настолько, чтобы тот снова выдохнул. — Ты, конечно, у нас спец по книжкам и по тому, куда членом тыкать, — его пальцы с новым чёрным лаком, с мелкими шрамами на костяшках погладили головку. — Но я могу показать кое-что другое. Он наклонился, и его губы раскрылись, принимая головку в влажную тесноту. Язык обвёл её по кругу. Он не торопился, погружал глубже, позволяя губам плотно обхватывать. Рука скользнула вверх, обнимая его бедро. Вторая рука продолжала сжимать у основания, контролируя глубину. Ручка, которую Сонхва всё ещё судорожно сжимал, выскользнула из пальцев и покатилась по простыне, упала на пол где-то у кровати. Ежедневник, лишившись опоры, сполз по груди и тяжело шлёпнулся на одеяло рядом. Он смотрел вниз на рыжую макушку между его раздвинутых ног, на эти спутанные пряди, к которым он уже давно хотел прикоснуться. Он закусил нижнюю губу, стараясь сдержать рвущиеся наружу звуки, но дыхание уже сбилось, вырываясь прерывистыми выдохами. Его рука взлетела вверх и запуталась в волосах. Пальцы сжались у корней, перебирая пряди, пропуская их между пальцами, поглаживая кожу головы, позволяя себе эту маленькую запретную роскошь — касаться. Хонджун, почувствовав это, кажется, усмехнулся, насколько это было возможно с набитым ртом. И продолжил, насаживаясь чуть глубже, позволяя члену скользить по нёбу, почти к горлу. Нога Пака дрожала, пальцы на второй ноге поджались, впиваясь в постельное бельё. Дыхание стало с хрипотцой, и он чувствовал, как напряжение собирается где-то внизу живота, как мышцы сводит от усилия. Холод металла кольца на губе скользнул по натянутой коже, и он вздрогнул. Ладонь, лежавшая на виске Хонджуна, содрогнулась, пальцы скользнули вниз, к его щеке, поглаживая выступающую скулу. Тот, не прерываясь, чуть повернул голову, прижимаясь щекой к этой ладони. Его колечко снова коснулось головки, прижимаясь к ней почти невесомо, прежде чем он снова открыл рот и опять погрузился вниз. Пальцы Сонхва скользнули выше, вновь зарываясь в рыжие волосы, сжимая их у корней. Он прикусил щеку изнутри, сдерживая стон, когда тот насадился. Он потянул его за волосы, заставляя поднять голову, отрывая его от себя. Ким неохотно, с влажным чмокающим звуком отстранился. — Если ты продолжишь… — выдохнул он, глядя ему в лицо. — Ну и что? — он усмехнулся, обводя собственные губы языком. И прежде чем психотерапевт успел возразить, он снова наклонился. Не медля, начал доводить дело до конца. Пак выгнулся на кровати, отрывая лопатки от простыни. Его пальцы вцепились в волосы так сильно, что, наверное, сделали больно, но Хонджун даже не дёрнулся, только сжал губы плотнее, продолжая двигаться. Оргазм накрыл внезапно, выбивая из него мягкий низкий стон. Тело выгнулось дугой, бёдра сами подались навстречу, вжимаясь в чужое лицо. Тот сглотнул, продолжая слегка посасывать уже чувствительный член, пока Сонхва не зашипел сквозь зубы от переизбытка ощущений и не похлопал судорожно ладонью его по плечу. Ким отстранился, вытирая губы тыльной стороной ладони, стирая влажный блеск, и его пальцы с чёрным лаком мелькнули перед глазами Сонхва. Он смотрел на разметавшегося на кровати психотерапевта и чувствовал, как внутри разливается удовлетворение. Его грудь тяжело вздымалась под распахнутым халатом, а лицо… Лицо было совершенно потерянным. Очки съехали набок, одна дужка зацепилась за светлую прядь, другая торчала в сторону. — Ну как? — спросил он. — Работа твоя пишется? Пак приподнялся на локтях, он успел сползти с подушки, и теперь его поза выглядела нелепой. Он поправил очки, сдвигая их на место, и только тогда заметил, что дужка запуталась в волосах. Пальцы дрогнули, высвобождая прядь, дыхание всё ещё было рваным. — Ты… зачем проглотил? — в его голосе звучало искреннее недоумение. — Ты девственник со справкой об идеальном здоровье, который по десять раз на дню моет руки. — Он пожал плечом. — Что мне, выплюнуть? — Это негигиенично, — он нахмурился. — У тебя может быть… — Если ты договоришь, — перебил Хонджун, — в следующий раз я откушу тебе член. Чисто из принципа. Пак открыл рот, собираясь возразить, наверняка что-то про правила гигиены, которые нельзя нарушать даже в таких обстоятельствах. Потом сжал губы в тонкую линию, спорить было бесполезно. Вместо этого он смотрел, как тот, опираясь на ладони, приподнимается и нависает над его ногами. Его руки легли на колени психотерапевта, большие пальцы погладили выступающие чашечки, обвели косточки, а потом без лишних церемоний он повернул его ноги в сторону, заставляя тело развернуться. — Переворачивайся. — Зачем? Хонджун фыркнул. Его ладонь легла на талию, пальцы нащупали край уже развязанного пояса халата и, дёрнув за конец, развели полы в стороны окончательно. Ладонь скользнула на обнажённый бок, пальцы сжались, вдавливаясь в кожу. Другой рукой он подхватил Сонхва под бедро, подталкивая. — Затем, что мы не закончили, — сказал он с ленивой усмешкой. — Давай, не тормози. Пак перевернулся на живот, сложил руки перед собой, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Он поморщился, потому что член неприятно ткнулся в ткань одеяла. Он чуть приподнял бедра, пытаясь найти положение удобнее, но кровать была везде одинаковая. Он нахмурился, утыкаясь носом в собственную руку. Мысль пришла внезапно, почти абсурдная в этот момент, но она не давала покоя, мешая полностью отдаться ощущениям. — Я не хотел бы испачкать постельное бельё отеля, — пробормотал он. — Бельё всё равно после нас будут стирать, — бросил он, и его пальцы, лежавшие на обнажённой пояснице, скользнули вниз. Он пристроил колено на кровать у чужого бедра и одной рукой опёрся о поверхность рядом с его плечом, нависая сверху. Он смочил пальцы свободной руки, скользя вниз по ложбинке, целенаправленно надавливая на вход. Сонхва выдохнул в сгиб локтя, чувствуя, как первый палец проникает внутрь, почти не встречая сопротивления. Хонджун двигал им внутри, растягивая, заставляя мышцы расслабляться. Когда второй палец присоединился к первому, мягко раздвигая стенки, Пак позволил себе стащить с себя очки, чтобы положить голову набок, укладывая щеку на сложенные руки. — Смотрю, ты прям кайфуешь. Больше всех получаешь удовольствие, — он согнул пальцы внутри, надавливая, и тот вздрогнул, вжимаясь носом в собственную руку. Ким нахмурился, глядя на то, как легко входят два его пальца. Как мышцы расслабленно принимают их, как Сонхва не сжимается, а наоборот, подаётся назад, навстречу. — А тебе, оказывается, и двух мало? — сказал он язвительно. — Я с тобой так скоро закомплексую из-за своих коротких пальцев. — У тебя нормальные пальцы, — голос прозвучал приглушённо. — Длины достаточно. — Ты серьезно? Лежишь с моими пальцами в заднице и меня же утешаешь? Он лениво добавил третий палец, растягивая плоть. Психотерапевт выдохнул длинно, и Хонджун почувствовал, как внутри всё сжалось, а потом расслабилось. — А ты говоришь, нормальные, — он довольно прищурился, глядя на его затылок. — Тебе же и трех мало. Он шевельнул пальцами внутри, неглубоко, но настойчиво, и Сонхва непроизвольно качнул бёдрами назад. Три пальца входили туже, и по позвоночнику разбегались мурашки, от копчика до самой шеи. Он повернул голову набок, чтобы дышать было легче. Краем глаза он увидел Хонджуна, тот склонился над ним, опираясь на согнутую руку у его плеча. Его лицо было совсем близко, в нескольких сантиметрах от щеки. Глаза прищурены, на губах ехидная улыбка. — Ну как? — спросил он вкрадчиво. — Устраивает качество обслуживания? Или, может, претензии какие? Он сделал пальцами вращательное движение внутри, и тот прикусил губу, чтобы не издать звук, который Хонджун пытался выудить из него. Он смотрел на разомлевшее лицо, на его совиный взгляд, на приоткрытые губы, с которых срывалось дыхание. Он наслаждался не только тем, как тело под ним откликалось, но и тем, каким Сонхва становился в такие моменты. — Перестань меня растягивать, — брови медленно поползли к переносице, собираясь в напряжённую складку. Он перехватил запястье свободной рукой и сжал. Ким довольно улыбнулся. Он не убрал пальцы, наоборот, чуть согнул их, надавливая на чувствительную стенку, и тот вздрогнул, утыкаясь носом обратно в сгиб локтя. — А мне нравится тебя мучить, — сказал он, и его пальцы внутри снова шевельнулись, подтверждая слова. — Нравится смотреть, как ты тут лежишь и молчишь, потому что боишься лишний звук издать. Пальцы выскользнули с явной неохотой, волоча по чувствительным стенкам. Хонджун наблюдал за тем, как напряглись мышцы спины, как лопатки дрогнули едва заметно, когда последняя фаланга покинула его тело. Сонхва не удержался и вздохнул то ли с облегчением от того, что его перестали мучить, то ли с разочарованием. Он выпрямился, нависая над распластанным телом. Пальцы потянулись к поясу собственного халата. Узел развязался легко, и ткань распахнулась, соскользнула с плеч, открывая бледную кожу на груди и руках, острые ключицы. Хонджун стряхнул халат с себя, отбросив его куда-то в сторону. — Поза, конечно, странноватая, — пробормотал он, глядя на него, лежащего на животе, с распахнутым халатом, который давно сполз с плеч, обнажая спину и поясницу. — Но да ладно, не в первой. Он сел чуть ниже чужих ягодиц, широко раздвинув свои бёдра, чтобы было удобнее. Левой рукой он упёрся в кровать у чужого плеча, правой скользнул вниз, направляя себя. Головка коснулась входа, и Хонджун нахмурился, смачивая член прямо на ходу, растирая по головке. — Смазки не хватает, — проворчал он с досадой. — Твоя предусмотрительность с аптекой, конечно, порадовала, но в номер ты не догадался взять нужное. В следующий раз тащи свою аптечку, куда бы мы ни поехали. Он надавил, преодолевая тугое сопротивление. Мышцы Сонхва напряглись на секунду, а потом сдались, впуская его. Ким вошёл до конца, утопая в нём, прижимаясь бедрами к упругим ягодицам. Он согнул одну ногу в колене, упираясь стопой в кровать, и начал двигаться. Медленно вынимая почти полностью и снова погружаясь. Из Сонхва вырвался низкий стон, который он не пытался сдержать. Он больше не прятал лицо в локте, только лежал с прикрытыми глазами и с приоткрытым ртом. Свободная ладонь Хонджуна скользнула вверх по его спине, оглаживая позвонки, сминая ткань халата, который сбился где-то на лопатках. Пальцы надавили на плечо, прижимая к кровати, лишая возможности выгибаться. Он вдруг опустился ниже, прижимаясь грудью к его спине. Губы коснулись уха, обожгли горячим дыханием. — Если я узнаю, что ты где-то с кем-то ещё… ведёшь себя так же, как сейчас со мной. Применяешь все, чему научился с кем-то другим. Он легонько сжал зубы на мочке уха, но слова резали острее ножа. — Я убью либо тебя, — он чуть отстранился, чтобы выдохнуть прямо в ухо, и снова прижался, двигаясь внутри него. — Либо этого человека. Руками удавлю и даже не поморщусь. Не знаю кого, но кто-то из вас точно не доживет остатки своих дней. Мурашки пробежали по телу Сонхва, рассыпаясь от затылка до копчика. Потому что в этих словах, пропитанных ядом и угрозой, он услышал совсем другое. Отчаянную, патологическую ревность, за которой пряталось то, чего Хонджун никогда не скажет прямо. Он шумно выдохнул в ткань простыни, и этот выдох дрогнул, превратившись в сдавленный смешок. — Угрозы у тебя какие-то… двусмысленные, — прошептал он в бельё. — Не зли меня. Буду мучить тебя до самой смерти, если придётся. Пак прикрыл глаза, ловя каждое слово, впитывая каждую интонацию. Где-то в груди, в том месте, которое он считал давно выжженным, затеплился огонёк. Их отношения не были здоровыми. Они были кривыми, перекошенными, пропитанными ядом и кровью, угрозами и насилием. Нормальные люди так не живут. Нормальные психотерапевты не позволяют собой помыкать и не находят удовольствия в том, что их используют. Но Сонхва было всё равно. Потому что этот человек держал его в своих руках и не хотел отпускать. Правая рука Хонджуна, до этого лежавшая на его плече, скользнула вверх. Пальцы с чёрным лаком поползли по шее, ощупывая каждый миллиметр. Они обвели кадык, скользнули по гортани, надавили на мягкую впадину у основания, а потом сомкнулись. Пальцы сжались не сильно, но ощутимо, перекрывая дыхание ровно настолько, чтобы Пак почувствовал, как воздух застревает в лёгких. Хонджун приподнял его голову, заставляя запрокинуть её назад, прижаться затылком к его плечу, щека к щеке. Из его горла вырвался странный, сдавленный выдох, переходящий в удовлетворённое мычание на грани стона. Губы сжались, но сквозь них всё равно пробился тихий звук. И в тот же миг всё его тело сжалось вокруг члена, так сильно, что тот едва не потерял ритм. — Ну ты и извращенец, — выдохнул он ему прямо в ухо, не убирая руки с горла, но чуть ослабляя нажим, позволяя вдохнуть. — Тебе нравится, когда я пытаюсь тебя придушить? — Нравится, — Сонхва не мог повернуть голову, потому что рука держала его за горло, фиксируя в неудобном, но до одури приятном положении. Хонджун уже привык к тому, что тот ему обычно не врёт. Даже когда ложь была бы удобнее и проще. Он был дотошным, честным до невозможности, анализирующим даже собственное возбуждение. Он вдавился носом в висок, вжимаясь лицом в его кожу, пахнущую парфюмом. Его пальцы сместились на горле, поглаживая бьющуюся жилку. — Не боишься, что придушу с концами? — прошептал он едко. — Что ты потом просто не встанешь? — Я уже смирился с самого начала, — сказал он, усмехнувшись и поддаваясь назад бедрами. — С тем, что это расследование может стоить мне жизни. И с тем, что ты… непредсказуемый. — Он замолчал на секунду, переводя дыхание. — Если ты меня придушишь… это будет просто ещё один вариант из тех, что я уже мысленно перебрал. Он слушал этот спокойный, честный голос, ощущая, как под ребрами разрастается что-то огромное и пугающее. Он сдавил пальцы на горле чуть сильнее, не чтобы задушить, а чтобы почувствовать эту тонкую грань, на которой они оба балансировали с самой первой встречи. Грань между жизнью и смертью. Между ненавистью и тем, чему он отказывался давать имя. — Кто вообще допустил тебя до работы с людьми? — прошипел он, заглядывая через чужое плечо в лицо, в эти огромные глаза, которые смотрели на него без страха. — Я слышал, у психотерапевтов крыша едет быстрее, чем у их пациентов, но чтобы настолько… Хонджун фыркнул, но этот звук вышел совсем не язвительным, скорее почти испуганным. Потому что где-то глубоко внутри ворочался страх за этого ненормального, который вот так спокойно, с интересом, рассматривал собственную гибель как один из вариантов развития событий. Сонхва выдохнул сквозь сжатые зубы, когда очередной толчок пришёлся особенно точно. Пальцы на его горле всё ещё сжимались ровно настолько, чтобы пульс под ними бился в бешеном ритме, отдаваясь в ушах. — Для пациентов, — голос прозвучал прерывисто, но в нём всё равно проскальзывали спокойные нотки, — у меня есть профессиональная этика. Я умею разделять работу и личную жизнь. Ты — не мой пациент. — Ты себя хоть слышишь? — он усмехнулся, и его неровное дыхание обожгло чужую щеку. — Лежишь тут расквашенный, будто я тебе комплименты раздаю, а не обещаю убить к ебеням. — Твои угрозы, — психотерапевт усмехнулся, закрывая глаза, — действуют на меня лучше комплиментов. Он сжал пальцы на горле чуть сильнее, и Сонхва сдавленно, почти беззвучно выдохнул. Его тело при этом выгнулось навстречу, бедра сами подались назад, вжимаясь в пах. И Хонджун почувствовал, как внутренние мышцы сжались вокруг него. — Крыша у тебя подтекает, Пак, — сказал он на выдохе, и его пальцы на горле дрогнули, ослабевая, потому что он боялся, что если продолжит, то просто вырубит его. — С твоей профнепригодностью в клинике работать нельзя. Ты там пациентов своими фантазиями и фетишами распугаешь. — Мои фантазии и фетиши, — он сглотнул, и его кадык дёрнулся под чужой ладонью, — не касаются моих пациентов. — Ну конечно, только я один такой счастливчик, кому достался психотерапевт-извращенец, который тащится, когда его душат. — Не только когда душат, — поправил Сонхва. Он двигался внутри него, чувствуя, как напряжение собирается где-то внизу живота, как мышцы сводит от усилия, желая продлить момент, не дать ему закончиться слишком быстро. Но тело брало своё, и ритм сбивался, становясь отрывистее. — Только… Давай не внутрь меня, пожалуйста, — голос прозвучал вдруг серьезно, несмотря на сбитое дыхание. — А куда мне, блять? — прошипел он раздражённо. — На простыни? Если я кончу на твою спину, всё равно на кровать попадёт. Какая, к черту разница? — Лучше на спину, — Сонхва замотал головой, вжимаясь лицом в простыню. — Да пошёл ты со своими простынями… — он наклонился ниже, вжимаясь лицом в его шею, и его губы прижались к бьющейся жилке. Он целовал, покусывал, и его бёдра двигались всё быстрее, теряя всякий ритм. Пак чувствовал, как внутри него всё сжимается, как рука Хонджуна, упирающаяся в кровать, дрожит мелкой дрожью. Как его пальцы на горле сжимаются и разжимаются в такт толчкам, как дыхание становится рваным, как стон, рвущийся из чужой груди, вибрирует прямо у его уха. Брови Хонджуна свелись к переносице, он вжался в него всем телом, уткнулся носом в плечо, и его пальцы на горле разжались, позволяя наконец сделать глубокий вдох. Он кончил внутрь, вопреки всем просьбам, и Сонхва вздрогнул, чувствуя, как тепло разливается внутри. Ким тяжело навалился на его спину, не в силах удержать собственное тело на вытянутых руках. Грудь прижалась к чужим лопаткам, и он чувствовал неровное дыхание под собой. — С меня сейчас пот в три ручья сошёл, — просипел он куда-то в чужую кожу. — Ты убьёшь меня когда-нибудь. Пак лежал неподвижно, только грудь его тяжело вздымалась. Он чуть повернул голову, насколько позволяло положение, и на его лице застыло легкое недовольство. — Я же просил… на спину. Хонджун приподнялся на руках, опираясь ладонями по обе стороны от его плеч. Его лицо, раскрасневшееся и влажное, нависло над затылком, и он усмехнулся. — На раз-два-три я выхожу из тебя, а ты, — он сделал паузу, усмехаясь уголком губ, — зажимаешь свои булки и делаешь что хочешь. Хочешь, беги в душ, хочешь, лежи и наслаждайся. С этими словами он лениво начал выходить. Движение было плавным, но от этого не менее ощутимым. Сонхва почувствовал, как мышцы, расслабленные после оргазма, снова напрягаются, не желая отпускать. — В душ иди, — он легонько толкнул его в бедро, подгоняя. — Раз боишься простыни испачкать. Пак поморщился. Он с трудом перевернулся на бок, пальцы его нащупали край халата, сбившегося где-то под боком, и он стянул его с кровати, прижимая к груди. Он встал и сразу почувствовал, как влага скользнула по бедру, стекая вниз. Он накинул халат на плечи, даже не завязывая пояс, и, не глядя на Хонджуна, быстрым шагом направился к ванной. Ким остался сидеть, провожая его взглядом. Он усмехнулся, почесал затылок и, тяжело вздохнув, рухнул на спину. Из-за двери ванной послышался шум воды. — Какой же ты зануда, Пак.

***

Утро пришло серое, холодное, с низким небом и мелкой изморосью, барабанившей в окно. Сонхва проснулся первым оттого, что затекло плечо, потому что он всю ночь проспал в неудобной позе, повернувшись на бок и вытянув руку. Хонджун лежал рядом, уткнувшись носом в сгиб локтя, и тихо посапывал. Волосы его разметались по подушке. Пак смотрел на него несколько минут, не двигаясь, боясь разбудить. Он осторожно провёл кончиками пальцев по чужой щеке, убирая прядь волос. Тот нахмурился во сне, шмыгнул носом, но не проснулся. Он убрал руку и бесшумно выбрался из кровати. Босые ступни коснулись холодного пола, и он поморщился. Халат, в котором он спал, сбился где-то на талии, обнажая плечи. Он натянул его обратно, запахнул поплотнее и, не оглядываясь, двинулся в ванную. Сонхва включил подсветку над зеркалом, резкий белый свет ударил в глаза, заставив прищуриться. Он повернул кран, набрал в ладони холодной воды и плеснул в лицо, смывая остатки сна. Вода стекала по шее, капала на грудь, пропитывая ворот халата. Он потянулся к одноразовой зубной щётке, заметив, что другая щетка уже вскрыта и выглядит влажной. Видимо, Хонджун просыпался еще раньше, чем он. Пак выдавил пасту, почистил зубы привычными движениями, глядя в запотевшее зеркало на собственное отражение. Закончив, он прополоскал рот, ополоснул щётку и поставил её на место. Потом снова открыл кран, набрал в ладони воды и провёл мокрыми пальцами по глазам, на секунду закрывая их и тяжело вздыхая. Руки сомкнулись поперёк его живота. Сонхва резко поднял голову, встречаясь взглядом с отражением в зеркале. Ким стоял за его спиной, привалившись щекой к лопатке. Халат на нём сполз с одного плеча, открывая бледную кожу. Волосы торчали в разные стороны, глаза были зажмурены. — Ты куда так рано подорвался? — голос его прозвучал с недовольством. — Даже не разбудил. Он смотрел на их отражение в мутном зеркале. На себя растрёпанного с каплями воды на лице. На Хонджуна, прилипшего к его спине, с закрытыми глазами. Он взял полотенце с крючка, промокнул лицо, убирая влагу. — Иди спать дальше, — сказал он, опуская полотенце на край раковины. — Я один съезжу в колумбарий. — В каком смысле один? — руки на животе сжались сильнее. Он открыл глаза и уставился на его отражение в зеркале. — Тебе там нечего делать, — Сонхва попытался мягко высвободиться из чужой хватки, но пальцы только крепче вцепились в ткань халата. — Оставайся здесь, выспись. — То есть, ты позорился около могилы моего друга, а мне нельзя попозориться около урны твоей сестры? Пак грустно улыбнулся уголком губ. Он поднял руку и накрыл ладонью чужие пальцы, сжимающие его живот. — Тебе действительно не стоит ехать… — Я достаточно насмотрелся на твою пустую морду вчера. Ещё один такой день — и ты сам превратишься в психбольного. Я еду с тобой. — Он отпустил его и отступил на шаг, задевая локтем дверной косяк. Он чертыхнулся, потёр ушибленное место и уже на ходу, выбираясь из ванной, бросил через плечо: — Давай, собирайся. Сонхва встал, прислонившись к дверному косяку ванной, и смотрел, как Хонджун одевается. Как натягивает футболку через голову, как его рыжие волосы встают дыбом. Как он садится на кровать, чтобы надеть носки, и чуть не падает, потому что теряет равновесие. — Не обязательно одеваться так быстро, — сказал он. — Я подожду. — Нет уж, — он дёрнул молнию на джинсах, вскочил и начал шарить по карманам в поисках чего-то. — Если я сейчас сяду, то больше не встану. Я хочу спать, жрать и курить. Но сначала твой колумбарий. Ким сел на край и начал зашнуровывать кеды. Пальцы его двигались быстро, нервно, и узел получился кривым. — Ты в чём поедешь? — спросил он, не поднимая головы. — В этом? — он кивнул на халат, в котором Сонхва всё ещё стоял посреди комнаты. — Нет, — он подошёл к креслу, где лежала его одежда. — Переоденусь. Пак положил вещи на кровать, снял халат и начал одеваться с той же неторопливостью, с какой делал всё остальное. Хонджун наблюдал за ним исподлобья, завязав наконец шнурки. Смотрел, как длинные пальцы застёгивают пуговицу за пуговицей, как рубашка садится по фигуре идеально, как брюки облегают бёдра. Сонхва заправил рубашку, поправил ремень, затем натянул чёрные носки. Он накинул пальто на плечи, поправил воротник и только после этого достал из сумки ключи от машины. Ким уже стоял у двери, перекинув рюкзак через плечо, и нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Они вышли из номера, спустились по лестнице. На первом этаже та же девушка за стойкой проводила их взглядом. Пак нажал на брелок, машина пискнула, открываясь. Он сел на водительское сиденье, Хонджун — на пассажирское, что и вчера. Рюкзак он бросил на заднее сиденье, даже не глядя. Они вырулили со стоянки и направились к выезду из города. Дорога была пустынной в этот ранний час, только редкие машины попадались навстречу. Ким сидел, уставившись в окно на серые улицы Чинджу, которые медленно сменялись пригородными пейзажами. — Слишком много упоминаний смерти в последнее время, — сказал наконец он, не отрывая взгляда от мелькающих за окном голых деревьев. — Ты удивлён? — спросил Пак, перестраиваясь в правый ряд. — Не то чтобы смерть была для тебя чем-то чуждым. — У тебя всегда найдётся какая-нибудь умная хуйня, чтобы обесценить мои слова. — Я не обесцениваю. Я пытаюсь понять, что именно тебя беспокоит. Сама смерть как явление? Или то, что мы имеем к ней отношение? — Меня беспокоит, что я встал в семь утра, — огрызнулся он, — чтобы ехать на кладбище с человеком, который вместо того, чтобы сказать «спасибо, что составил компанию», начинает анализировать меня по дороге. — Спасибо, что составил компанию, — сказал он тихо, не поворачивая головы. — Опоздал. Должен был сразу сказать. — Я думал, ты и так знаешь. — Я не экстрасенс. Сонхва усмехнулся беззвучно. — Смерть — это единственное, что неизбежно, — сказал Пак после паузы, сворачивая на дорогу, ведущую к лесу. — Рано или поздно мы все окажемся на том свете. Вопрос только в том, что мы успеем сделать до этого. — Ты сейчас пытаешься меня утешить или ещё больше разозлить? — Я просто размышляю вслух. Где-то вдалеке, между стволами, уже угадывались очертания строгого, геометричного здания, в котором обитали те, кого больше нет. Хонджун смотрел на приближающиеся стены и чувствовал, как внутри разрастается тягучая тяжесть. — Ты боишься смерти? — спросил он, не глядя на Сонхва. — Я не склонен к суицидальным наклонностям, — сказал он. — Но это не значит, что я не мог бы убить себя. — Я не про это спросил. — А я про это, — он тоже повернул голову, и их взгляды встретились на секунду, прежде чем он снова посмотрел на дорогу. — Если бы я боялся смерти, я бы не просил тебя убить меня после того, как закончится наше расследование. Хонджун смотрел на него, и в его голове бешено крутились мысли, одна страшнее другой. Он хотел разобраться в своих чувствах к нему после всего этого. А Сонхва оказалось плевать на это после. Он не планировал его. Он планировал смерть от его рук. Ну конечно же. Машина остановилась у входа на территорию мемориального парка, и двигатель заглох с тихим, усталым выдохом. Психотерапевт вышел первым, не оглянулся, не проверил, идёт ли Хонджун следом. Просто зашагал вперёд по посыпанной гравием дорожке, ведущей к колумбарию. Ким шел следом, держась на несколько шагов позади. Он смотрел на его спину. На то, как ветер треплет светлые волосы на затылке. На то, как его шаги отмеряют путь к месту, где хранится прах той, кого он любил. И внутри что-то переворачивалось. Медленно, мучительно, как старый, проржавевший механизм. Раньше ему было бы плевать. Если бы кто-то сказал ему, что он будет стоять на кладбище, провожая взглядом человека, который идёт к своей мёртвой сестре, он бы рассмеялся. Потому что ему было насрать на то, что происходит в душах других людей, пока он сам едва справлялся с собственной. Если бы ему сказали, что какой-то психотерапевт по имени Пак Сонхва умрёт, он бы, наверное, пожал плечами и забыл об этом через минуту. Чужая смерть ничего не значила в его мире, он видел её так часто, что она перестала его трогать. Конец истории, которую не стоит читать. Но теперь, глядя на эту удаляющуюся фигуру, он вдруг остро ощутил, что боится. Не той смерти, что поджидает всех в конце, а конкретной смерти этого человека, который сейчас шёл впереди, такой недосягаемый. Он боялся не успеть. Он уже испытал это чувство однажды. Тогда он тоже думал, что у них есть время. Что они успеют послушать новые альбомы, обсудить очередную дурацкую идею, поругаться из-за пустяков и помириться. А потом его звезды не стало. И все слова, которые он не сказал, все минуты, которые они не прожили, превратились в бетонную плиту, которая давила на грудь годами. Он тогда поклялся себе, что больше никогда не допустит этой ошибки. Что будет говорить то, что думает, здесь и сейчас, не откладывая. Но с Сонхва всё было иначе. С Сонхва он не мог говорить. Потому что слова застревали в горле, превращаясь в колючки. Потому что признаться в том, что этот человек стал ему нужен, означало признать собственную слабость. А он ненавидел быть слабым. Пак ускользал. Эта мысль преследовала последние дни, последние часы, последние минуты. Он был как вода, вроде бы держишь его в руках, чувствуешь прохладу, сжимаешь пальцы, пытаясь удержать, но он всё равно просачивается сквозь них, капля за каплей уходя в никуда. И чем сильнее он сжимал ладони, тем быстрее он утекал. Им не суждено обрести счастье — это было ясно. Счастье было не для них. Для них были только эти мгновения, украденные у судьбы минуты близости, когда они забывали, кто они есть и что их ждёт. Сонхва, возможно, никогда не хотел быть спасённым. Он хотел, чтобы его поняли. Чтобы приняли его тьму, его желание уйти. А Хонджун, эгоист, каких мало, хотел тащить его со дна наружу. Вцепиться в его длинные пальцы и тянуть, пока лёгкие не разорвутся от крика. Но было ли это правильно? Имел ли он право решать за него, жить ему или умереть? Только лишь потому, что он сам не хотел его терять? Это было эгоистично. И вместе с тем единственно возможным. А чего хотел сам Сонхва? Пак был послан ему судьбой. Как второй шанс. Как искупление. За ту пустоту, которая зияла в его душе вместо совести. Он пришёл и начал заполнять эту пустоту собой. Своими разговорами, своим молчанием, своими прикосновениями. Он строил внутри что-то новое на руинах старого. Но одновременно с этим Сонхва был его раком головного мозга. Метастазами расползался по извилинам, прорастал в серое вещество, пускал корни в самый глубинный страх, о существовании которого Хонджун даже не подозревал. Он вскрыл его гнилое нутро. Тысячи слоёв защитной плёнки, которые он наматывал на себя годами, сдирая с живого старую кожу, чтобы не чувствовать. А Сонхва просто разом снял их все. И теперь он жил в нём везде. В его глазницах. В его кишках. В его легких. В его сосудах — тек вместе с кровью, разнося по телу лихорадочный жар, от которого нельзя было избавиться. Теперь он сам был вскрыт. Этот человек жил в нём не как паразит, нет, скорее как-то, без чего невозможно существование. Как тот мерзкий, навязчивый, всепроникающий запах его парфюма, который, казалось, въелся в каждую пору. Хонджун ненавидел его за это. И любил. Он был единственным местом, где Хонджун мог спрятаться. От мира, от себя, от прошлого. В нём было тихо. В нём было темно и тепло, как в утробе. И Ким не хотел уходить. — Мы пришли, — голос Сонхва вырвал его из размышлений. — Все нормально? Он не знал, все ли нормально на самом деле. Не знал, сможет ли смотреть на урну, не представляя на её месте Сонхва. Не знал, сможет ли держать себя в руках, когда будет прощаться с тем, кого потерял навсегда. Снова. Но он шагнул вперёд, и дверь колумбария закрылась за ними, отрезая серый свет утра, оставляя их наедине с тишиной. Пак вёл его за собой, не оглядываясь. Они миновали ряд ячеек, потом ещё один. Он остановился перед ячейкой, которая ничем не отличалась от соседних. Простая керамическая урна, а рядом фотография в скромной рамке. Девушка с темными волосами, тёплыми глазами, улыбкой, в которой угадывалось то же спокойствие, что и у Сонхва. Та же линия скул, тот же разрез глаз. Хонджун застыл у него за спиной. Он смотрел на фотографию, на урну, на прямую спину. Мысли, которые он пытался загнать вглубь по дороге сюда, теперь лезли наружу с удвоенной силой. Рука сама собой дёрнулась вперёд. Пальцы потянулись к чужой ладони, безвольно висящей вдоль тела. Они зависли в сантиметре от чужой руки. Рука дрогнула, повисла в воздухе на долгую, мучительную секунду, а потом через силу опустилась обратно. Пальцы сжались в кулак, ногти впились в ладонь. Он опустил руку, так и не коснувшись. Ким отступил на полшага. Сонхва вздохнул. Плечи чуть опустились, и он медленно, словно нехотя, прикрыл глаза. — Я никогда не думал, — его голос был тихим, — что приеду сюда не один. Он замолчал, и тишина колумбария стала вдруг оглушительной. Где-то далеко, за толстыми стенами, слышался приглушённый шум города, но здесь было только их дыхание и этот голос. — Особенно, — уголок его губ дрогнул в горькой усмешке, — с тобой. Хонджун молчал. Стыд поднимался откуда-то из груди, обжигал горло, заставлял опустить взгляд. — Хоть по мне и не скажешь, я правда рад, что ты поехал со мной. Я долго не решался сюда приехать. Откладывал, находил причины, убеждал себя, что у меня нет времени, что это подождёт. — В любом случае, — голос Хонджуна прозвучал неуверенно, — ты должен был приехать. Она ведь ждала. Слова давались ему тяжело. Он не умел говорить такие вещи, они царапали горло, как колючая проволока. — Мне всегда было легче… выколоть себе глаза, чем смотреть на то, что происходит вокруг. Жить в своём идеальном мире. — Пак наконец повернул голову, и тот увидел его лицо в профиль. — Но реальность всегда настигает меня слишком быстро. И ты снова стоишь голый посреди руин и не знаешь, как собирать себя по кусочкам. — Я часто думаю о том дне, — начал он. — О том, как всё могло бы быть, если бы я выбрал другую больницу для нее. Сонхва стоял перед ячейкой, в которой покоилась его сестра, и чувствовал, как где-то глубоко начинает открываться едва заметная рана, которую так и хотелось расковырять до мяса. — Ты когда-нибудь задумывался, — он наконец повернулся к нему целиком, — что такое справедливость? Не та, что прописана в законах, а та, что живёт внутри нас? — Справедливость — это когда подонки получают по заслугам. — А если тот, кто причиняет боль, сам когда-то был жертвой? Если убийца тоже чья-то жертва? Где тогда проходит граница? Кого наказывать? И кто имеет право на это наказание? — Ты меня сейчас пытаешься оправдать? — Хонджун нахмурился. — Или себя? — Ни то ни другое, — он покачал головой. — Я пытаюсь понять. Всю свою жизнь я изучал человеческую психику. Я думал, что знаю, что движет людьми, что толкает их на те или иные поступки. А потом… Я сам переступил черту. И понял, что все мои знания — это всего лишь карта, по которой невозможно пройти, пока не ступишь на дорогу сам. Ким смотрел на него, и в голове его медленно складывалась картина, которую он раньше отказывался видеть. — Ты сам, своими руками, отправил того хирурга на тот свет, и теперь рассуждаешь о справедливости? — Я пытаюсь понять, была ли в моём поступке справедливость. Или это была просто жестокая, эгоистичная месть, которую я обрядил в правосудие. — Какая разница? — он дёрнул плечом. — Он заслужил. Твоя сестра умерла по его вине. — Моя сестра всё равно мертва, никакая справедливость её не вернёт. А я… теперь такой же убийца, как и те, кого я презирал. Я перешёл ту грань, которую клялся никогда не переступать. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что ты поступил правильно? — спросил он. — Чтобы оправдал тебя? Не дождёшься… — Мы убили людей. Сознательно, с полным пониманием того, что делаем. Мы — преступники. И никакая справедливость не сделает нас праведниками. — А я и не хочу быть праведником, — отрезал Хонджун. — Я сделал то, что должен был сделать. Те двое больше никогда никому не причинят вреда. Я ни о чём не жалею. — Не жалеешь? — Сонхва смотрел на него с тем странным выражением, которое тот уже начинал ненавидеть. — Совсем? Ни одной секунды? Ни одной ночи, когда ты лежишь без сна и смотришь в потолок, а перед глазами стоят их лица? Ты убрал гниль, но что ты посадил на ее место? Убивая «плохих», ты создаешь мир, в котором нет ни плохих, ни хороших. Ким молчал, потому что такие ночи были. Были, и он не мог этого отрицать. — После того, что я сделал, я много раз прокручивал в голове тот момент. Я думал, что чувствовал бы, если бы меня поймали. Если бы меня судили. И знаешь, к какому выводу я пришёл? — К какому? — спросил Ким. — Что я бы не пожалел. Я бы пожалел, что не успел сделать что-то важное, не успел попрощаться, не успел сказать тем, кто мне близок, как они мне дороги. Но о том, что я убил его — нет. Ни капли. Это и есть самая страшная правда, — продолжил он тихо. — Мы не раскаиваемся. Мы сожалеем только о последствиях. О том, как наши поступки повлияли на нашу жизнь, но не о самих поступках. Потому что в глубине души мы считаем, что поступили правильно. — А разве нет? — он шагнул ближе, почти касаясь плечом его плеча. — Разве у нас не было права защитить тех, кого мы любили? — Было, — Сонхва кивнул. — Но право — это не всегда закон. Иногда право — это просто наша уверенность в собственной правоте. И эта уверенность может быть ошибочной. — Ты сейчас сомневаешься? — Я сомневаюсь каждый день, — ответил он. — Каждую минуту. Я пытаюсь понять, был ли у меня другой путь. И каждый раз прихожу к одному и тому же выводу. — М? — Я бы снова так поступил. Что в том моменте, в той ситуации, с теми знаниями и чувствами, которые у меня были, я не мог поступить иначе. — Он повернул голову, и его глаза встретились с глазами Хонджуна. — Странно понимать, что ты не вынес никакого урока из своего падения. Что ты всё тот же человек, который способен на убийство, если посчитает это необходимым. — А что ты предлагаешь? Сидеть сложа руки и смотреть, как они убивают наших близких? Ждать, пока закон, который всегда на стороне сильных, наконец заметит, что творят его слуги? Иногда единственный способ — это ударить первым. — Я не спорю. Я просто говорю, что за каждый такой удар приходится платить. Не только закону, не только совести. А частью себя. И эту часть уже никогда не вернуть. Он замолчал, и его взгляд снова упал на фотографию сестры. — Она бы не одобрила, — сказал он едва слышно. — То, что я сделал. Она бы сказала, что я поступил неправильно, что я должен был довериться правосудию. — Ты веришь в правосудие? — Нет. Не после того, как хирург, убивший мою сестру, отделался штрафом. — Тогда о чём ты жалеешь? — О том, что стал таким, — ответил Сонхва, и его голос дрогнул. — О том, что потерял веру в людей. И в себя в том числе. — Мы — хуже животных. Вроде все и так очевидно. — Я думал много раз о том, что делает человека человеком. Не разум, не речь, не происхождение. Способность к эмпатии — вот что отличает нас от животных. Она позволяет нам любить, сострадать, прощать. Но она же делает нас уязвимыми, открывает рану, в которую можно влить яд. И мы, наученные собственной болью, вместо того чтобы исцелять, начинаем травить других. Чем больше мы пытаемся быть хорошими, тем больше зла причиняем. Потому что «хорошо» — понятие растяжимое. То, что хорошо для меня, может быть смертельно для другого. Мы не умеем быть объективными, мы всегда на своей стороне. Всегда оправдываем себя. И осуждаем других. Сонхва сделал шаг к выходу. Его пальто скользнуло по косяку, когда он переступал порог, и холодный утренний воздух ворвался в пространство, смешиваясь с запахом цветов. Хонджун пошёл следом, просто потому что другого пути у него не было. — Создание человека было самой большой ошибкой этого мира. Мы принесли с собой столько зла, сколько не принесёт ни одно животное, ни одна болезнь, ни одно стихийное бедствие. Мы отравляем реки, выжигаем леса, убиваем друг друга за кусок земли или за право называться правыми. Вид, который возомнил себя венцом творения, а на деле — просто ошибка. Ошибка эволюции, которая зашла слишком далеко. Мы создали цивилизацию, технологии, искусство. Мы долетели до Луны и создали лекарства. Но мы так и не научились самому главному. Не научились быть людьми. — А может, — Ким сделал шаг, — мы просто животные, которые научились говорить? У нас те же инстинкты: страх, голод, желание размножаться. Только мы придумали им красивые названия, но под этим всё равно то же самое. — Возможно, но тогда зачем всё это? Зачем искусство, музыка, поэзия? Зачем мы смотрим на закат и чувствуем, что внутри дух захватывает? Зачем плачем над книгами и переживаем за судьбы вымышленных людей? Зачем мы хороним своих мёртвых, если с точки зрения биологии это просто кусок органики, который пора утилизировать? — Сонхва поднял лицо к небу. — Ни в одном человеке нет ничего хорошего, есть только намерения, оправданные обстоятельствами. Мы не делаем добро, мы делаем то, что выгодно нам, что делает нас лучше в собственных глазах или в глазах других. Мы отравляем мир самим фактом своего существования и ничего не можем с этим поделать. Потому что это — наша природа. Хонджун стоял, не двигаясь, и смотрел на этого человека, который только что разрушил всё, во что верил сам. Который признал, что его профессия — не спасение, а просто способ справиться с собственным страхом. — Может быть, философы, которые говорили, что единственный способ спасти мир — это перестать рожать детей, были правы. Прекратить этот бесконечный цикл страданий, который мы называем жизнью. Может быть, высшее проявление любви — это не подарить жизнь, а отказаться от неё. Чтобы не обрекать нового человека на эту пытку… — Он развернулся и пошёл к машине. — Изучая психологию, я понял, как устроена боль. Я понял, что каждый человек — это просто набор травм. Мы не становимся взрослыми, мы просто учимся лучше прятать свои шрамы. — И что с этим делать? — Ким чувствовал, как холод сковывает пальцы, но не мог отвести взгляд, идя за ним. — Если мы все — просто набор травм, и в каждом из нас нет ничего хорошего… Зачем тогда жить? Зачем пытаться быть лучше, если это невозможно? — А я не знаю, — Сонхва усмехнулся. — Несколько лет изучения человеческой психики, и единственное, к чему я пришёл, — это к тому, что я ничего не знаю. Машина тихо пикнула, открываясь. Он потянул за ручку водительской двери, он опустился на сиденье, и его пальцы сжали руль. Хонджун плюхнулся рядом, с силой хлопнув дверью. — Я отвезу тебя в отель, а сам поеду к родителям. Ким, только успевший откинуться на спинку, резко повернул голову. Его брови сошлись к переносице, и в глазах, уже наливающихся привычным раздражением, мелькнуло нечто, похожее на обиду. — Ты вечно пытаешься меня где попало бросить. Я тебе что, чемодан, который можно перекладывать с места на место? — Я не бросаю тебя, — сказал он тихо. — Я просто считаю, что ехать тебе к моим родителям — не лучшая идея. — Я, вообще-то, умею придержать язык за зубами, — он приподнял бровь. — И притвориться воспитанным, если потребуется. Сонхва вздохнул тяжело, всем телом. И, словно силы окончательно покинули его, он наклонился вперёд и прислонился лбом к рулю. Он закрыл глаза, чувствуя, как вибрирует где-то в глубине двигатель, уже готовый к бегству. — Я не сомневаюсь в твоих манерах, — сказал он глухо, уткнувшись лицом в руки, сжимающие руль. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя подавленно в их доме. Там и без того тяжело. — Не лучше ли мне побыть твоей поддержкой, чем тебе одному тащиться к семье в таком состоянии? — его голос потерял едкость, став почти спокойным. Он повернул голову на руле, насколько позволяло положение, и его щека прижалась к холодному пластику. Из-под растрёпанной чёлки на Хонджуна смотрел один глаз. — Это ужасная идея, — сказал он, и уголок его губ дрогнул в кривой усмешке. — Ты даже не представляешь, насколько ужасная. — Предупреждён — значит вооружён. Я уже всё равно с тобой, и назад в отель один не поеду. Давай, езжай, не тяни. Сонхва отнял голову от руля. Движение было неохотным, словно ему физически больно было отрываться от этого несчастного пластика. Он вырулил со стоянки, и колумбарий остался позади, пятно среди голых деревьев, которое быстро исчезло в зеркале заднего вида. Они ехали молча. Пак вёл машину, глядя прямо на дорогу, но Хонджун видел краем глаза, как его пальцы то сжимают руль, то разжимаются, как он время от времени опускает правую руку с руля и начинает тереть запястье. Большим пальцем, круговыми движениями, будто пытался унять зуд. Потом одёргивает рукав пальто, прикрывая запястье, и снова возвращает ладонь на руль. Но через минуту всё повторяется. — Перестань. — Что? — Сонхва не понял. — Чесать. Ты себе кожу сейчас сотрёшь. Психотерапевт опустил взгляд на свои руки. Действительно, на запястьях уже проступили красные полосы из-за его ногтей. Он не заметил, когда начал это делать. — Я в порядке, — сказал он, убирая руки на руль. — Ага, — хмыкнул Ким. — Вижу. Они свернули с главной дороги в жилой район. Дома здесь были старыми, с облупившейся краской и покосившимися заборами. Дворы — тесными, заставленными машинами и детскими колясками. Всё здесь дышало какой-то безысходной провинциальной тоской. Сонхва сбросил скорость, и машина почти бесшумно покатилась по узкой улице. Он смотрел на знакомые дома, на деревья, которые помнил с детства, и внутри него разрасталась давящая пустота. — Давно ты там не был? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Уже год, — Сонхва сделал паузу, и его пальцы на руле сжались сильнее. — Был на соллаль. А потом я уехал и только изредка приезжал. Созванивались на праздники. Машина свернула на узкую улицу, заставленную старыми домами. Его пальцы на руле снова напряглись. Он припарковался у обочины, около серого домика. Пальцы его снова зачесали запястье. — Я предупреждал, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Что это ужасная идея. — Выйдешь из машины сам или мне пинком тебя высадить? Пак вздохнул, его пальцы разжались, и он толкнул дверь. Он поставил ноги на асфальт, поднялся, и его длинное пальто тяжело легло на плечи. Хонджун вышел следом, бесшумно закрыл за собой дверь и остановился, наблюдая. Психотерапевт нажал на брелок, машина пискнула, запираясь. Но он не двинулся с места. Стоял, уставившись в тёмное стекло водительской двери, в своё отражение. Ветер трепал его светлые волосы, бросая пряди на лоб. — Ты так и будешь убиваться и медлить? — спросил Ким, делая шаг к нему. Сонхва только чуть повернул голову, и его потерянный взгляд встретился с чужим. Пальцы с чёрным лаком легли поверх его ладони, сжали до боли. Его собственная ладонь сжалась в ответ, цепляясь. Он сделал шаг от машины, увлекая Хонджуна за собой. Дорожка от калитки к дому была выложена старой потрескавшейся плиткой, местами заросшей мхом. Кусты давно не стрижены, сад казался заброшенным. — Чтобы ты ни подумал о моей семье и обо мне, — сказал он, глядя прямо перед собой на входную дверь, — я не посчитаю это плохим. — С чего бы мне выдумывать себе что-то про твою семью? — спросил он, косясь на него. — Я их даже не знаю. Пак промолчал. Только пальцы его чуть сильнее сжали ладонь, а потом, когда они подошли к двери, он неохотно высвободил свою руку и убрал её в карман. Лицо его стало напряжённым, когда он нажал на кнопку звонка. Где-то внутри дома раздалась простая мелодия, что ставят по умолчанию. Тишина. Шаги. Медленные, шаркающие. Щелчок замка, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель выглянуло лицо. Женщина была немолодой, с седыми прядями в тёмных волосах, собранных в пучок. Она выглядывала с опаской, но когда её взгляд упал на Сонхва, глаза расширились. — Сонхва? — Здравствуйте, тётя. Хонджун, стоявший рядом, удивился. Не мама… А тётя. — Заходите скорее, — она отступила вглубь прихожей, распахивая дверь шире. Её взгляд скользнул по его спутнику с любопытством. — Так приятно видеть тебя снова… Ты, наверное, к Сонен приезжал? Она уже знала. Знала, зачем он приезжает. Знала, что только это может заставить его вернуться в этот дом. — Да, — Сонхва кивнул, разуваясь. — И заодно хотел увидеть родителей. Он выпрямился и перевёл взгляд на Хонджуна, который уже стянул кеды и стоял, переминаясь с ноги на ногу, не зная, куда деть руки. — Это мой друг, — сказал он. — Мы работаем вместе. Ким прикусил щёку изнутри. Формально — ложь. Но они и правда работали вместе. Но «друг» — это было… с очень большой натяжкой. — Здравствуйте, — он склонил голову перед женщиной в коротком поклоне. Тётя посмотрела на него, и её лицо на мгновение стало растерянным, будто она не ожидала, что у Пака вообще могут быть друзья. А потом она улыбнулась чуть грустной улыбкой. — Приятно познакомиться, — сказала она. — Не стойте на пороге… Сонхва краем губ улыбнулся, но эта улыбка тут же погасла, когда его взгляд ушёл за спину тёти, вглубь дома. — С родителями всё в порядке? Хонджун насторожился. Вопрос прозвучал странно, будто тот ожидал, что что-то могло пойти не так. — Всё как обычно, — сказала она, жестом приглашая их следовать за собой. — Ничего не изменилось. Но и сильно хуже не стало. Она повернулась и зашагала по коридору, шаркая тапками. Сонхва пошёл за ней. Его рука, висевшая вдоль тела, поднялась и нервно схватила себя за запястье. Пальцы сжались, ногти впились в кожу сквозь. — Мама принимает таблетки? — Да, — она кивнула, не оборачиваясь. — Мы регулярно ходим к психотерапевту. Он говорит, что есть небольшие положительные изменения. Мать ходила к психотерапевту. А сам он лечил чужие головы, не в силах справиться с болью в собственной семье. — Хорошо, — сказал он тихо. Они остановились у двери в конце коридора. Сонхва поднял руку, замер на секунду, а потом толкнул дверь и шагнул внутрь. Комната была небольшой, заставленной старой мебелью. Массивный шкаф из тёмного дерева, комод с выдвижными ящиками, низкий журнальный столик. В углу работал телевизор, на экране шла какая-то беззвучная передача, мелькали лица, двигались губы, но звука не было. В кресле у окна сидел мужчина. Он не обернулся на звук шагов, продолжал смотреть в экран с каким-то отсутствующим взглядом. На диване сидела женщина. Её голова была опущена, седые волосы, собранные в заколку, падали на лицо. Она вязала, длинные спицы мелькали в её пальцах, создавая что-то из пряжи. Женщина медленно подняла голову, и её взгляд, сначала рассеянный, начал фокусироваться на фигуре у порога. На лице, которое она, наверное, знала лучше любого другого лица в этом мире. Спицы выпали из её рук. Пряжа покатилась по полу, разматываясь неровной дорожкой. — Сынок? — голос был совсем тонким. Она вскочила с дивана. Подол платья запутался в ногах, она чуть не упала, но удержалась, схватившись за край столика. А потом рванула вперёд, не разбирая дороги, не глядя, куда ставит ноги. Она врезалась в него, и Хонджун, стоявший чуть сзади, отступил на шаг, освобождая дорогу. Её руки обвили его спину, прижимаясь, вжимаясь. Лицо её уткнулось в его плечо. Ким застыл, наблюдая эту сцену с непривычной для него неловкостью. Мать вжималась в Сонхва, а он стоял, слегка ссутулившись, и его длинные руки медленно поднялись, обнимая её за плечи. Он склонил щеку к её волосам, и Ким увидел, как его веки дрогнули, прикрывая глаза. — Я ненадолго. Мне надо будет уехать обратно в Сеул. Хонджун перевёл взгляд вглубь комнаты. Отец сидел в кресле у окна и все так же не замечал их. — Как у Сонен дела? — мать отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть Сонхва в лицо. Её ладони похлопали по пальто машинально. — Нравится ей новое место работы? Хонджун опешил. Имя на урне. Имя, которое произнесла тётя в прихожей. Имя, которое принадлежало той, чья фотография стояла в колумбарии. Мёртвой. А мать говорила о ней так, будто та жива. Будто ничего не случилось. Он перевёл взгляд на Сонхва. Тот поморщился, но попытался взять себя в руки. — У неё всё хорошо, — он чуть отстранился, ослабляя объятия, но не отпуская мать полностью. — Работа ей очень нравится. Ложь. Пак ненавидел врать. Но врал, потому что правда убила бы её. Потому что её больной мозг отказывался принимать реальность, в которой её дочери больше нет. И если бы не эта ложь, которую он и, возможно, тётя поддерживали, мать бы сошла с ума окончательно. Или сделала бы с собой что-то. — Это хорошо, — она улыбнулась, и её улыбка была такой искренней, что у Хонджуна сдавило в груди. Она перевела взгляд за плечо сына и вдруг удивилась. Её глаза расширились, когда она увидела мужчину, стоящего за ним. — Ты привёл друга? Ким растерянно похлопал глазами, не зная, как реагировать. Он опустил голову в коротком поклоне, не зная, что сказать. — Это Хонджун, — Сонхва повернулся. — Мой друг и коллега. Она смотрела на Хонджуна, и её лицо светлело с каждой секундой, радуясь новому лицу в доме, где так давно не было гостей. — Как приятно познакомиться, — сказала она, и её голос стал мягким. — Сонхва так редко приводит кого-то в дом. Я уж думала, у него совсем нет друзей. Она сделала шаг к новому гостю, и тот инстинктивно выпрямился. — Я сейчас заварю чай, — сказала она, и в её глазах загорелся огонёк. — Мы посидим за столом, поговорим. Сынок, ты так давно не был дома, а тут сразу с гостем… — Мама, — Сонхва сделал шаг за ней. — Мы торопи… Он не договорил. Хонджун, стоявший чуть сзади, вдруг шагнул, и его пальцы вцепились в руку. Сонхва дёрнулся, перевёл на него растерянный взгляд. Они оба проводили взглядом мать, которая уже выходила, шаркая тапками. Психотерапевт на секунду задержался на пороге, бросив взгляд на отца. Тот по-прежнему сидел в кресле, глядя в беззвучный экран, не оборачиваясь. Сонхва вздохнул и вышел в коридор. На кухне было тесно. Мать уже хлопотала у гарнитура, её движения были почти лихорадочными. — Садитесь, садитесь, — говорила она, не оборачиваясь. — Сейчас я всё быстро сделаю. Пак опустился на стул, его длинные ноги неловко упёрлись в ножки стола. Ким сел рядом, чувствуя себя ещё более нелепо. Женщина тем временем достала три кружки, потом открыла шкафчик и начала шарить внутри, бормоча что-то себе под нос. — Куда же я положила заварку… Ах, вот она. Она достала заварку и вдруг, не глядя, потянулась к соли, стоящей на полке. Её пальцы уже взялись за неё, когда Сонхва, сидевший за столом, поднялся. — Мама, — сказал он, подходя к ней. — Давай я помогу. Он аккуратно, почти незаметно, забрал у неё соль и поставил на место. Взял сахар и поставил перед кружками. Она взяла ложку и начала насыпать сахар в кружки, одну за другой. — У Сонхва так мало друзей, — мать смотрела на Хонджуна, и её глаза светились. — Я уж думала, он никогда никого не приведёт в дом. Она улыбнулась, и тот ощутил, как его щёки начинают гореть. Он не привык к такому вниманию. Не привык, когда на него смотрят без ожидания подвоха. — Я думал, у него так-то много поклонников, — выдавил он, пытаясь улыбнуться. — У него в студенческие годы и правда были поклонники! На День Святого Валентина он столько открыток и шоколадок приносил, что мы с Сонен потом долго еще их доедали. Ким искренне усмехнулся. Усмешка вырвалась сама собой, но мать повернула к нему лицо, сияющее от того, что ей удалось вызвать такую реакцию. Сонхва покосился на него и отвел взгляд. — Больше не надо сахара, — сказал он матери, мягко поправляя её руку, когда та уже собиралась насыпать третью ложку в кружку. Она засуетилась, переставляя кружки. Женщина расставила их перед собой, передвигая с места на место, выравнивая по линии, пока её не удовлетворил результат. Хонджуну показалось, что он уже видел это раньше. Она наконец опустилась на стул напротив Кима, но Пак не сел. Он стоял у старого кухонного гарнитура, прислонившись бедром к краю столешницы. Его взгляд скользнул по поверхности, задержался на маленькой пластиковой коробочке с разноцветными ячейками. Он протянул руку и взял таблетницу, пальцы его провели по крышке, открывая то одну ячейку, то другую, проверяя, не перепутаны ли дни, все ли таблетки на месте. Потом он открыл верхний шкафчик. Ровные ряды пузырьков и коробок — антидепрессанты, транквилизаторы, снотворное, лекарства для давления, для сердца. Всё разложено по полочкам, подписано чьим-то аккуратным, наверное, тёти. Сонхва провёл пальцами по корешкам, сверяясь с мысленным списком того, что они должны принимать, выискивая то, чего здесь быть не должно. Хонджун, сидевший за столом, не сводил с него глаз. Он сжал свою кружку, чувствуя, как тепло просачивается сквозь керамику в ладони, и снова перевёл взгляд на женщину. Она сидела, сложив руки на столе, и смотрела на него с той же открытой, доверчивой улыбкой. — Вы не подумайте, что я бестактная, — вдруг заговорила она, и её голос стал чуть заинтересованнее. — Вы не женаты? Он замер с кружкой у губ. Пар застилал глаза, и он не сразу нашёлся, что ответить. Сонхва, державший в руках таблетки, резко повернулся. Его брови взлетели вверх, и он уставился на него, застыв с открытым ртом. — Нет, — сказал он тихо. — Я не женат. — Ой, — мать всплеснула руками, и её лицо озарилось искренним удивлением. — А я думала, такой яркий мужчина давно уже при деле. Сонен всегда нравились такие… — она замялась, подбирая слово, и её взгляд скользнул по лицу, по его серьгам, по кольцу в губе, по татуировке на руке, виднеющейся из-под закатанного рукава. — Необычные. Она у нас девочка умная, красивая, а жениха всё нет и нет. Я уж не знаю, кого она ждёт. — Ей некогда искать женихов, — Пак, всё ещё стоявший у шкафчика, резко сдвинул брови. Мать не обиделась на его тон, она только чуть заметно поморщилась, отмахнулась от его слов, как от назойливой мухи. — Работа — это, конечно, важно, но семья — это главное. Сонхва, ты бы познакомил их. Она у нас очень общительная, любит новые знакомства, а вы ей наверняка понравитесь. Хонджун сглотнул. Он уже познакомился с Сонен в колумбарии. Не мог же он ей сказать все как есть. И он не мог сказать, что без ума от её сына, который стоял в метре от них и смотрел на него с таким странным, выжидающим взглядом. — Я… — он замялся. — Я, наверное, не в её вкусе точно. У меня очень скверный характер. Сонхва тяжело вздохнул. Он наконец отошёл от гарнитура, опустился на стул рядом с ним, так, что их локти почти столкнулись. Его пальцы обхватили кружку, но он не пил, только грел ладони, глядя куда-то в стол. — Отец хорошо себя чувствует? — спросил он, не поднимая глаз. Мать, услышав вопрос, на секунду растерялась, потому что её выдернули из одной темы разговора и бросили в другую. — Всё так же, — голос её стал ровнее, утратив детскую интонацию. — Сидит у телевизора с утра до ночи. Но я заметила… В последнее время он начал выходить на прогулку каждое утро. Говорят, это полезно для него, для кровообращения. Доктор сказал, что это хороший знак. Она вдруг встрепенулась, словно стряхивая с себя груз невысказанного. Её взгляд, до этого блуждавший по кухне, сфокусировался на сыне. — А у тебя, сынок? — спросила она, подаваясь вперёд. — Есть кто-нибудь? Девушка? Столько лет один… Я волнуюсь. Хонджун, сидевший с кружкой в руках, медленно перевёл взгляд на профиль Сонхва. Он прекрасно знал, с кем тот делил постель в последнее время. И это была не девушка. И, судя по всему, он был совсем не против такого положения дел. Ким отвёл взгляд в сторону, уставившись на потрескавшуюся столешницу, и сделал вид, что его не касается этот разговор. — Я по-прежнему один, — Пак поднял голову. — Много работаю. У меня нет времени на то, чтобы строить отношения. Хонджун, услышав эту фразу, чуть заметно хмыкнул. Для секса, который длится вечность, время всегда находится. Он тут же прикусил щёку изнутри, одёргивая себя. Тишина затягивалась. Мать смотрела на сына с укоризной, но промолчала, только поджала губы. Атмосфера на кухне стала почти давящей. — С его-то характером найти девушку, которая выдержит его занудство, — это надо постараться, — сказал Ким, не глядя на него. — Он же весь в работе, с ним и поговорить-то не о чем, кроме как о диагнозах. Он говорил, почти не думая, просто чтобы заполнить пустоту, чтобы дать тому передышку. Но в его словах, как ни странно, не было злобы. Мать, услышав это, оживилась. Её лицо, только что омрачённое, снова начало светлеть. Она посмотрела на него с благодарностью. — Вот именно! — подхватила она. — Я ему столько раз говорила! Он у нас с детства такой нелюдимый. Все дети во дворе игрались, а он дома сидел. Мы с отцом уже и не надеялись, что он кого-то приведёт в дом. А вы вот… пришли. Спасибо вам, что вы есть у него. Хонджун не знал, что ответить. Он только кивнул, чувствуя себя невероятно неловко под этим искренним, ничего не подозревающим взглядом. Он точно не был тем, кому стоило говорить спасибо за дружбу с её сыном. И в этот момент он почувствовал тепло. Рука легла на его колено, пальцы впились в ткань джинсов, а затем ладонь легла плашмя на его бедро. Большой палец описал короткую дугу по внешней стороне. Он не повернул головы, не подал виду, только чуть шире расставил ноги под столом, позволяя ладони лечь удобнее. — Просто надо дать ему время, — продолжил он. — Вдруг найдётся человек, который стерпит его невыносимые замашки. Ким поднёс кружку к губам и сделал глоток. Чай был приторным. До того, что свело скулы. Сахар, кажется, сыпали туда без меры, и теперь он обволакивал язык, застревал в горле, вызывая тошнотворное ощущение. Он с трудом подавил желание поморщиться, проглотил и поставил кружку обратно на стол, стараясь, чтобы его лицо не выражало ровным счётом ничего. — Ой, да сколько можно давать времени? — она снова всплеснула руками. — Ему уже… — она замолчала, закусив губу, боясь назвать возраст сына вслух. — Мужчины и в сорок цветут, — сказал он, и в его голосе проскользнула едкая нотка, которая была предназначена только для Сонхва. — А ваш сын, я смотрю, ещё и не распустился как следует. Женщина рассмеялась искренне, и этот смех, такой живой, так не вязался с серым, затхлым воздухом этого дома. Пак поднял наконец кружку и сделал глоток. Мать все-таки успела положить в него три ложки сахара, по привычке, которую не могла изменить после того, как Сонен не стало. Ким вдруг понял, почему Пак так редко сюда приезжал. И почему, приезжая, чувствовал себя таким опустошённым. Всё это давило. Давило атмосферой безысходности, любви, которая превратилась в пытку, и заботы, которая стала клеткой. — А вы, Хонджун? — она подалась вперёд, подперев щеку ладонью. — Вы говорите, что не женаты. Но наверняка есть кто-то на примете? Тот, только собиравшийся сделать новый глоток приторного чая, замер на секунду. Уголок его губ изогнулся в усмешке. — Не-а, — он поставил кружку на стол и откинулся на спинку стула. — Я не очень-то и сахарный, со мной мало кто выдерживает. — А дети? — спросила она. — Вы любите детей? — Это… — он замялся, подбирая слова. — Это большая ответственность. Я пока не готов. — Сейчас молодёжь не торопится… А я вот мечтаю о внуках. Сонхва всё откладывает, откладывает… А Сонен… — она запнулась, и её лицо на секунду исказилось, но тут же снова разгладилось. — Сонен тоже не торопится. Сонхва, слушавший этот поток слов, почувствовал, как внутри него всё стягивается петлёй. Сонен, которая никогда больше не выйдет замуж. Сонен, у которой никогда не будет детей. Сонен, чьё имя мать произносила так, будто та просто задержалась на работе и вот-вот вернётся. Сонен. Сонен. Сонен. Сонен… Он хотел встать. Хотел выбежать из этой кухни, из этого дома, где время остановилось, а боль законсервировалась, превратившись в быт. Хонджун говорил с его матерью. Отвечал на её вопросы, которые могли бы показаться бестактными, если бы не были продиктованы искренним, пусть и искажённым болезнью, интересом. Он не выглядел усталым. Не выглядел раздражённым. А он вдруг почувствовал себя слабым. Его пальцы скользнули по чужому бедру, чтобы убрать руку окончательно. Сказать, что им пора. Ким, даже не взглянув на него, накрыл его ладонь, проваливаясь пальцами между его пальцев, прижимая её к своему бедру, вдавливая в ткань джинсов. Большой палец провёл по костяшкам. — Ваша дочь, — сказал Хонджун, глядя прямо в глаза матери. — Она умница, что строит карьеру. В наше время женщинам это не менее важно, чем семья. Успеет ещё и замуж, и детей нарожать. Пак посмотрел на него. На то, как его губы с кольцом складываются в вежливую улыбку. На то, как его пальцы всё ещё сжимают его собственную руку, не давая сбежать. Тот был таким чужим здесь. Он не вписывался в этот серый, провинциальный мир, где всё дышало увяданием и болью. Но он держался. И разговаривал с его матерью, чтобы ей было легче. Вопросы сыпались один за другим, и Хонджун, привыкший отбиваться от чужих посягательств на свою личную жизнь колкостями и молчанием, вдруг почувствовал, что не может нагрубить этой женщине, которая смотрела на него с такой надеждой. — А чем вы занимаетесь? Сонхва сказал, вы работаете вместе. Вы тоже психотерапевт? — Почти, — он сжал губы, проклиная Пак за эту ложь. — В свободное время я рисую дома и пишу музыку. — Художник! — её лицо озарилось искренним восхищением. — Как замечательно! Сонхва всегда был не очень творческим, весь в науку ушёл. А вы, значит, искусством занимаетесь. Это прекрасно. Вы, наверное, очень тонкая натура. Хонджун не знал, что сказать. Тонкая натура — это было про кого угодно, но только не про него. — Я могу показать вам свои работы, если захотите, — сказал он, пытаясь вложить искренность в свои слова. — Когда в следующий раз приедем сюда. Она засияла. Она смотрела на него так, будто он был подарком, который преподнёс ей сын. И в этом взгляде не было ни капли фальши, только искренняя, почти детская радость от нового знакомства, от возможности поговорить с кем-то. — А вы могли бы… ну, познакомить его с кем-нибудь? У вас, наверное, много знакомых, друзей… Вдруг найдётся кто-то, кто… — Мама, — голос Сонхва прозвучал неожиданно. — Не надо. — Почему не надо? Я же как лучше хочу. Он смотрел на мать, на её обеспокоенное лицо, и чувствовал, как внутри поднимается стыд. — Ой, я вас совсем заболтала, — она засуетилась, вставая из-за стола. — Вы, наверное, есть хотите? Я сейчас… — Нам пора. Меня ждут на работе, — он мягко перебил её. Её лицо вытянулось. В глазах мелькнула растерянность. — Уже? Так быстро… — Я приеду снова, — сказал Пак, и эти слова дались ему тяжелее, чем обычно. — Обещаю. Хонджун поднялся из-за стола первым. Его пальцы скользнули по чужой ладони в последний раз, прежде чем он убрал руки в карманы джинсов. — Было очень приятно познакомиться, — сказал он, склоняя голову в коротком поклоне. — Спасибо за чай. — Приезжайте ещё, — мать смотрела на него с какой-то странной грустью. Будто она прощалась не просто с другом сына, а с чем-то большим. — Я буду ждать. Они вышли в коридор. Сонхва начал натягивать ботинки, пальцы его дрожали, когда он завязывал шнурки. Ким молча надел кеды, не глядя на него. — Сонхва, — голос ее донёсся из кухни, приглушённый расстоянием. — Ты забыл свою таблетницу. Он обернулся. Мать стояла в дверях кухни, держа в руках ту самую пластиковую коробочку с разноцветными ячейками, которую он проверял. — Она твоя мама, — сказал он тихо, улыбнувшись. — А, — она растерянно опустила руки. — Я думала… Женщина просто стояла, сжимая таблетницу в руках, и смотрела на него с той же бесконечной, ничего не понимающей любовью. Сонхва шагнул к ней и обнял. Крепко, обвивая её плечи. — Я люблю тебя, — прошептал он ей в волосы. — Ты же знаешь? — Знаю, — её голос был приглушён его пальто. — И я тебя люблю. Очень-очень. Он отстранился. Поцеловал её в макушку и, не оглядываясь, вышел на улицу. Хонджун стоял в дверях, наблюдая, как они прощаются. Как мать вжимается в грудь сына, как её пальцы комкают ткань на спине, не желая отпускать. Как Сонхва наклоняется, целует её в голову, и его лицо на секунду становится почти беспомощным. Видел, как тот отстраняется, как его рука гладит плечо матери в последний раз, как он разворачивается и идёт к выходу, не глядя на него. Ким перевёл взгляд на нее. Он коротко кивнул ей, уголки его губ дрогнули в извиняющейся улыбке. — Всего доброго, — сказал он тихо и вышел следом. Психотерапевт уже шёл к машине, его шаги были быстрыми, почти ломаными. Пальто развевалось на ветру, плечи вздёрнуты. Хонджун заметил, как он судорожно вздохнул, как его спина напряглась, будто он сдерживал то, что рвалось наружу. Пак судорожно шарит по карманам пальто, сначала по одному, потом по другому. Ключи, должно быть, провалились куда-то в самую глубину, и он теперь нервно выворачивал карманы, пока наконец не нащупал холодный металл. Ключи звякнули в его дрожащих пальцах, и он нажал на кнопку. Машина никак не отреагировала, и он начинал нервничать ещё больше, не переставая нажимать на кнопку. Хонджун, не говоря ни слова, просто протянул руку и перехватил его запястье. Пальцы, сжимавшие ключи, дрогнули, и он, не встречая сопротивления, просто забрал их. — Я поведу. Если что, навигатор включу. Сонхва сжал губы в тонкую линию, но не возразил. Просто сделал шаг назад, пропуская его к водительской двери. Ключ пискнул, открывая машину. Психотерапевт опустился на пассажирское сиденье, его длинные ноги неловко согнулись, и он уставился прямо перед собой на лобовое стекло. Хонджун сел и первым делом потянулся к рычажку под сиденьем, сдвигая кресло вперёд, пододвигаясь ближе к рулю. Его ноги были короче, чем у Пака, и сиденье было слишком далеко. Он поправил зеркало заднего вида, боковые зеркала. Двигатель ожил с тихим, ровным урчанием. — Возвращаемся в Сеул? Тот не ответил. Достал телефон, и экран вспыхнул, освещая его лицо снизу. Ким ждал, барабаня пальцами по рулю, пока мужчина водил по экрану. Пальцы его застыли на стекле, пробегая по уведомлениям. И вдруг он тяжело, со свистом выдохнул. — Блять… Хонджун резко повернул к нему голову. Он слышал, как Сонхва ругается, может быть, раз или два за всё время их знакомства. Всегда сдержанно, почти безэмоционально, но сейчас в его голосе звучало такое искреннее раздражение, что он невольно уставился на него. — В чем дело? — спросил он. — Дорогу из Чинджу перекрыли, — Пак протянул телефон, показывая экран. — До завтрашнего утра. Ким посмотрел на экран, пробежался глазами по тексту уведомления. Какая-то авария, перекрытое шоссе. Он поморщился скорее от досады. — Ну и что? — сказал он, отворачиваясь обратно к рулю. — И без нас расследование продолжится. Переночуем в отеле, утром уедем. Внутри, где-то под рёбрами, всё ещё жила тошнота, от которой хотелось выпить стакан воды и выдохнуть глубже. Он уже собирался выруливать со стоянки, когда вдруг застыл. Пальцы его сжали руль, и он бросил быстрый взгляд на Сонхва. — У тебя в машине есть вода? — спросил он, не вдаваясь в подробности. Не говорить же Сонхва, что его тошнит от чая его матери. Тот, услышав вопрос, чуть заметно сжал челюсть. И, кажется, понял всё без слов. Он молча наклонился, открыл бардачок и достал оттуда пластиковую бутылку, протягивая её ему. — Не стоило пить дальше чай. Хонджун принял бутылку, пальцы его сомкнулись на холодном пластике. Он открутил крышку, поднёс к губам и сделал несколько больших, жадных глотков. Он пил, пока приторный привкус не начал отступать. Он поставил бутылку в подстаканник. — Извини, — сказал он, вздыхая и открывая окно. — Меня тошнит от сладкого. Это не из-за твоей матери. Он вырулил со двора, его пальцы уверенно сдавили руль. Дорога здесь была узкая, с ямами и заплатками, но он вёл машину аккуратно, объезжая неровности. Сонхва наклонился и открыл навигатор. Пальцы его скользнули по экрану, вбивая адрес отеля. — Ты, наверное, думаешь, что я ужасный сын. Хонджун покосился на проложенный маршрут и снова перевёл взгляд на дорогу. — Потому что ты бросил своих родителей здесь? Я не в том положении, чтобы судить, хороший ты сын или плохой. Пак медленно повернул голову и посмотрел на него, а тот пожал плечами, не отрывая взгляда от дороги. — Может быть, мне и жаль твоих родителей. Но я понимаю, почему ты уехал. Мне и самому бы было хреново находиться в таком доме. — Мне невыносимо сюда возвращаться, — психотерапевт опустил взгляд на свои руки. Пальцы его начали тереть друг друга, сначала кончиками, потом всей ладонью, будто он пытался унять дрожь. — Невыносимо смотреть на них. Слушать, как мать говорит о Сонен в настоящем времени. Смотреть, как отец сидит перед телевизором и не реагирует ни на что. Мама спрашивает, как у неё дела на работе, вяжет ей свитера, откладывает деньги на её свадьбу. — Он провёл ладонью по лицу, с силой надавив на глаза. — Каждый раз, когда я переступаю порог этого дома, меня накрывает. Хонджун поджал губы, слушая эту безжизненную исповедь. Внутри него разрасталось болезненное чувство. — Зачем ты врёшь матери? — спросил он наконец. — Что сестра жива. — Она не может смириться с её смертью, — Сонхва убрал руку от лица и уставился в боковое зеркало. — Каждый раз, когда прошлый психотерапевт и мы напоминали ей о том, что Сонен больше нет, она загибалась ещё сильнее. Она переставала есть, переставала разговаривать, переставала выходить из комнаты. Он сделал паузу, и его пальцы на коленях сжались. — Она держалась… нормально. Ходила в колумбарий и говорила с Сонен. Плакала много, но я думал, что это помогает. Что горе выходит наружу, что ей становится легче, — он провёл пальцами по губам. — А потом она попыталась покончить с собой. Я заметил это раньше и успел предотвратить. Ким сдавил челюсть, хмурясь. — Нам пришлось менять психотерапевта, — сказал он, и в его голосе появилась горечь. — Он сказал, что если мы будем продолжать сталкивать её с этой реальностью… она просто умрёт. Либо от собственной руки, либо от того, что организм откажется бороться. Мне искренне не хотелось отправлять её ложиться в психиатрическое отделение. Ей там будет хуже. — А твой отец? — После смерти сестры он… сломался. Он не говорит о ней, не выходит из дома, не общается с людьми. Он просто… существует. Сидит у телевизора и не разговаривает ни с кем. Хонджун молчал, переваривая услышанное. Машина ехала по узким улочкам Чинджу, и навигатор монотонно отсчитывал метры до поворота. — Почему ты не забрал их в Сеул? Там и врачи получше, и… — Они не хотят, — перебил Пак. — Я предлагал не один раз. Мать говорит, что этот дом — всё, что у них осталось. Он замолчал, и в машине повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только шумом двигателя. — Я сволочь, каких ещё поискать надо. Я бросил их в таком состоянии. Испугался. Сбежал в Сеул, утопился в работе и в алкоголе, сделал вид, что меня не касается то, что происходит в этом доме. Я струсил, что не выдержу. — Он покачал головой. — Я должен быть здесь и поддерживать их… Но я не могу… Я не могу смотреть, как два человека, которые дали мне жизнь, медленно умирают… Я знаю слишком хорошо, что именно происходит у них в головах. И знаю, что ничего не могу изменить. Их мозг разрушается, медленно, неотвратимо. Со временем маме будет всё труднее отличать реальность от вымысла. И однажды эта реальность рухнет окончательно. И тогда… Я даже не знаю, что будет тогда. — И ты ничего не можешь с этим сделать? — Я могу продлить им жизнь. Обеспечить лекарствами, хорошим уходом, психотерапевтом, который поддерживает иллюзию матери и пытается вытащить отца из его оцепенения. Но я не могу их вылечить… Не могу вернуть им дочь. Не могу заставить мать принять реальность. Не могу заставить отца снова захотеть жить, потому что единственное, чего он хотел, это видеть свою дочь живой. Он судорожно прикрыл глаза. — И это самое страшное в моей профессии, — сказал он тихо. — Осознание того, что ты бессилен. Что есть вещи, которые нельзя исправить ни таблетками, ни разговорами, ни любовью. Есть только боль, которая остаётся с тобой навсегда. И ты можешь либо научиться жить с ней, либо… сойти с ума. Он замолчал, сжав губы в тонкую линию. Машина свернула на улицу, где располагался отель. Хонджун припарковался на том же месте и заглушил двигатель. Они сидели в тишине несколько минут. Сонхва смотрел прямо перед собой на вывеску отеля, и его лицо было совсем опустошенным, только пальцы всё ещё нервно тёрли друг друга. — С твоими родителями всё будет хорошо? — спросил Ким, не поворачивая головы. — Не знаю, — честно ответил он. Снаружи уже стемнело, Пак и не заметил, как это случилось. Он вышел из машины, его длинные ноги коснулись асфальта, и он выпрямился, запахивая полы пальто. Взгляд его упал за пределы парковки, туда, где за голыми ветвями деревьев угадывалось пространство парка. И он застыл. Разноцветные, мягкие, живые огни плыли по тёмной глади реки. Десятки, сотни фонарей: красных, жёлтых, синих, зелёных мерцали на воде. Большие, бумажные, плывущие над водой, как стая светящихся медуз. Они покачивались на лёгких волнах, и казалось, что река дышит этим светом, выдыхает его обратно в небо. Хонджун закрыл машину, нажав на брелок, и убрал ключи в карман куртки. Он уже собирался спросить, идёт ли Сонхва в номер, но заметил, что тот, не дожидаясь его, уже зашагал куда-то в сторону. Он, чертыхаясь, поспешил следом, замечая то, из-за чего тот не пошёл в отель. Пак говорил о фестивале, что из их отеля будут видны фонари. Но сейчас, глядя на эти светящиеся бумажные фигурки на воде, Хонджун вдруг понял, что никакие слова не могли передать этого зрелища. Он догнал его уже у ограждения, отделяющего парк от дорожки, ведущей к набережной. Сонхва встал там, где обзор открывался лучше всего. Ким встал рядом. Он тоже смотрел на реку, на огни, и думал о том, как странно устроен мир. Тысячи людей радуются фестивалю, а рядом с тобой стоит человек, для которого этот город — сплошная боль. Красиво. Невыносимо красиво. Он полез в карман куртки. Пальцы нащупали смятую пачку сигарет, почти пустую, но ещё с парой штук внутри. Он вытащил её, повертел в руках, глядя на тлеющие вдали огни. Потом, не говоря ни слова, просто ткнул пачкой в плечо Сонхва. Тот вздрогнул и оторвал взгляд от реки, его потерянный взгляд упал на пачку в чужой руке. Он взял сигарету. Пальцы дрожали, когда он вытаскивал её из пачки, и Хонджун просто протянул зажигалку следом. Пак зажал фильтр губами и щёлкнул зажигалкой. Он затянулся глубоко, почти жадно, и дым тонкой струйкой потянулся вверх, смешиваясь с влажным вечерним воздухом. Он протянул пачку обратно, не глядя. Тот молча забрал её, сунул в карман, не доставая свою. Психотерапевт сделал шаг вперёд, к ограждению. Потом, не заботясь о том, что его брюки могут испачкаться, опустился на траву. В этом городе всем было всё равно. Здесь никто не обращал внимания на то, кто во что одет и как сидит. На траве у реки сидели и студенты, и пожилые пары, и семьи с детьми. Все смотрели на фонари. Хонджун помедлил секунду, а потом опустился рядом. Скрестил ноги, положил локти на колени и уставился туда же, куда и он. — В Сеуле я бы подобного не увидел, — сказал он негромко, глядя прямо перед собой. — Я тоже давно не видел фонарей, — Сонхва выдохнул дым неспешно, как будто каждая затяжка давалась ему с трудом. — В последний раз был с Сонен на фестивале. Он курил отчаянно, будто табачный дым мог выжечь ту боль, что гнездилась в его груди. Каждая затяжка давалась с хрипотцой, лёгкие отвыкли от этого горького дыма. — Она обожала фестиваль фонарей, каждый год тащила меня сюда. Ей нравилось загадывать желание, когда фонари только начинали запускать по воде. — А ты сам загадывал? — спросил он негромко. Отражения расплывались на воде, словно акварель, которую кто-то нечаянно размыл. — Загадывал. Каждый год одно и то же. Чтобы все были живы и здоровы. — Сонхва горько усмехнулся. — Наивно, правда? Ким опустил взгляд на свои колени, на спутанные шнурки кедов, на сухую травинку, прилипшую к штанине. Внутри разливалась вязкая горечь. Никто из них не был вечен. Когда-нибудь уйдут и те, кто сейчас сидит здесь, на холодной траве, глядя на светящиеся фонари. — Наверное, мы действительно ошибка этого мира, — Пак смотрел на догорающую сигарету в своих пальцах. Табачный пепел уже почти коснулся фильтра, и он стряхнул его коротким, резким движением. — Видимо, за все наши деяния нас и наказывают. Наказывают через болезни, которые мы не можем вылечить. Через смерти, на которые мы вынуждены смотреть. Через любовь, которая превращается в пытку, когда объект этой любви уходит. Смотреть, как гаснут фонари, один за другим, оставляя после себя только темноту. Дрожащей рукой он поднёс сигарету к губам. Пальцы чувствовали жар, но он не бросил окурок, затянулся в последний раз. Дым вырвался наружу вместе с тихим, сдавленным выдохом. Сонхва отвернулся резко. Дёрнул головой в сторону, подальше от Хонджуна, подальше от фонарей, подальше от всего. Его плечи напряглись, спина выгнулась, и он замер в этой неестественной позе, вжавшись подбородком в воротник пальто. Свет скользнул по его щеке, и Ким увидел блеск. Тонкую дорожку, которая сверкнула в углу глаза и тут же исчезла в тени, стёсанная резким движением. Пак провёл ладонью по лицу быстрым движением. Он затушил окурок и зажал его в кулаке, не бросая на землю. И Хонджуна накрыло. Не постепенно, не волной, а резко, как обвал. Боль пришла откуда-то из груди и разрослась мгновенно, заполнила грудную клетку, сдавила горло, перекрыла дыхание. Как будто кто-то запустил руку ему в рёбра и сжал сердце голыми пальцами, сминая, разрывая, выкручивая. Ещё немного — и он закричит. Он дёрнулся вперёд, опираясь ладонью о холодную, влажную траву. Колено вдавилось в землю, и его свободная рука взметнулась вверх, пальцы впились в затылок Сонхва, сжали волосы у корней, поворачивая его голову к себе. Шея психотерапевта безвольно поддалась, и Хонджун увидел лицо вблизи. Растерянное, с покрасневшими веками и влажными, блестящими глазами, которые смотрели на него с отчаянием. Он прижался губами к его рту, вминаясь, не спрашивая разрешения. Нос уткнулся в мокрую щеку, и Хонджун почувствовал солёный привкус его слёз на коже. Чужие губы дрогнули, раскрылись, и из них вырвался судорожный выдох, пропитанный табачным дымом. Он вдохнул этот воздух и позволил ему заполнить свои лёгкие, смешаться с собственной болью. Рука Пака, та, что ещё недавно сжимала окурок, взметнулась вверх и вцепилась в его спину. Пальцы впились в ткань куртки, сминая её, комкая, вдавливаясь в кожу под ней. Ким ощутил, как дрожит его рот под губами. Как ресницы, влажные и тяжёлые, касаются его щеки. Как Сонхва сейчас разрывался на части. Желание умереть, которое он носил в себе, рвалось наружу, пульсировало в каждом судорожном вздохе, в каждой дрожи его тела. Но Хонджун держал его, не давая отвернуться, не давая спрятаться. Он вжимался в него и чувствовал, как его губы отвечают на поцелуй с какой-то умирающей страстью. Он не давал ему соскользнуть на самое дно, куда так отчаянно его тянуло. Никогда не отпускать. Даже если тот будет просить. Даже если тот будет умолять. Даже если придётся привязать его к себе и тащить за собой всю оставшуюся жизнь. Где-то смеялись люди, играла музыка, жизнь продолжалась, не замечая их, двоих, сидящих на холодной траве. Кто-то мог смотреть в их сторону, но было так плевать. Ким отстранился ровно настолько, чтобы сделать короткий, прерывистый вдох. Губы его всё ещё касались его, дыхание смешивалось в одно. Вторая рука, лежавшая на траве, скользнула по собственному бедру, стирая налипшую грязь. Потом он поднял её, и пальцы с чёрным лаком легли на щеку Сонхва. Большой палец провёл по скуле, стирая влажную дорожку, и он наклонился ближе, касаясь губами уголка его губ. — Ты из жалости меня целуешь? — из его горла вырвался сдавленный всхлип, и он попытался усмехнуться. — Не из жалости, — твёрдо сказал Хонджун, и его зубы сомкнулись на чужой нижней губе, сжимая, захватывая её, вдавливая кольцо в нежную плоть. Большие пальцы вдавились в щеки, запрокидывая его голову, заставляя смотреть в глаза. Пак смотрел на него завороженно, огромными глазами, в которых отражались далёкие, плывущие по воде огни. Его руки обхватили плечи, вцепившись в кожаную куртку мёртвой хваткой. Ким уткнулся лицом в мягкую ткань пальто, и его веки дрогнули, когда он почувствовал, как собственные ресницы стали чуть влажными. Он зажмурился, пряча эту внезапную, непрошенную слабость в чужом плече, и его пальцы скользнули под чужое пальто, нащупывая широкую спину. Ладони легли на лопатки, обхватывая, прижимая к себе. — Ты так старательно изображал из себя непонятно что, — прошептал он куда-то в воротник. — А сейчас разнылся, как ребёнок. Он говорил это, уткнувшись лицом в его плечо, и сам едва сдерживал слёзы. — Я имею право, — Сонхва вдруг тихо рассмеялся. Смех выходил неровным, прерывистым, но в нём определённо слышалась искренность. — Позволить себе поплакать, хотя бы раз в год. Хонджун неловко завозился, устраиваясь поудобнее. Его колени упёрлись в бёдра Пака, раздвигая их шире, и он пристроился между его ног, просовывая свои под чужие, так что они оказались переплетены в нелепом узле. — Можешь ныть сколько влезет, — добавил он в ткань. — Вот только проснешься завтра с опухшей рожей, как рыба фугу. Психотерапевт всхлипнул, и это снова перешло в смех, несмотря на солёный привкус на губах. Он прижался щекой к рыжим волосам, чувствуя их мягкость, и его голос, все еще влажный, прозвучал нежно. — Менее красивым я от этого не стану. — Не станешь, — Хонджун закатил глаза, даже не поднимая головы. — Спорить бесполезно. Сонхва улыбнулся, и его пальцы прошлись по затылку, поддевая спутанные пряди, собирая их в горсть и снова распуская. А потом его ладонь легла на чужую щеку, заставляя того поднять голову. Ким нехотя отлип от плеча, нахмурившись, и уставился на его руку. Пальцы Сонхва скользнули по его скуле, очертили линию челюсти, коснулись мочки уха, где блестели сережки. — Если бы не ты, — тихо сказал он, глядя в эти горящие глаза, — я бы не знал даже, как пройдёт эта поездка. — Прекращай, — он дёрнул плечом и протяжно выдохнул. — Ты как-то же до этого приезжал сюда… И приедешь вновь. Тебя тут ждут родители, нравится тебе это или нет, им тоже плохо. Как бы тебе ни было невыносимо, ты пожалеешь позже, если не будешь навещать их. Пак смотрел на него, и его лицо медленно разглаживалось. Меланхоличная улыбка тронула его губы. Он наклонился ближе, и тот, заметив это движение, на мгновение растерялся. Длинные пальцы подцепили его подбородок, приподнимая, не давая отвернуться. Он невесомо коснулся его губ. — Ты мне очень нравишься, — выдохнул он ему в губы. Хонджун ощутил, как его лицо начинает гореть, он отвел взгляд, уставившись куда-то в сторону. Брови его сдвинулись, и по лицу пробежало смущение или раздражение. — Не новость уже… — Я решил, что нужно напомнить, — он начал смещаться. Его плечи расслабились, и он наклонил голову, сначала коснувшись щекой воротника чужой куртки. Потом нашёл место между плечом и шеей и устроил голову с неслышным выдохом. Хонджун даже плечом не дёрнул, позволяя чужой голове покоиться на нём. Сонхва прикрыл глаза, ощущая, как ровно дышит под ним человек, как его грудная клетка расширяется и сжимается под боком. Слушал, как где-то далеко, за шумом реки и смехом людей, бьётся его сердце.

***

Минги сидел на диване, широко расставив ноги и уперевшись локтями в колени. Его лицо выражало глубочайшее вселенское страдание, которое не могли смыть ни годы психотерапии, ни литры соджу. Какого хрена он здесь делает? Он смотрел в пол. В идеально чистый, блять, пол, который, казалось, только что отполировали языком. И в этом сияющем полу отражалась его собственная удрученная физиономия. Ещё утром, когда сбежал с этого дивана, где они проснулись втроём, как щенки в корзине, он пообещал себе. Он же ясно, четко, по-мужски пообещал себе: не идти домой к Юнхо. Не соглашаться на его предложения. Не смотреть в его сторону. Больше никаких ночёвок в одной квартире с Юнхо. Никаких случайных прикосновений. Никаких поцелуев. Особенно поцелуев. Он зажмурился, с силой потер переносицу. Сон сидел здесь, потому что все разъехались. Уен утащил Сана за какими-то своими делами. Сонхва с Хонджуном удрали в другой город. Есан, когда он спустился, уже ушел. Все разбежались. Все, блять, разбежались, оставив его одного с ним. Юнхо надавил на жалость, и Минги, как последний дурак, согласился приехать к нему. Теперь он сидел здесь, слушал, как этот дебил разговаривает с кем-то по телефону. Чон стоял у окна, повернувшись к нему вполоборота. Свет от уличных фонарей пробивался сквозь огромное панорамное окно, подсвечивая его силуэт. Телефон был зажат между ухом и плечом. Он держал в руках блокнот, ручка скользила по бумаге, выводя какие-то цифры и пометки. Дома он был без своих перчаток. — Да, я понял, — говорил он в трубку. — Длина окружности пальца — пять сантиметров, вы говорите? Это примерно пятидесятый размер, я уточню по европейской сетке. Минги не вслушивался в слова. Но отдельные фразы, долетавшие до него, застревали в голове, вызывая неуместное напряжение. Ну как? Как этот человек может быть одновременно тем, кто целовал его в гараже, и тем, кто сейчас обсуждает обхваты пальцев для каких-то цацок? — Шея? — переспросил он, чуть наклоняя голову, чтобы лучше прижать телефон. — Тридцать семь с половиной сантиметров… Да, это стандарт. Нет, проблема не в длине, а в том, что изделие должно сидеть плотно, но не давить. Он говорил, а Сон сидел, уперевшись локтями в колени, и чувствовал, как его собственная голова становится тяжелой, как чугунный шарик, который вот-вот скатится с плеч и покатится по этому чистому полу. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Или хотя бы сквозь этот диван, который, судя по упругости, стоил как крыло самолета. — Я бы рекомендовал черный или темно-синий. Но если клиент настаивает на красном… Да, я понял. Передайте, что я подготовлю эскизы к пятнице, — сказал Юнхо, делая пометку. — Нет, я не забыл про заказ с прошлой недели. Клиентка передумала три раза, сначала хотела рубин, потом сапфир, потом вернулась к рубину, но уже другого оттенка. Я жду окончательного решения. Голос постепенно стихал, ручка сделала последнюю пометку. И наконец, палец коснулся экрана, сбрасывая вызов. Юнхо убрал телефон в карман брюк, положил блокнот на книжную полку и повернулся лицом в комнату. Минги ощутил, как чужое внимание тяжелым грузом ложится на него, и от этого хотелось ещё больше стать незаметным. — Ты голоден? Можем что-нибудь заказать. И алкоголь тоже. Сон сжал губы так, что они превратились в тонкую полоску. Какая же он сволочь. Дразнит и провоцирует. Знает же, что он не откажется от хорошего ужина, знает, что тот любит выпить. Но нет, он ни капли в рот не возьмет. Потому что мало ли что этому ненормальному в голову стукнет, если он расслабится. — Ничего я не хочу, — буркнул он. Он уставился в окно, за которым сгущались сумерки. Серый свет угасал, уступая место темноте, в которой зажигались фонари. Время тянулось к ночи. И чем темнее становилось за окном, тем яснее Минги осознавал, что Юнхо отсюда его не выпустит, заставив здесь ночевать. Ну зачем он согласился? Зачем приехал? Знал же, чем это кончится. — Уже поздно, — произнёс Чон, делая шаг к дивану. — Ехать в мастерскую нет смысла, все разъехались. Оставайся здесь. — Я не буду с тобой спать. Юнхо медленно приподнял одну бровь. В его взгляде вдруг мелькнул озорной огонёк. — Струсил? — спросил он ровно, но сама постановка вопроса была провокацией чистой воды. — Че?! — Минги вскинулся, как ужаленный. Его лицо вытянулось от возмущения. — Я не струсил! Просто… Спать с взрослым мужиком я не хочу! — На Чеджу ты спал со мной в одной кровати и не жаловался. Минги прикусил язык. Какого хера у него вдруг такая хорошая память стала? Именно сейчас, в самый неподходящий момент… — Ладно, — сдался он. — Посплю на диване. — Зачем, если есть кровать? — Юнхо сделал шаг ближе. — Мне кажется, ты просто струсил. Он нахмурился сильнее. Этот гадёныш играл на его самолюбии. Знал, что он не выносит, когда его называют трусом. Знал и давил именно туда. — Да не струсил я! — рявкнул он, вскакивая с дивана. — Спим в кровати! Вместе! Но если ты хоть раз… прикоснешься, я тебя прибью… Понял? — Понял, не прикоснусь. Минги, не глядя на него, развернулся и направился в сторону спальни. Он знал, где она находится, но сейчас каждый шаг давался с трудом, будто он шёл на эшафот. Спальня встретила его полумраком. Тяжёлые шторы были задвинуты, только узкая полоска света из коридора падала на огромную кровать, застеленную чёрным постельным бельём. Комната пахла самим хозяином. Он остановился посреди комнаты, не зная, куда себя деть. Руки чесались что-нибудь сломать, но вокруг было слишком красиво и дорого, чтобы устраивать погром. Он лихорадочно соображал. Футболку снимать? Не снимать? Если снимет, что тогда? А если не снимет, будет душно, жарко, он не уснёт. Но если снимет, то останется в одних штанах, а это… странно. Он ругнулся про себя и тут же нырнул под одеяло, натянув его до самого подбородка. Он лёг на самый край кровати, спиной к пустующей половине, и замер, стараясь дышать незаметно. Сон слышал, как за стеной тихо зашумела вода, Юнхо ушёл в ванную. Минги зажмурился и попытался представить, что он дома. Что никакого Юнхо нет, и не было никакого поцелуя, и он не лежит сейчас под одеялом на кровати друга в ожидании, когда тот выйдет из душа. Вода стихла. Он сжал край подушки, впиваясь в неё ногтями. Шаги в коридоре. Дверь спальни открылась. Он чувствовал, как Юнхо движется по комнате, как останавливается у кровати, как на секунду замирает, глядя на него. — Я выключу свет, — тихо сказал он. Свет погас, и комната утонула в темноте. Минги, и без того вжавшийся в самый край кровати, зарылся под одеяло с головой, натянув край так, что над поверхностью осталась только взлохмаченная макушка. Он зажмурился, как ребенок, который верит, что если не видит бабайки, то и бабайка его не видит. Он ощутил, как прогнулся матрас с другой стороны кровати. А потом тишина. — Бу, — раздался голос прямо над ухом. Сон вздрогнул так, что подпрыгнул на месте. Он резко скинул с головы одеяло, распахнул глаза и, не глядя, занес локоть для удара в ту сторону, откуда донесся голос. — Твою мать, придурок! — заорал он, пытаясь развернуться всем телом. Но Юнхо, будто ожидал этой реакции, ловко поймал его локоть в воздухе, сжав пальцами. И в следующее мгновение тяжело оперся одной рукой в матрас рядом, а подбородок его уткнулся куда-то в район чужого плеча. — Неужели я такой страшный? — спросил он. — Или ты темноты боишься? — Я не боюсь темноты, — процедил он сквозь зубы, зло и угрюмо. — Тогда в чем дело? — он чуть отстранился, и в темноте Минги заметил, как его взгляд ощупывает его лицо. — Тебе не жарко спать в джинсах? Тот нахмурился, сдвигая брови к переносице. Он ненавидел эту его привычку замечать детали, задавать вопросы, на которые не хочется отвечать. — Прекрати доебываться… Юнхо помедлил секунду. Он смотрел на линию его напряженной шеи, на то, как тот вжимался в край кровати, и чувствовал забавное умиление от этой детской попытки спрятаться и острую, ноющую вину. Его щека прижалась к чужому плечу. — Это из-за поцелуя? Минги сомкнул веки, проклиная все на свете. Он не хотел говорить правду. Вообще не хотел. Но постоянно избегать, делать вид, что ничего не случилось, — это тоже было полной хуйней. Рано или поздно пришлось бы объясняться. — Слушай, — начал он, не поворачивая головы, — если ты не в курсе, то когда мужик целует мужика — это, блять, стремно. — То есть даже по-дружески нельзя? — Чон тихо хмыкнул. Дыхание его щекотало плечо. — Даже по-дружески это выглядит странно… — Но ты же сам по пьяни меня поцеловал, когда мы были подростками. Сон поморщился. Этот аргумент бил без промаха. — В том-то и дело, что по пьяни, — сказал он угрюмо. — И это все была шутка. Понимаешь? Вот девчонки, они зачем-то целуют друг друга в губы при встрече, типа «привет», «пока», «с праздником». Это у них норма. А когда мужики так делают… Никто такое не одобрит. Юнхо слушал. Каждое слово врезалось в него, оставляя саднящие царапины на том, что осталось от его души. Он медленно отстранился. Отпустил локоть, который все еще держал, и отодвинулся на свою половину кровати. Тепло, которое только что согревало его, исчезло, оставив после себя только холод простыни. — Извини, — сказал он. — Мне правда хотелось тебя поцеловать. Минги поперхнулся воздухом. Не то чтобы он перестал дышать, нет, лёгкие продолжали работать как-то сами по себе, но мозг… Издал протяжный, умирающий звук, похожий на короткое замыкание, и выключился. Он смотрел в темноту перед собой, на стену, которую уже не видел, потому что все нервные окончания вдруг переключились на обработку этой фразы. Слова повисли в воздухе. Они не растворялись, не выветривались, не превращались в шутку, хотя он отчаянно пытался заставить их ею стать. Может, он ослышался? Может, Юнхо сказал что-то другое? Нет. Сказал именно то, что сказал. Пальцы, лежавшие поверх одеяла, медленно сжались, впиваясь в ткань. Он чувствовал, как под подушечками пальцев собираются складки, как натягивается хлопок, но не мог заставить себя разжать хватку. В голове творился бардак. Мысли метались, как перепуганные тараканы, натыкались друг на друга, рассыпались и складывались заново в невозможные комбинации. Да он шутит. Конечно, шутит. Юнхо всегда был таким, немного странным, немного социально неловким, особенно после того, как родители его сломали. Может, он просто неудачно пошутил? Да. Точно. Это просто шутка. Плохая, неудачная, идиотская шутка. А если нет?.. А вдруг Юнхо не шутит? Вдруг этот псих, который держал пистолет у его виска, который целовал его, когда они были детьми, который смотрел на него этим своим тяжёлым взглядом, вдруг он реально что-то к нему чувствует? Нет. Бред. Не может этого быть. Они же лучшие друзья. Дружили с детства, потеряли друг друга, нашли снова. Всё, что между ними было, — это нормальная мужская дружба. Обнимались? Ну и что? Мужики тоже обнимаются. Пили вместе? А кто не пьёт с друзьями? Засыпали на одном диване? В пределах нормы. Но поцелуй… Поцелуй в гараже не был дружеским. Минги мог сколько угодно убеждать себя в обратном, но память тела была безжалостна. Он помнил давление чужих губ, помнил, как чужие пальцы сжимали его запястья, прижимая к бетону. Он помнил, как его собственное тело отреагировало на это неправильно, так, как не должно было реагировать на лучшего друга. Он зажмурился, надеясь, что темнота сотрёт эти картинки. Не стёрла. Может, он просто хочет вывести его на эмоции? Эта мысль показалась более логичной. Юнхо всегда был провокатором. Может, ему просто скучно? Может, он хочет посмотреть, как Минги будет выкручиваться, краснеть, заикаться, доказывать, что он не гей? Но зачем ему это? Вопрос повис в пустоте, не находя ответа. Зачем Юнхо, у которого и так проблем выше крыши, тратить время на такие дешёвые провокации? Зачем рисковать их дружбой, которая и так висела на волоске после всего, что произошло? А если он ему и правда нравится… Что ему делать? Минги почувствовал, как к горлу подступает ком от паники. От абсолютного непонимания того, что делать с этой информацией, если она окажется правдой. Что тогда? Тогда их дружбе конец. Потому что он не сможет делать вид, что ничего не знает. Не сможет смотреть в эти глаза, зная, что за ними стоит. Не сможет пить с ним соджу, обнимать, спать на одном диване. Но если он отвернётся, что тогда с Юнхо? У него никого нет. Родители — монстры. Друзей — ноль. Только он. — Если это шутка, — голос прозвучал хрипло, — то мне не смешно. Он сказал это и замер, ожидая реакции. Хотя бы смешка. Но Чон молчал. Тишина затягивалась, заполняла собой всё пространство спальни, и Минги чувствовал, как она давит на грудную клетку, не давая сделать полноценный вдох. — Это не шутка. Он всегда что-то скрывал, всегда недоговаривал, всегда прятал эмоции за маской безразличия. А сейчас… Сейчас он говорил правду. — Мне нравится с тобой обниматься. Нравится, когда ты рядом. Нравится, когда ты хвалишь мои работы. Нравится, когда ты пытаешься за меня заступиться. Никто никогда за меня не заступался, только ты этой ерундой и занимаешься. — Это… — Минги запнулся, — это просто дружеская доброта, понимаешь? Обниматься — это круто, я не спорю. Но поцелуи… поцелуи, Юнхо, это вообще не про дружбу. Это не то чтобы… правильно. Даже если не думать о том, что мы оба мужики. Он говорил и сам не верил в то, что говорит. Потому что правильность давно уже не была для него мерилом. Он жил в мире, где правильного вообще ничего не было, было только выживание и грязь по колено. Но сейчас, в этой спальне, пахнущей дорогим парфюмом и отчаянием, почему-то вдруг стало важно. Важно вернуть всё в рамки, которые он понимал. Дружба. Работа. Выживание. Всё остальное — лишнее, опасное, ведущее в никуда. — Я знаю. Минги повернул голову, глядя в темноту. Он не видел лица, только смутный силуэт на фоне серого прямоугольника окна. — Я знаю, что это неправильно, — продолжил Юнхо. — Но я ничего не могу с собой поделать. Ты единственный в моей жизни, кто относится ко мне нормально, а не как к псине. Слова резали по живому, потому что он знал — это правда. Он видел, как относятся к нему его родители, как к дорогой, но всё же собственности. И он знал, что сам, возможно, единственный, кто смотрел на Юнхо без всего этого. Просто как на друга. Он перевернулся на спину, уставившись в потолок. Руки, наконец, разжали одеяло, и он почувствовал, как кровь возвращается в онемевшие пальцы, отдавая покалыванием. — Мне кажется, ты просто… неверно истолковал дружбу. Когда человеку всю жизнь не хватало тепла, он может принять обычную заботу за что-то большее. Ты привык, что все вокруг хотят тебя использовать, а тут я… Ну, просто отношусь по-человечески. Вот и всё. Он сказал это и сам удивился, как глупо, как плоско это прозвучало. Но других слов не было. Юнхо не ответил сразу. Тишина затянулась, и Минги уже начал думать, что тот просто решил проигнорировать его жалкую попытку обелить ситуацию. — Ты думаешь, я настолько глуп? Думаешь, я не способен отличить дружескую заботу от… чего-то другого? — Я не это имел в виду… — Я прекрасно понимаю, что такое дружба, — теперь в его голосе проступила горечь. — Я знаю, когда мне просто протягивают руку помощи, а когда человек становится единственным, о ком я могу думать, просыпаясь и засыпая. В голосе была грусть. Настоящая, которую тот даже не пытался скрыть. И от этого стало стыдно. Стыдно за свои слова, за свои попытки всё упростить, свести к банальной нехватке тепла. Но за что именно ему стыдно, он не мог бы объяснить даже самому себе. Минги помялся, перекатывая во рту язык, будто пробуя на вкус слова, которые собирался произнести. Вопрос был ужасным, но он не мог не спросить. Ему нужно было знать. — Ты это… того? Ну… — Гей? — закончил за него Юнхо. Того передернуло от этого тона. — Я никогда не задумывался об этом. Но если ты спрашиваешь, есть ли у меня чувства к тебе — да, они есть. Слова били наотмашь, безжалостно, без попытки смягчить удар. И от этой прямоты становилось только хуже, потому что Минги не знал, что с этим делать. Он не хотел обидеть его, но и не мог заставить себя чувствовать то, чего не чувствовал. Зачем он спросил? Зачем ему вообще понадобилось это знать? Что это меняло? — Может, это просто… пройдёт? — выдавил он, ненавидя себя за эти слова, за то, как жалко и неуверенно они звучат. — Может, ты просто ошибаешься? Ну, бывает же такое. Он ждал ответа. Злится ли он? Обидится ли? Начнёт ли доказывать обратное? Но вместо этого он услышал шорох. Сон приоткрыл глаза и увидел, как тёмный силуэт на другой половине кровати поворачивается к нему спиной. — Я тоже так думал, — голос донёсся со стороны спины. — Я очень надеялся, что это ошибка. Что я, как ты говоришь, неверно истолковал своё одиночество. Минги боялся пошевелиться. — Чем больше ко мне возвращались воспоминания, тем меньше у меня оставалось надежды, — продолжил Юнхо, и каждое его слово было тяжёлым. — Потому что тот мальчик, которым я был когда-то… Он ведь уже тогда на тебя смотрел не как на друга. Я просто забыл об этом, а теперь вспомнил. — Тот поцелуй… — Он повернулся на бок, уставившись в темноту, туда, где лежал он, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Когда я притворялся спящим… Он был не по-дружески? — Да. Не по-дружески. Сон смотрел на его спину и не мог поверить. Все эти годы. Все эти грёбаные годы, пока они были детьми, пока бегали по двору, пока Юнхо тайком приходил к нему, несмотря на запреты родителей, пока смотрел на него своими большими глазами, всё это время за этим стояло что-то большее? Оказалось, что всё это время Чон мучился. Он вдруг вспомнил, как в детстве тот всегда искал его руку. Не просто когда было страшно или холодно — всегда. Как он сжимал его пальцы, когда они сидели на скамейке, как прижимался плечом, когда они шли по улице. Минги тогда не придавал этому значения, ну хочет внимания, ну и что. Просто Юнхо был именно таким: тихим, ласковым, немного странным. А теперь… Юнхо выбрал его. Среди всех людей, среди всех возможностей — выбрал его. И не потому, что Минги был самым умным, самым красивым, самым успешным. А просто потому, что был собой. А что чувствовал он сам? Он задумался. По-настоящему, впервые за долгое время. Что он чувствовал к Юнхо? Безусловно, дружбу. Тёплую, надёжную, проверенную годами разлуки и боли. Но было ли что-то ещё? Но почему тогда ему было так хреново, когда в школе у Чона появились поклонницы? Почему он тогда злился, раздражался, хотел отогнать этих девчонок, которые вились вокруг его друга? Он списывал это на чувство собственничества, на то, что Юнхо — его друг, и никто не имеет права на него претендовать. А может… Может, это было что-то другое? Минги потёр лицо ладонями, пытаясь привести мысли в порядок. Он ревновал его к одноклассницам. Злился, когда тот проводил время с кем-то другим. Ему хотелось, чтобы Юнхо смотрел только на него, только ему улыбался, только с ним делился своими секретами. Он считал это нормальным. Ну, лучшие друзья же. Естественно хотеть, чтобы друг принадлежал тебе. Естественно ревновать. А если нет? Что, если всё это время он тоже чувствовал что-то, но не понимал? Что, если та тяга, которая толкала его искать его, звонить ему, писать, обижаться на игнор, — это было не просто желание вернуть друга? Он вдруг вспомнил Хонджуна, как тот неожиданно поцеловал его. Ничего страшного не случилось. Ему не перестали нравиться женщины, он не захотел вдруг прыгать на каждого встречного мужика. Просто… был поцелуй. И всё. А Хонджун… Хонджун вообще не парился. Он спал с кем хотел, не задумываясь о причиндалах. Какая разница, в самом деле? Хонджун смотрел на Сонхва как-то по-особенному. Они сидели рядом, всегда случайно касались друг друга. А Сонхва… Как он вообще на это согласился? Такой спокойный, рассудительный, уравновешенный, и вдруг с этим огрызком? Но ведь смотрятся они… нормально. И, судя по всему, им хорошо. Жизнь одна. Короткая, дерьмовая, полная риска и потерь. И он каждую секунду может оказаться на том свете. Они все тут живут на грани. И что он скажет себе, умирая? Что правильно себя вёл? Что не переступил черту? Что остался в рамках, которые сам для себя придумал? Что же им двигало, когда он в шутку поцеловал Юнхо по пьяни? Не жалость, не желание просто пошутить. А что-то другое. Что-то, что заставило его наклониться к нему и коснуться его губ. Может, он ошибался? Может, стоит хотя бы попробовать понять? — Я сейчас, наверное, наговорю херни, но… Заебался я уже, если честно, — он замолчал, с силой потер лицо ладонями. — Потому что я, блять, ничего не понимаю. Я никогда не рассматривал тебя в таком плане, да и мужчин вообще. Мне всегда нравились женщины и нравятся до сих пор. Он запнулся, чувствуя, как нелепо это звучит. — Но и не то чтобы… это было прям отвратительно, — он повернул голову в сторону темного силуэта, но тот оставался неподвижен. — Когда ты меня поцеловал… я не почувствовал омерзения. Я просто испугался… Испугался того, что мне… не было противно на самом деле. — Он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Женщины мне всё равно нравятся больше, это вряд ли изменится. Минги смотрел на его спину и чувствовал, как каждое его слово повисает в воздухе, не находя отклика. — Но… — он замолчал, подбирая слова. — Ты мне настолько дорог, что я, блять, готов за тебя жизнь отдать. Если бы ты попросил прыгнуть с крыши — я бы прыгнул. Если бы попросил отдать тебе всё, что у меня есть — я бы отдал. Просто потому, что это ты. И я не знаю, что это. Дружба? Я хер его знает. Друзья так себя ведут? Готовы умереть друг за друга? Наверное, да. Но тогда почему мне так хреново от мысли, что у тебя кто-то появится? Почему я злился, когда ты с кем-то другим проводил время… Он замолчал, чувствуя, как внутри всё кипит, перемешивается, не находя выхода. — Ты меня запутал окончательно, — выдохнул он. — Я теперь сам не знаю, дружба это или что-то ещё. Просто… Я заебался врать себе, что ничего не происходит. — То есть… Я тебе не противен? — Юнхо медленно приподнялся на локте и повернулся к нему. Минги нахмурился. Он что, действительно столько херни сморозил, что тот начал сомневаться в такой очевидной вещи? — Ты чё, серьёзно? — в его голосе прорезалась обида. — Ты никогда не был мне противен. Даже когда я узнал, что ты охотился за мной… Я не мог на тебя долго злиться. Хотел придушить, но противен? — он покачал головой в темноте. — Нет. Ни разу. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Ты для меня… особенный. Не потому, что красивый, не потому, что богатый, не потому, что талантливый. А потому что… Я не знаю. Потому что ты — это ты, и мне с тобой хорошо. Даже когда я зол на тебя, как собака. Юнхо слушал, и его губы сжались в тонкую линию. В груди, там, где годами была только пустота и лед, вдруг что-то дрогнуло. Затрепетало, пытаясь пробиться сквозь толщу. Он не отводил взгляда от лица Минги, которое смутно угадывалось в темноте. Слова падали в пустоту, но он ловил каждое, впитывал, запоминал. — Ты не противен мне, — повторил Сон, и голос его стал спокойнее. — Никогда не был и не будешь. Понял? — Если тебе не было противно… — Юнхо сделал паузу, будто собираясь с духом. — Можем мы повторить поцелуй? Сон вскинулся, как ужаленный. Резко вдохнул, закашлялся от неожиданности и развернулся к нему всем корпусом. — Я сказал, что мне не было противно, а не то, что я готов целоваться и вешаться тебе на шею! Чон начал плавно приподниматься, а затем и вовсе навис над ним, опираясь ладонями о матрас. Тьма в спальне была не настолько плотной, свет пробивался сквозь шторы, позволяя различать лица и очертания. Минги видел его слишком хорошо. Особенно этот немигающий взгляд. — Это же всего лишь поцелуй. — Ты вообще свои манеры растерял?! — Минги растерялся. Он уперся ладонью в щеку Юнхо, создавая преграду. — Где твоё аристократическое «можно»? Тот, неотрывно глядя ему в глаза, поднес свою руку к его запястью. Голые пальцы со шрамами, которые он уже знал на ощупь, сомкнулись на его руке. Юнхо мягко отвёл ладонь в сторону, прижимая её к подушке у самого уха. — Ничего страшного не произойдёт, — прошептал он, и его дыхание коснулось лица. — Если мы попробуем разобраться в своих чувствах. Минги сжал губы, чувствуя, как его собственная воля трещит по швам. Этот гад, эта хитрожопая, расчётливая сволочь. Знал ведь, на какие кнопки нажимать… Разобраться надо было действительно. Не конец света. Просто… поцелуй. — Чтоб тебя… — выдохнул он обречённо, зажмуриваясь и сдаваясь. Чон торжествующе улыбнулся краем губ и опустился ниже. Его губы, чуть приоткрытые, нашли нижнюю губу Сона — пухлую, плюшевую. Сомкнулись на ней почти лениво, впитывая её тепло. А внутри, где-то глубоко в груди, разливалось ликование. Пьянящее чувство победы и неверия. Он делал это. Он целовал его, и тот позволял. Не отталкивал, не сжимал зубы, не вырывался. Просто лежал, зажмурившись, и дышал через раз. Минги лежал и ощущал, как жизнь проносится перед внутренним взором, насмехаясь над ним. До чего он докатился? Он, взрослый мужик, который мог голыми руками задушить человека, который разбирал двигатели с закрытыми глазами, который не боялся ни пуль, ни крыш, ни Чонхо с его ледяным взглядом, лежал сейчас в чужой постели и позволял своему лучшему другу себя целовать. И ведь не потому, что хотел. Ну, может, чуть-чуть… А потому, что ему было стыдно. Стыдно за свои выкидоны, за то, как он вёл себя последние дни. И вот теперь, в качестве расплаты за свою дурацкую вспыльчивость, он лежал здесь и терпел. Юнхо, почувствовав, что тот не отстраняется, но и не отвечает, чуть сместил угол поцелуя. Теперь его губы втянули верхнюю губу, и Минги дёрнулся от неожиданности. Он ярко ощутил, как чужой язык скользнул по линии сомкнутых губ, приоткрывая их. Он нехотя, с каким-то внутренним стоном обречённости, разжал зубы. Воздух вошёл в лёгкие, смешанный с чужим дыханием, и это было странно, но не противно. А потом холодная ладонь легла на его щеку, с шершавыми следами шрамов. Большой палец скользнул к уголку рта и слегка оттянул его в сторону, заставляя рот приоткрыться шире. Он несчастно согнул брови, чувствуя себя полным идиотом. Лежать бревном, подставляться и не отвечать — это было как-то совсем по-свински. Юнхо старается, признаётся в чём-то таком, на что у обычного человека духу бы не хватило, а он лежит, как кукла, и только сжимает край простыни побелевшими пальцами. Он заставил себя пошевелить губами в ответ. Неуклюже, неловко, совершенно не так, как он целовал женщин. Там всё было понятно: одна рука на талию, другая на затылок, наклон, давление, язык. Там он знал, что делать, знал, как доставить удовольствие, знал, что женщинам нравится. А здесь… Здесь он просто сдвинул губы, отвечая на давление, пытаясь поймать ритм, который задавал его друг. Его собственный язык неуверенно коснулся чужого, и от этого прикосновения по спине пробежали мурашки, непонятно от чего: то ли от отвращения, то ли от чего-то другого. Ну губы и губы… У женщин они мягче, пухлее, а у Юнхо они тонкие. Но всё равно тёплые. И двигаются так же. И языки одинаковые. Какая уже, епт, разница… Какой же он кретин. Сравнивает своего лучшего друга с женщинами… Это вообще никак не помогает. Юнхо, будто почувствовав его минутную слабость, резко перекинул ногу через его бедра. Теперь он сидел на нём сверху. Тот вздрогнул, распахнул глаза и попытался возмутиться, но не успел, чужие зубы аккуратно прикусили его нижнюю губу. — Ты… — выдохнул Минги, когда его губу наконец отпустили. Но договорить ему не дали. Чон, пользуясь моментом, наклонился ниже и снова вжал его в подушку, на этот раз одной рукой надавив на плечо. А другой рукой скользнул в волосы на затылке, пальцы перебирали пряди, массировали кожу, и от этого прикосновения по позвоночнику пробежала такая волна мурашек, что Минги на секунду забыл, как дышать. Юнхо поцеловал его снова. Размашисто, без той робкой осторожности, что была в начале. Язык скользил по зубам, сплетался с его языком. А пальцы всё так же перебирали волосы на затылке, заставляя его расслабляться против воли. Всё пропало. Это точно конец света. Потому что он не сопротивлялся. Вообще. Он лежал, чувствуя чужой вес на своих бёдрах, чужие губы на своих, чужие пальцы в своих волосах, и не пытался сбросить его, не пытался даже заорать матом. И самое ужасное — ему нравилось. Нет, не нравилось. Не могло нравиться. Он любит женщин. Любит их мягкость, их тепло, их запах. Он не должен был чувствовать ничего. Но было хорошо. И тянущее ощущение внизу живота, которое он отказывался признавать. И приятно… когда чужие пальцы массируют затылок, когда чужие губы сминают его губы, когда чужой язык скользит по его языку. Он, наверное, просто изголодался, давно не целовался ни с кем. Тут любой поцелуй покажется божественным. Даже с мужиком. Да, наверное, дело в этом. Просто он давно не был с женщиной. Но пальцы в волосах продолжали своё движение, и Минги почувствовал, как его глаза закрываются сами собой. Как плечи опускаются, как исчезает напряжение из мышц, как он, предатель, трус, последняя тряпка, начинает отвечать на поцелуй увереннее. Он ловит себя на мысли, что совсем не важно, что целует его мужчина. Важно, как. Важно, что эти пальцы в волосах вызывают у него мурашки по всему телу, что эти губы, такие настойчивые, усыпляют бдительность. Юнхо почувствовал это раньше, чем осознал. Сначала просто движение бёдер под ним, почти незаметное, инстинктивное. А потом твёрдость, упирающуюся в его ягодицы. Сон даже не замечал. Он лежал с закрытыми глазами, его губы двигались в ответ, язык уже смелее отвечал на ласки. Он был где-то далеко, расслабился настолько, что перестал контролировать собственное тело. Чон прижался к нему плотнее, чуть смещаясь на его бёдрах. Тот дёрнулся, когда чужие губы оторвались от его рта и скользнули куда-то в сторону. — Ты че… — начал было он, но голос сел, превратившись в хрип. Минги не успел толком испугаться, потому что в следующую секунду почувствовал, как чужие бёдра сдвинулись на его ногах, как вес перераспределился, и пятая точка прижалась к его собственному паху. Его мозг, только что начавший сдаваться на милость победителя, включил аварийную сирену. Тот оторвался от его губ, и он успел заметить эту улыбку — довольную, почти счастливую, до жути неуместную на обычно ледяном лице. Бля, да он вообще когда-нибудь так улыбался? Юнхо чуть приподнялся на коленях, всё ещё сидя на нём, и снова опустился, потираясь о него. — Ну-ка слезь, блять! — он завился, пытаясь сбросить его с себя. — Это уже жульничество! — Какое жульничество? — голос Юнхо был низким, но в нём слышалась улыбка. — Я же предложил разобраться в чувствах. — В чувствах, блять, а не в штанах друг у друга! Чон наклонился ниже, перехватывая его запястья, которые тот уже занёс для толчка. Минги открыл рот, чтобы выдать что-то оскорбительное, но Юнхо, не дав ему и слова сказать, прикрыл его рот ладонью. Она легла на его губы, прижимаясь к щекам. — Ты слишком много нервничаешь из-за ерунды. Он замычал под его ладонью, сверкая глазами. Ерунда? Ерунда?! Чон убрал ладонь с его рта, и тот выдохнул со всей силы. — Ты! — заорал он, вскидываясь на локтях. — Ты даже не смей двигаться! Ни ногой, ни рукой, ни… вообще ничем! — Тебе не нравится? Или ты просто брезгуешь? Он медленно отвёл взгляд от лица Минги и посмотрел вниз на свои руки. На ладони с обезображенной кожей. Он разжал пальцы, поворачивая кисти, а потом снова перевёл взгляд на него. Сон застыл, глядя на эти ладони, на рубцы, что тянулись к пальцам. На секунду в голове заклинило. Брезгует? Он о чём? О том, что Юнхо своими покалеченными руками сейчас… что? Или он про то, что Минги брезгует с мужиком сосаться? Какая связь между шрамами на ладонях и тем, что этот ненормальный сейчас сидит у него на паху и трется? — Чего? — выдохнул он, не понимая. — Какая, нахуй, брезгливость? Я не… Ты о чём вообще? Я просто говорю, что мы… поспешили! Давай не сейчас, а? У меня голова не тем занята… Сонхва просил сделать чип для слежки, какой-то маленький, чтоб под кожу можно было вживлять. Я даже не придумал ещё, как к этому подступиться. Завтра рано вставать, надо работать… Он попытался приподняться на локтях, высвобождаясь из-под Юнхо. Чёрт, че он расселс-то на нем? — Слезь, говорю. Пойдем спать, — он пихнул его в бедро, пытаясь столкнуть. Но тот сидел, чуть склонив голову набок, и смотрел на него с выражением, которое Минги не мог прочитать. — Сейчас только десять вечера, — напомнил он. — До завтра ещё много времени. И чип вряд ли требует немедленного изготовления. Он чуть сместил вес, и Минги почувствовал, как он снова прижался к его собственному нежеланному стояку. И от этого захотелось заорать на весь дом. — Нет! — выпалил он, тяжело дыша. — Хватит! Ты меня уговорил, ты меня поцеловал, я не вырывался, не кричал, не убегал. Всё, квиты! А теперь слезь, я спать хочу! Пальцы в шрамах сомкнулись на его подбородке, заставляя повернуть голову и встретиться с его взглядом. А потом Юнхо наклонился и прижался носом к его щеке, прямо у угла челюсти. Теплое дыхание скользнуло по коже, и Минги замолчал так резко, будто у него украли все мысли из головы. Он смотрел в потолок. Потолок был безупречен, как и всё в этой квартире. Как и сам Юнхо, если не копать глубже. А если копать — там такая чернота, что можно заблудиться навсегда. Сон чувствовал себя полным идиотом, которого посадили на горячую сковородку и теперь наблюдают, как он подпрыгивает и шипит, пытаясь слезть, но не может, потому что руки прибиты гвоздями к доске. Или не прибиты, но почему-то не поднимаются, чтобы оттолкнуть этого кретина, который так бесстыдно терся носом о его щеку. — Неужели так сложно, — голос прозвучал прямо у его уха, тихо, вкрадчиво, — один раз довериться и просто перестать убегать? Он молчал, потому что не знал, что ответить. Потому что если бы знал, не сидел бы сейчас с пылающими щеками и стояком, который предательски упирался в ширинку, напоминая о себе с каждой новой секундой. Да что ж такое-то. Это же просто физиология. Просто реакция на стимуляцию. Ничего личного. Юнхо отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Его взгляд скользнул по сжатым губам, по пылающим скулам, по глазам, которые упрямо смотрели в потолок, отказываясь встречаться с ним. А потом его рука скользнула вниз, легла на грудь Минги. Пальцы медленно поползли, очерчивая контуры грудных мышц, ребра, впадину живота, и замерли у пояса джинсов. Тот затаил дыхание, чувствуя, как сердце колотится, пытаясь выскочить наружу. Пальцы нащупали металлическую пуговицу. Провели по ней, потом ниже, по молнии, очерчивая выпуклость, которую он отчаянно пытался игнорировать последние полчаса. — Ничего ужасного нет в том, что мы можем удовлетворить свои потребности. Минги опешил. Он смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых плескалось непонимание с испугом. До него дошло не сразу. Мозг отказывался принимать эту информацию, пережёвывал её, выплёвывал, заставлял проглатывать снова. Этот долбанутый… Он предлагает… То есть… Они оба… Вместе… Что ж за день-то такой? Он ни при каких обстоятельствах не хотел доставать свой член при нем. Ни после того, как тот признался ему в чувствах, ни до, ни через тысячу лет. Но и без дрочки он уже не мог, это было очевидно. Встало у него так, что джинсы, казалось, вот-вот разойдутся по швам. — Ты… — голос сорвался, и он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Ты что, подрочить вместе предлагаешь? Слова вылетели прежде, чем он успел их обдумать. Он смотрел на него, и рот его открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Он хотел сказать «нет». Но слова застревали где-то в горле, потому что где-то в самой глубине, где не было места для самообмана и попыток сохранить лицо, шевелилось что-то любопытное. Но если уж на то пошло, если представить, что они оба парни и что-то там делают… Он не хотел ложиться под Юнхо. И уж тем более он не хотел бы, чтобы его бедную задницу кто-то трогал. А с чего он взял, что это именно он будет оттраханным? В голове вдруг проскочила дикая, абсурдная картинка. Юнхо, лежащий под ним. Нет. Он не хочет Юнхо. Он вообще не хочет думать в таком контексте. — А ты против? Минги закусил губу. Они оба мужики. У них одинаковые потребности. В конце концов, мужики часто дрочат. Кто-то в одиночестве, кто-то с порно, кто-то… с другом. С другом. Бля. — Ты больше боишься, чем пытаешься понять свои чувства, — сказал Чон, и его вторая рука скользнула вниз, не касаясь, просто обозначая намерение, — Судя по реакции, у тебя, видимо, давно не было женщины. Зато ты так много о них говорил… — Слышь, ты, — руки взметнулись вверх и с силой схватили за запястья. — Если продолжишь все надуманное, я точно разозлюсь. И у меня, вообще-то, была женщина. Не так давно. Так что не надо мне тут… — Одноразовые связи, только и всего, — его глаза смотрели на Минги сверху вниз с каким-то пугающим спокойствием. Он не пытался высвободить руки, не сопротивлялся. Сон резко дёрнул бёдрами, сбрасывая его с себя. Тот, не ожидавший такой резкости, не удержал равновесие и рухнул на свою половину кровати. — Ты специально это делаешь? — он сел, рывком натягивая одеяло на колени, прикрывая то, что выдавало его с головой. — Решил постебаться надо мной в такой момент? — Меня просто бесит, — сказал он тихо, — что ты постоянно говоришь о женщинах. Минги насупился, сжимая край одеяла в кулаке. Он сидел, ссутулившись, глядя куда-то в стену, и чувствовал, как каждое слово врезается в него, оставляя следы, которые он не мог игнорировать. — Че, ревнуешь, что ли? — Он провёл свободной рукой по волосам, взъерошивая их, потом по лицу, с силой потёр глаза. — Я же изначально сказал, что люблю женщин. Всегда любил. Ты че от меня хочешь? Юнхо медленно повернул голову на подушке, прижимаясь щекой к прохладной ткани. В темноте его глаза блестели, как два тёмных уголька, в которых Минги не мог разглядеть эмоций. — Хочу, чтобы ты расширил кругозор. Вот же ж… Он зол на Юнхо, бесится, хочет придушить его за эту самоуверенность, за то, как тот лезет в его голову, переворачивает всё вверх дном. Ненормально. Всё это совершенно ненормально. Джинсы предательски давили, напоминая, что его тело отказывалось подчиняться рассудку. Он смотрел куда-то в стену, потому что смотреть на него сейчас было выше его сил. — Юно… — начал он хрипло. — Я не говорю, что всё это… ну, то, что ты сказал… Я не говорю, что это полная хуйня. Чон, лежавший на своей половине, напрягся. Его глаза сфокусировались на лице с внезапной остротой. — Я не могу сейчас принять это, — продолжил он. — Понимаешь? Ты для меня слишком много значишь, чтобы я… Чтобы я просто вот так взял и… Перестроил всё в голове. Он замолчал, с силой потер лицо ладонью. — Но и отказываться… — он запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я не хочу терять тебя. Поэтому я не говорю «нет». Мне нужно время. Потому что для меня… для моего мужского достоинства это, блять, слишком большой крах. Юнхо, привыкший скрывать любые эмоции, сейчас лежал с удивленным лицом, чувствуя надежду. — Прости, — выдохнул вдруг он. Минги растерянно посмотрел на него. На этого человека, который ещё минуту назад сидел на нём и требовал расширить кругозор, а теперь лежал, опустив взгляд, и извинялся с таким видом, будто крупно накосячил. — За что? — За всё. Я понимаю, что веду себя как подонок. — Ну так-то… Тебе есть за что извиняться. Ты реально конченный моментами. Знаешь, сколько у меня волос за это время выпало? Я серьёзно! Каждый раз, когда ты подходишь, я не знаю, чего ожидать от тебя… У меня нервы не выдерживают уже. Юнхо молчал, вжимаясь в подушку. — Но, — Минги вздохнул, — если бы ты вёл себя иначе, ты бы не был собой. Наверное. Он замолчал, перебирая в голове события последних дней. Вспомнил, как тот стоял на коленях перед собакой на улице, снимая перчатку, чтобы погладить её. Как улыбался, глядя на старые фотографии. Как заступился, когда Минги упомянул про убийство отца. Ничего ведь особо не поменялось, чего он, в самом деле… — Просто… Будь немного спокойнее, — сказал он наконец. — И менее пылким. А то у меня голова не выдержит. И про убийства… Это было лишнее. Насчёт Сана и других. — Ты все-таки обиделся? — Не обиделся, — он покачал головой. — Просто… не надо так. Я не хочу, чтобы ты решал мои проблемы через трупы. Я сам решу, кто мне враг, кто друг. — Я больше не буду покушаться на твоих друзей. Он посмотрел на Юнхо и увидел, как сильно изменилось его лицо. Исчезла самоуверенная ухмылка, осталась только растерянность в глазах. Тот смотрел куда-то в одну точку на простыне. Губы его были сжаты, плечи напряжены, он выглядел так, будто боялся лишний раз вздохнуть. — Эй, — позвал он тихо. — Не кисни. Он протянул руку и положил ладонь на макушку Чона. Пальцы утонули в мягких прядях, раз за разом проводя по ним, сбивая идеальную укладку в лёгкий беспорядок. — Я предупредил на будущее, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Ты мне… всё ещё не противен, ясно тебе? — Ясно, — Юнхо закрыл глаза, желая, чтобы он не переставал гладить. Но Минги все равно убрал руку. Ладонь скользнула с макушки вниз и опустилась на одеяло. Тот поморщился, сдерживаясь, чтобы не дернуться следом за рукой. Чон вжался лицом в подушку и сжал пальцы на простыне. Он лежал неподвижно, чувствуя, как умирает то расслабление, которое подарили ему эти грубоватые, тёплые пальцы. — Ты пиздец меня сегодня огорошил. Но надо ложиться спать, — он потер глаза. — Завтра Сонхва с Хонджуном приезжают. У нас миссия на носу. А у меня ещё корпус для чипа не готов. И помощь твоя мне бы не помешала. Работа мелкая, ювелирная почти. Придется доставать из головы свои инженерные знания, если они там ещё остались в твоем котелке. Чон медленно повернул голову. Минги уже лёг на бок, отвернувшись к стене, и натянул одеяло до подбородка. — Я помогу. Минги промычал одобрительно, не открывая глаз. — И машина твоя пригодилась бы, — добавил он вполголоса. — Для миссии. Как Чонхо не стало, у секретаря семьи Чхве хрен выманишь свободную тачку. Юнхо лежал на своей половине, глядя в спину. Тёмная ткань футболки натянулась на широких плечах, открывая край лопатки, где вырез был чуть шире. Медленно, почти не дыша, он придвинулся ближе. Сначала просто сократил расстояние между их телами на несколько сантиметров. Тот не шелохнулся, и тогда Юнхо придвинулся ещё, лег вплотную грудью к широкой спине, уткнулся лицом в лопатки. Его рука осторожно легла на талию, пальцы сжались на ткани, притягивая его ближе, будто умоляя не прогонять. Минги вздохнул. — Ты как таракан, — сказал он. — Не отделаешься от тебя. Он не отодвинулся и руку не скинул. Юнхо прижался сильнее, пряча лицо в его тепле. — Только без выкидонов извращенских, — буркнул он, уже проваливаясь в сон. — Я серьёзно. Если полезешь — пизда тебе. — Хорошо, — тихо согласился он в его спину.

***

Лес встретил Сонхо промозглой тишиной. Голые ветви деревьев тянулись к серому небу, как скрюченные пальцы, и редкий снег, растаявший ещё в городе, здесь лежал нетронутым. Он шёл по едва заметной тропе, сжимая в кармане пальто рукоять пистолета. Он цеплялся за ветки и то и дело одёргивал полы. Сначала он получил письмо на свою почту, а потом при открытии на экране замигало окно терминала, и побежали строки кода, которые он не понимал. Вирус поселился в его телефоне, в его компьютере, в его жизни. Кто-то вытаскивал на свет то, что Сонхо считал похороненным навсегда. Переписки с сомнительными партнёрами, переводы на поддельные счета, фотографии со встреч, где решались судьбы людей. Люди, которые потом исчезали. Сообщение пришло три часа назад. Обычное смс с неизвестного номера, которое он хотел проигнорировать. Но вслед за первым пришло второе. Третье. Десятое. Каждое содержало обрывки информации, от которых у него холодело внутри. Доказательства и координаты его местонахождения. «Приезжай один, без охраны. Иначе всё уйдёт в прессу». Он остановился на небольшой поляне, оглядываясь. Вокруг только деревья, кустарники, гниющие стволы. Ни души. Тишина давила на барабанные перепонки, и собственное дыхание казалось оглушительно громким. — Я здесь! — крикнул он в пустоту. Голос сорвался, прозвучал неуверенно, и он тут же пожалел о своей несдержанности. — Выходи! Хватит играть в прятки! Ни звука в ответ. Он достал телефон и разблокировал экран. Связи не было. Ебучая глушь. Внутри зашевелилось неприятное чувство. Он провёл ладонью по лицу и заставил себя дышать глубже. Не паниковать. Это просто чей-то спектакль. Кто-то хочет его напугать, выведать информацию, может быть, даже шантажировать. Чонхо не попёрся бы в лес на сомнительную встречу, полагаясь только на пистолет в кармане и на свою паранойю. Чонхо был стратегом, он просчитывал риски, а не лез в ловушку с открытыми глазами. Но Сонхо был таким глупым. Как просто и легко его загнали в угол. Стоило только показать ему кусочек правды, и он побежал, как крыса, забыв о достоинстве, об осторожности, о банальной логике. Потому что страх — лучший пастух. Человек, который считал себя неуязвимым, который годами плел интриги в совете директоров, который отдавал приказы, стоившие людям жизней, — оказался нелепым ничтожеством. Доказательства нашлись до смешного легко. Достаточно было только надавить на его людей. На одного преданного человека в его окружении. На офисного работника с доступом к документам. На водителя, который возил его на встречи, о которых не следует знать. На охранника, который закрывал глаза на то, что происходило в закрытых комнатах. Им было страшно. Им было что терять. А страх — это самый надёжный рычаг. Есан нашёл их всех. Не сразу, не за один день, но нашёл. Через старые обиды, через страх, через усталость от бесконечного вранья. Люди ломались удивительно быстро, когда им показывали, что у них есть выбор. Или когда им намекали, что их семьи в безопасности только до тех пор, пока они говорят правду. Ему выложили всё: адреса складов, имена посредников, фотографии контейнеров. В контейнерах были не только деньги, но люди. Живые люди, которых Сонхо и его партнёры продавали, как скот. Дети, которых похищали с улиц, из детских садов, прямо из-под носов у родителей. Он покрывал схему Хюн Су с поставками, потому что это приносило сверхприбыли, а дети были для него просто расходным материалом. И всё это время он ненавидел брата. За то, что тот был умнее. За то, что отец оставил компанию Чонхо, а не ему. За то, что Чонхо всегда смотрел на него сверху вниз. И вот он здесь. А Чонхо в урне. Но вместо триумфа — страх. Вместо власти — унизительная прогулка по лесу с пистолетом в кармане, потому что какой-то хакер-неудачник, любовник его покойного брата, нашёл на него компромат и теперь шантажирует. Чонхо никогда не бегал от проблем, он их решал. А Сонхо бежал сломя голову по первому зову, как дрессированная собачонка. Глупый. Ведомый. Легко предсказуемый. Жалкий. Ему не место в кресле Чонхо. Он резко обернулся на звук, сухая ветка хрустнула где-то слева. Пистолет оказался в руке прежде, чем он успел подумать. Холодный, тяжелый, с рифлёной рукоятью, скользкой от пота ладони. — Выходи! — крикнул он снова. — Я знаю, что ты здесь! И вдруг выстрел. Резкий, оглушительный в лесной тишине. Звук ударил по ушам, отразился от деревьев, рассыпался эхом. Пуля вошла в ствол дерева в каких-то десяти сантиметрах от его головы. Кора брызнула в лицо мелкими щепками. Сонхо не думал. Тело среагировало раньше, чем мозг успел осознать опасность. Он рванул с места, сжимая пистолет в руке, не целясь, не оглядываясь. Ноги скользили по мокрой листве, ветки хлестали по лицу, раздирая щёки. Второй выстрел. Пуля просвистела где-то справа, срикошетила от камня, взвизгнув металлом. Сонхо споткнулся о корень, упал на колено, обдирая ладони, и снова вскочил, не чувствуя боли. На этот раз пуля ушла в землю у самых его ног, взрыхлив чёрную почву. Он метнулся влево, продираясь сквозь кустарники. Ветки царапали лицо, цеплялись за волосы, рвали дорогую ткань. Дыхание сбилось, лёгкие горели, в горле пересохло так, что каждое хриплое всхлипывание отдавалось болью. Он бежал, не разбирая дороги. Лес тянулся бесконечным лабиринтом, и Сонхо давно перестал понимать, где находится. Каждое дерево казалось таким же, как-то, мимо которого он пробежал минуту назад. Серая пелена страха застилала глаза, мешая соображать. Выстрел. Снова. Где-то слева. Или справа? Он не понимал. Звуки смешались, множились, теряли направление. Казалось, стреляют отовсюду. Сонхо вскинул пистолет, выстрелил наугад — раз, второй, третий. Пули ушли в никуда, впились в деревья, вспороли листву. Он даже не целился, просто давил на курок, надеясь, что шум его выстрелов хоть немного заглушит тот животный ужас, который поднимался изнутри и угрожал парализовать. Магазин опустел. Он услышал бесполезный звук, от которого кровь застыла в жилах. Он замер на секунду, глядя на пистолет в своей руке, а потом швырнул его и побежал дальше. Ветки рвали лицо. Сучья норовили выколоть глаза. Скользкая листва предательски уходила из-под ног, заставляя то и дело поскальзываться. Он не понимал, кто за ним охотится. Не видел лица. Не слышал шагов. Только выстрелы — всегда с разных сторон, всегда неожиданно, всегда чуть ближе, чем в прошлый раз. Он не заметил, как земля ушла из-под ног. Сначала была резкая пустота, а затем треск веток, которые хлестали по лицу, рукам, груди, раздирая кожу, цепляясь за одежду, пытаясь удержать, но не удерживая. И в этот треск вплелся сухой, влажный звук, который он не сразу идентифицировал. Удар пришёлся в правое бедро, раскраивающий кость. Сонхо просто открыл рот, но из горла не вырвалось ничего, кроме сиплого выдоха. Лёгкие отказали, спазмировались, не пропуская воздух. Его тело застыло в неестественной позе, прибитое к земле. А потом сознание, отключившееся было от шока, вернулось, и вместе с ним пришла боль. Она обрушилась разом. Острая, режущая, пульсирующая, она шла от бедра, растекаясь по ноге горячей волной, поднималась выше, к животу, к груди, к горлу. Крик вырвался сам, низкий, хриплый, почти звериный. Он вцепился пальцами в землю, в мокрую листву, в гнилые корни, пытаясь найти опору, но руки скользили, не слушались, тряслись крупной дрожью. Он опустил голову вниз и увидел деревянный кол. Он торчал из земли под углом, грязный, заострённый, с тёмными, почти чёрными разводами у основания. И этот кол входил прямо в его бедро насквозь, пробив мышцы, пробив кость, выйдя с другой стороны окровавленным концом. Сонхо замер, глядя на это, не в силах пошевелиться. Дышать. Думать. А потом боль накрыла с новой силой, и его вырвало жёлчью и остатками кофе, которые не успели перевариться. Он сидел, прибитый к земле, и не мог даже шевельнуть ногой, любое движение заставляло кол двигаться внутри раны, разрывая плоть заново. Яма была глубокой, стены земляные, осыпающиеся, с торчащими корнями. И повсюду, куда ни глянь, из земли торчали колья. Некоторые были чистыми, нетронутыми. На других засохшая бурая кровь, старая, въевшаяся в дерево. Острия смотрели вверх. Сонхо поднял голову наверх, к краю ямы, к серому небу, прорезанному чёрными ветками деревьев. Они качались на ветру, который он не чувствовал внизу, в этой могиле. Боль пульсировала в такт сердцу. Он дышал тяжело, со свистом, с каждым вдохом чувствуя, как кол двигается в ране, как кровь сочится сквозь пальцы, которыми он бессознательно зажал бедро. Брюки промокли насквозь, липкая жидкость затекала в ботинки. Он услышал шорох сверху. Кто-то осторожно раздвинул ветки кустарника, растущего на краю ямы. Посыпалась земля, мелкие камешки. Он вскинул голову снова, вцепившись пальцами в грязь, не в силах даже вздохнуть. Сначала он увидел ствол ружья. Чёрный, длинный, направленный вниз. Потом руки в перчатках, сжимающие цевьё. Плечи, обтянутые камуфляжной тканью. И лицо. Есан стоял на краю ямы, глядя на него сверху вниз. Светлые волосы были убраны под кепку. Лицо без единой эмоции, как у куклы. И глаза пустые, холодные, ничего не выражающие. Глаза, обрамлённые светлыми прядями, смотрели вниз, на него, не мигая. С таким же равнодушием, с каким смотрят на случайно раздавленного на дороге муравья. Сонхо не мог отвести взгляд. Он смотрел в это лицо мальчишки, которого он считал жалким, слабым, ничтожным, и чувствовал, как внутри него что-то ломается окончательно. Он опустил голову, и плечи его затряслись сначала беззвучно, а потом из горла вырвался смех. Истеричный, сбивчивый, с хрипами и всхлипами, больше похожий на кашель умирающего. Он поднял голову обратно, глядя на него уже с другим выражением лица. — Ты, — выдохнул он. — Конечно же, ты. Он засмеялся громче, отрывистее, запрокидывая голову, глядя в небо, которое всё так же равнодушно смотрело на его агонию. — Чонхо, блять, какую же мразь ты выбрал себе… — Смех перешёл в кашель, в удушливый, влажный звук. Он сплюнул на землю. — Совсем не думал, что по мою душу придет его шлюха. Есан молчал. Ружьё в его руках не двигалось. — Ты охотился на меня? — он снова посмотрел наверх, в это пустое лицо. — Ты? Чонхо, наверное, в гробу переворачивается. Его нежный, хрупкий любовничек охотится на людей! — он усмехнулся, и его лицо исказила гримаса. Он замолчал, тяжело дыша. Боль пульсировала в бедре, отдаваясь в позвоночнике, в затылке, в каждом суставе. Он смотрел на Есана, ожидая реакции. — Ты что, онемел? — сказал он. — Думаешь, если будешь смотреть на меня вот так, я испугаюсь? Расплачусь? Буду умолять о пощаде? Знаешь, что я тебе скажу, Кан Есан? — его голос стал тише, но в нём прорезались металлические нотки. — Ты жалок. Ты был жалок, когда прятался за спиной Чонхо. Ты жалок сейчас, когда играешь в охотника. Ты всегда будешь жалок, потому что ты никто. Ничего из себя не представляешь. Чонхо подобрал тебя на помойке, пригрел, приласкал, а ты даже его сохранить не смог. Он вцепился пальцами в грязь, комкая её, размазывая по ладоням. — А я тебе ещё кое-что скажу, — прошипел он. — Про тот пожар. Хочешь узнать правду? Это я стравил этих двух, из-за меня Чжинри умерла. А Чонхо знал, что Донхен придёт. Знал и специально тебе не сказал. Специально оставил тебя гнить и мучаться… Ты думаешь, если убьёшь меня, тебе что-то будет? — почти спокойно спросил он. — Тебя найдут, посадят, а может, и убьют. Вырвут у тебя глаза, поотрывают конечности и закатают в бетон. Ты же не Чонхо, у тебя нет его связей, его денег, его защиты. Ты просто… пустое место. Когда Сонхо замолчал, выдохшийся, обессиленный, с капельками пота на лбу и кровавой слюной на губах, Кан чуть склонил голову набок. — Это ты жалок, — сказал Есан. Голос его был тихим, но тот дёрнулся, будто от пощёчины. — Жалок в своей самоуверенности и безнаказанности. Ты всю жизнь завидовал брату. Завидовал его уму, его выдержке, его способности вести за собой. Но ты никогда не понимал, почему люди шли за ним. Ты даже не понял, что люди, которые тебя окружают, ненавидят тебя, и в трудную минуту они тебя предадут. Потому что ты не дал им ничего. Сонхо слушал, и его лицо медленно наливалось краской от унижения, от ярости, от бессилия. — Ты думал, что, убив брата, ты станешь им. Но ты не стал. Ты жалкая, никчёмная тень, которая даже не понимает, насколько она ничтожна, — тишина снова повисла над ямой. — Ты думал, что ты неприкасаемый? Что правосудие для тебя не писано? Что всегда найдётся тот, кто заплатит, прикроет, решит проблему? А когда Чонхо умер, ты решил, что настал твой час. Но ты очень, очень ошибся. Чхве смотрел на него снизу вверх, и в его глазах впервые за всё время мелькнул страх. — Здесь нет связи, — сказал Есан. — Никто не придёт тебя спасать. Никто не услышит твоих криков. Ты будешь здесь сидеть, пока кровь не вытечет, или пока кол не сгниет, или пока ты не сойдешь с ума от боли и жажды. — Он перевёл дыхание. — А я уйду, и никто никогда не узнает, что я здесь был. Потому что меня здесь нет, меня не существует для тебя. Я — никто. Пустое место, как ты и сказал. — Он чуть усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — У пустого места не может быть алиби. Сонхо дёрнулся, пытаясь встать, и закричал от боли. Нога дёрнулась на шипе, и из раны хлынула новая струя крови, почти чёрная. — Ты не посмеешь! — заорал он, захлёбываясь собственной слюной. — Ты никто! Ничто! Чонхо тебя бросил, понял? Он тебя бросил! Он даже записки не оставил! — Ты даже не представляешь, — тихо сказал он, — как низко ты пал. Он сделал шаг назад, отходя от края ямы. Ружьё опустилось, ствол смотрел в землю. Сонхо смотрел, как фигура в камуфляже отдаляется от края, как исчезают из вида ботинки, потом ноги. Он закричал изо всех сил, срывая голос, захлёбываясь собственными криками, которые никто не услышит. Ботинки бесшумно ступали по листве, ружьё он перекинул через плечо, стволом вниз, и теперь оно висело за спиной, тихо поскрипывая ремнём. Он прошёл в сторону, туда, где под толстым слоем мха и веток угадывалась тяжёлая деревянная конструкция — большая калитка из потемневших от времени досок. Она лежала плашмя, присыпанная чем попало, почти невидимая для случайного взгляда. Есан знал, где её искать. Он опустился на корточки, схватился за край. Доски были шершавыми, холодными, пропитанными сыростью. Он потянул на себя, и калитка приподнялась с влажным звуком. — Что ты делаешь? — крик стал отчаяннее. Он, видимо, услышал этот звук, с которым дерево отрывалось от земли. — Что ты там задумал? Есан! Кан поднажал, напрягая мышцы спины и рук. Теперь конструкция стояла вертикально, оставалось только толкнуть. — Ты не закроешь меня здесь! Ты слышишь? Я выберусь! Я тебя найду! Я тебя убью! Заставлю, блять, пожалеть о своем решении! Он упёрся ладонями в верхний край калитки и толкнул ее. Свет, падавший в яму, резко сузился, превратившись в тонкую полоску у края. Она рухнула с утробным звуком, который, казалось, прошёл сквозь землю. Кан перевёл дыхание. Он поправил ремень ружья и провёл ладонью по лицу, стирая грязь, прилипшую к щеке. Он отошёл от калитки и начал собирать листву. Ветки, сухие листья, мох, всё, что лежало вокруг, всё, что могло скрыть ловушку от случайного взгляда. Калитка исчезала под слоем леса, сливаясь с землёй. Он разровнял всё ногой, приминая, разглаживая. Лес был равнодушен, он принял чужеродный предмет, сделал частью себя. Он отвернулся и пошёл. Есан знал здесь каждую тропинку, каждый поворот, каждое дерево, которое могло послужить ориентиром. Он изучил эти места досконально за все это время. Потребовалась неделя, чтобы запомнить расположение ловушек, чтобы проложить безопасные маршруты, чтобы почувствовать лес. Всё началось случайно, с одного неверного шага, когда он споткнулся о край замаскированной ямы, когда шёл на стрельбище другой дорогой. Он тогда открыл ее, и это оказалась старая ловушка, которую давно забросили. Чонхо не пользовался ими, Есан понял это сразу, потому что петли никто не смазывал, деревянные колья подгнили у основания, а сами ямы были давно завалены листвой и ветками. Карту он нашёл в штабе, сложенную в несколько раз, с карандашными пометками на полях. Есан изучил ее до последней чёрточки. Запомнил каждую ловушку, каждую развилку, каждый отмеченный ориентир. Он был благодарен Чонхо за то, что привёл его сюда. За то, что показал это место. Он шёл по лесу, огибая знакомые виды. Он шёл от одной ловушки к другой, останавливаясь у каждого отмеченного на карте места, и закрывал калитки. Работа была грязной, тяжёлой, бессмысленной на первый взгляд. Но он не мог оставить эти ловушки открытыми, просто потому что не хотел, чтобы кто-то ещё, забредя в этот лес, повторил судьбу Сонхо. Когда последняя яма была скрыта, Есан выпрямился и огляделся. Лес вокруг был спокоен, ветки не качались, птицы молчали. Он свернул карту, сунул во внутренний карман куртки. Он достал телефон. Пальцы заскользили по стеклу, запуская скрипт. Теперь телефон Сонхо превратился в бесполезный кирпич. Без геолокации, без связи, без возможности отправить сигнал. Кан убрал телефон в карман и пошёл прочь. Лес смыкался за его спиной, скрывая следы, равнодушно наблюдая, как фигура в камуфляже становится всё меньше и меньше, пока не исчезает за поворотом окончательно.