На самом дне

Сознание возвращалось медленно. Первое, что почувствовал Сан — тепло. Не ледяной холод подворотни, а тепло, идущее откуда-то снизу, от его головы, от того, на чём она лежала. Мерный, низкий гул, вибрация, которая проходила сквозь тело. Тряска, плавная, убаюкивающая. Он лежал на чём-то мягком, но неудобном, и его голова слегка покачивалась в такт движению. Он медленно открыл глаза. Потолок был низким, обтянутым тёмной тканью. Машина. Он лежал на заднем сиденье какой-то машины. На чьих-то коленях. Сан замер, не в силах пошевелиться. Тело не слушалось, слишком слабое. В раю не бывает автомобилей. И в аду не пахнет кожей и одеколоном. — Живой, оказывается. Голос был низким и спокойным. Не мягким, как у Хэрин, и не маслянистым, как у отца. Просто… твёрдым. Сан почувствовал, как широкая тёплая ладонь опускается на его плечо. Пальцы были большими, с крупными суставами. Сан медленно перевёл взгляд вверх, насколько позволяли непослушные мышцы шеи. Он увидел подбородок с лёгкой щетиной, угол челюсти, тёмную ткань пиджака. Мужчина смотрел не на него, куда-то вперёд, но рука его по-прежнему лежала на плече. На руке блеснул перстень. — Заедь в круглосуточный. Купим что-нибудь для пацана, — сказал он водителю. Сан снова попытался пошевелиться и не смог. Веки тяжелели, звуки начинали расплываться. Второе пробуждение было резче. Он открыл глаза, и на этот раз сознание не уплывало. Он лежал на черном диване, от которого пахло табачным дымом. Помещение было темным. Свет падал только от настольной лампы с зелёным абажуром, которая стояла на массивном столе напротив. В круге жёлтого света сидел тот же мужчина. Сейчас Сан видел его лучше. Широкие плечи в пиджаке, рукава рубашки закатаны до локтей. Лицо было грубоватым, с резкими чертами, но не злым. Перед ним на столе лежали бумаги. Какие-то папки, листы, фотографии, Сан не мог разобрать, слишком далеко и слишком темно. Мужчина что-то писал, иногда останавливаясь, чтобы затянуться сигаретой. Мальчик попробовал пошевелить пальцами. Руки лежали поверх тонкого одеяла, которым его накрыли. На нём была слишком большая футболка, явно взрослая. Он попробовал сесть, но тело заныло, и Сан упрямо приподнялся на локтях, заставив диван жалобно скрипнуть. — О, — мужчина за столом поднял голову. — Очухался. Он отложил ручку, не торопясь затушил сигарету в пепельнице. Движения его были неторопливыми, даже ленивыми. Скрипнул стул. Мужчина подхватил его одной рукой, даже не напрягаясь, и перенёс поближе к дивану, на котором лежал Сан. Он сел, широко расставив колени, локтями упёрся в них, подавшись корпусом вперёд. Пальцы сцепил в замок, а на них опустил подбородок. — Как тебя зовут? — спросил он, разглядывая его с интересом. — Сан, — он заторможенно моргнул. — А полное имя? — он чуть склонил голову набок. Прищурился сильнее. Сан замялся на секунду. Пальцы под одеялом сжались в кулак. — Чхве Сан. — Чхве Сан, — мужчина кивнул, запоминая. — Сколько тебе лет? — Двенадцать. Мужчина не отводил взгляда. Его лицо оставалось непроницаемым, только бровь чуть приподнялась. — А родители твои где? Сан молчал. Он просто лежал и смотрел в ответ, не отводя глаз, но и не открывая рта. — Ты сирота? Сан медленно кивнул. — Это плохо, — он выпрямился и откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Он тяжело вздохнул, и его плечи под пиджаком опустились. Мальчик не понял, как на это реагировать. Он замер, ожидая продолжения. А потом мужчина хлопнул в ладоши. Громко, резко, так что мальчик вздрогнул и инстинктивно вжался в диван. — Ладно, — сказал он, поднимаясь со стула. — Сначала поедим, а потом решим, как быть с тобой. Он развернулся и зашагал к столу, Сан проводил его взглядом. Мужчина залез в бумажный пакет, стоявший у ножки стола, и достал оттуда что-то. Банановое молоко. В такой яркой жёлтой бутылочке, каких Сан никогда в жизни не держал в руках. И рисовую булку. Он подошёл обратно и опустился на корточки, так, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Мужчина попытался улыбнуться, но получалось у него плохо. Лицо было слишком грубым для мягких улыбок. — Ты же кушаешь такое? — он протянул ему еду. Сан не пошевелился. Руки лежали поверх одеяла, пальцы не двигались. Живот сжался от голода, он не помнил, когда ел в последний раз. Вчера? Два дня назад? Но тот не торопил. Стоял на корточках, тяжело опираясь на одну ногу, и ждал. — Да не бойся, — сказал он наконец. — Бери, когда дают. Мальчик медленно взял сначала бутылочку, потом, помедлив, булку. Мужчина поднялся с корточек, колени хрустнули. Он одёрнул брюки и виновато повёл широким плечом. — Прости, что так скудно, — он кивнул на булку в маленьких руках. — Ты пока перекуси, а чуть позже нормально покормим. Договорились? Сан молча кивнул, сжимая бутылочку. Он открутил крышечку и сделал маленький глоток. Сладко. Очень сладко, почти приторно, но жидкость разлилась по горлу, спустилась в пустой желудок. Он сделал ещё глоток, потом откусил от булки, мягкой, свежей. И чуть не зажмурился от того, как это было вкусно. Вкусно и страшно. Дверь в кабинет распахнулась с грохотом, так что Сан вздрогнул и чуть не выронил булку. — Твою ж мать, — ворвался в комнату ещё один мужчина в расстёгнутом пальто, с сумкой в руке. — Я же говорил, не звони мне! Не звони, я больше не буду лечить твоих людей! Ты меня слышишь? Сколько можно, Чжунхек?! Мужчина перед мальчиком развернулся спиной, загораживая его широкой фигурой. Зашедший замер на полуслове, и сумка в его руке дёрнулась, а глаза, полные раздражения, расширились, глядя куда-то за спину Чжунхека. — Что здесь делает ребёнок?.. — Нашли на улице в лёгкой одежде. Я не знаю, сколько он там пробыл. Глянь его на всякий случай, вдруг обморожение или ожоги. Надо осмотреть, чтобы не подцепил ничего. Медик шагнул в кабинет, прикрывая за собой дверь. — Зачем ты привёз его сюда? — спросил он, подходя к мужчине. — Ты бы отвёз его в больницу, там бы… — Не оставлять же его умирать на улице, — перебил Чжунхек резко. — У него даже родителей нет. И документов, видимо, тоже. — Надо передать его в участок, — он провёл ладонью по лицу и вздохнул тяжело. — Это не наша забота. Пусть полиция разбирается и ищет родственников или определяет в приют. Ты не можешь просто так взять и… — Я не уверен, что надо сдавать его в участок, — Чжунхек шагнул вперёд вплотную. Медик оглянулся на мальчика и прищурился. Вгляделся в его лицо с заострившимися скулами, с тёмными кругами под глазами. В его ручки, сжимающие еду так, будто у него могут отобрать в любую секунду. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, и вдруг замер. Мысль проступила на его лице внезапно. — Слушай, — сказал он, понижая голос. — Тут собор недавно горел… Несколько дней назад. При нем же пр… Чжунхек закрыл ему рот ладонью. — Все возможно, — сказал он ничего не выражающим голосом. — Поэтому в участок вести плохая идея. Он убрал руку, но продолжал смотреть ему прямо в глаза. Тот все понял и поджал губы. Сан сидел на диване и не понимал, о чём они говорят. — Он же совсем маленький, — сказал он. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Чжунхек молчал, только смотрел выжидающе. — Ладно, — сказал мужчина, понимая, что спорить бесполезно. Он снова вздохнул, на этот раз обречённее. — Допустим, я его осмотрю. Допустим, он просто замёрз и не ел несколько дней. Что дальше? Ты оставишь его здесь? В этом… — он обвёл рукой кабинет, — в клубах табачного дыма, с твоими людьми, которые шляются туда-сюда? Он ребёнок, ему нужно нормальное место. — Для начала, надо купить ему одежду. Для улицы и для дома. — Ты… — он запнулся, не веря своим ушам. — Ты свихнулся? Ты серьёзно собрался оставить его здесь?.. Чжунхек полез во внутренний карман пиджака. Тот проследил за его движением, и когда увидел, что он вытаскивает пачку купюр, сложенную пополам и перетянутую резинкой, у него отвисла челюсть. Мужчина не глядя отделил половину и просто сунул деньги медику в руку. Тот машинально сжал пальцы, чувствуя под ними плотную бумагу. — Ты, наверное, лучше разбираешься в детской одежде, — сказал Чжунхек, поворачиваясь к столу и начиная собирать разбросанные бумаги в папку. — Не знаю, что там сейчас носят ребятишки. Купи что-нибудь ему нормальное. Обувь, нижнее бельё и куртку теплую. На вырост можно, но чтобы не висела мешком. Он говорил деловито, словно речь шла о закупке расходных материалов для офиса. Будто держать у себя дома двенадцатилетнего мальчишку было самым обычным делом в его жизни. Медик стоял, сжимая в кулаке деньги. Его лицо медленно краснело от уха к уху. Он развернулся, схватил с пола сумку, деньги при этом зажал в кулаке, хоть и собирался, кажется, швырнуть их обратно в лицо этому самоуверенному ублюдку. — Сам будешь с ним возиться! — крикнул он уже от двери, дёргая ручку. — Сам будешь одевать, кормить, в школу водить, сопли вытирать! Ты хоть представляешь, во что ты ввязываешься?! Чжунхек недоумевающе обернулся на Сана, разглядывая его, а потом перевел взгляд на медика. — Без соплей пока обходится. Купи ему еще пижаму. И носки бы тоже пригодились, — он бросил быстрый взгляд на босые ноги ребенка, торчащие из-под одеяла. Медик выдохнул сквозь зубы и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжало стекло в книжном шкафу.

***

Одевали Сана в той же комнате. Чжунхек отвернулся к столу, делая вид, что разбирает бумаги, но на самом деле просто смотрел в стену, пока мальчик возился с одеждой. Мальчик вытаскивал вещи одну за другой, не понимая, зачем их так много. Он провёл пальцами по шерстяному свитеру серого цвета, ощутив мягкость. Тёмные брюки, носки, целых пять пар, нижнее бельё, пижама синяя с рисунком в виде звезд. Он одевался медленно, путаясь в размерах, натягивая свитер не той стороной. Дяденька не помогал, только сказал, чтобы тот не торопился, и Сан был благодарен за это. Своими руками он ещё мог управлять. Чужие — пугали. Когда он натянул куртку, она оказалась велика, рукава свисали, закрывая пальцы, а подол доходил почти до колен. Но внутри было тепло, впервые за долгое время тепло. Он стоял посреди кабинета, неуклюжий, как пингвин в слишком большой одежде, и смотрел на свои ноги в новых носках. Чжунхек повернулся, окинул его взглядом и усмехнулся уголком рта. — Великовато. Ничего, дорастёшь. Он подошёл и поправил капюшон на спине, и мальчик замер, не дыша. Ладони у него были широкими и они не задерживались дольше, чем нужно. — Меня зовут Пэк Чжунхек, — сказал он, становясь перед Саном так, чтобы смотреть на него сверху вниз, но не нависая. — Тот, который кричал — Чан Енчан. Он хороший врач, просто нервный. Сан кивнул, запоминая имена. — Пойдём, — сказал он и направился к двери. — Познакомишься с остальными. Мальчик пошёл за ним, потому что идти больше было некуда. В большом помещении, похожем на гостиную, но с длинным столом посредине и обитой кожей мебелью, уже сидели люди. Все мужчины. Они сидели на диванах и креслах, курили, пили что-то из низких стаканов. Когда Чжунхек вошёл, разговоры стихли не сразу, но постепенно. Взгляды скользнули по нему и остановились на мальчике за его спиной. Сан замер на пороге. Он сделал шаг назад, но упёрся в широкую ногу. — Не бойся, — сказал тот и положил ладонь на голову ребенка. — Иди сюда. Мальчик сделал шаг вперёд и остановился у ног Чжунхека, вжав плечи, глядя в пол. Мужчина убрал руку с его головы и посмотрел на своих людей. Взгляд его изменился и вдруг стал тяжёлым. Сан не видел этого взгляда, но слышал, как изменился голос, когда он заговорил. — Слушайте сюда. Повисла тишина. Даже те, кто продолжал курить, замерли с сигаретами у рта. — Это Сан. Пока что он будет жить здесь. — Он говорил негромко, но каждое слово врезалось в воздух, как нож. — Относитесь к мальчику дружелюбно. Он сделал угрожающую паузу. — И осторожно. Никто не произнёс ни звука. Кто-то медленно опустил стакан на стол, не донеся до рта. Другой потушил сигарету, хотя только начал курить. Чжунхек обвёл их всех взглядом, задерживаясь на каждом лице. Все молча кивнули, и он, удовлетворённый, снова повернулся к Сану. Лицо его разгладилось, он снова улыбнулся, присев на корточки перед мальчиком. — Это мои сотрудники, они работают на меня, — сказал он, кивая в сторону мужчин за спиной. — Выглядят они, конечно, так себе, но люди неплохие. Мальчик слушал, не поднимая головы. Он смотрел на колени дяденьки, обтянутые тканью брюк, на его руки, лежащие на собственных бёдрах. — Если кто-то тебя обидит, — Чжунхек наклонил голову, пытаясь поймать его взгляд, — здесь или где-то еще, ты можешь сказать мне. Сан кивнул, и он выпрямился, опустил ладонь ему на макушку на секунду и убрал.

***

Кормили тут сытно. Это первое, что Сан осознал без сомнений. Густые супы с большими кусками мяса, которые были такими мягкими и разваристыми, что буквально таяли во рту. Ему давали много риса, кимчи и фруктов. Он не помнил, когда в последний раз ел так. Сан сидел в кабинете на диване, поджав под себя ноги, и гладил рукав свитера пальцами. Он чувствовал себя странно. Он подумал, что, должно быть, умер. Это была не первая такая мысль. Она приходила к нему и раньше в ризнице, когда чётки сдавливали горло, когда воздух кончался, а перед глазами плыли тёмные пятна. Он думал, что это просто продолжение ада. Та же боль, только вечная. Но теперь он сидел на мягком диване, в тёплом свитере, с полным животом, и никто не прикасался к нему. Никто не зажимал ему рот, когда он пытался дышать. Может, он всё-таки замёрз там, на улице. Может, та ночь была последней, и он просто не заметил, как перестал чувствовать холод, а теперь он в раю. Сан провёл ладонью по обложке книги, которую ему дал Чжунхек — «Основы тхэквондо». Книга была старой, с потрёпанными углами, но картинки внутри были цветными, люди в белых формах, застывшие в прыжках и ударах. Он никогда не интересовался боевыми искусствами, но сейчас листал страницу за страницей, разглядывая рисунки. Ему нравилось, как вытянуты ноги у этих людей, какие у них прямые спины. Они выглядели сильными. Они выглядели так, будто их никто не мог согнуть. Где-то за дверью раздавались голоса, смех, звон посуды. Дяденька сказал, что его сотрудники — неплохие люди. Сан не знал, верить ли этому. Он вообще не знал, можно ли теперь кому-то верить. Дверь в кабинет распахнулась без стука. Сан вздрогнул так сильно, что книга выскользнула из рук и упала на пол с шлепком. В дверях стоял молодой мужчина. Сначала он увидел только черную рубашку, расстёгнутую на две пуговицы, с закатанными рукавами. Потом лицо с острыми скулами, с прилипшей ко лбу прядью тёмных волос. Мужчина окинул взглядом пустое кресло Чжунхека, нахмурился, и только потом заметил мальчика. Их взгляды встретились. На лице были разводы. Сначала Сан подумал, что это грязь или краска, но потом мужчина шагнул ближе, и свет упал иначе, и он все понял. — Ничего себе, — он остановился, глаза его расширились. — А это кто у нас? Он шагнул к нему и опустился на колени прямо на пол перед мальчиком. Сан увидел, что кровь есть не только на лице, но и на рубашке. — Что за прелестный ребёночек тут у нас? — мужчина прищурился, улыбнувшись ямочками. — Ты чей такой красивый, а? Сан сжал пальцы на книге, которую успел подхватить с пола. Обложка больно впилась в ладонь. — И откуда же ты такой чудной свалился? Он поднял ладонь с длинными пальцами, на одном из которых поблёскивало кольцо. Ладонь двигалась медленно, протягиваясь к голове, чтобы потрепать по волосам. Сан не шелохнулся. Он просто смотрел на приближающуюся руку, и внутри него что-то сжалось. Рука не коснулась его. Чья-то другая ладонь с крупными пальцами и массивным перстнем перехватила запястье мужчины, останавливая движение в дюйме от макушки ребенка. — Ынсон. Ынсон повернул голову, и Сан увидел дяденьку, который стоял за спиной. Он не слышал, как он вошёл. — Я искал тебя, — сказал Ынсон, не делая попытки вырвать руку. — Тебя не было, а тут такой… — Не показывайся перед ребёнком в таком виде. Тот моргнул. Он посмотрел на свою руку, зажатую в чужой ладони, потом перевёл взгляд на Сана. — А… — он провёл свободной ладонью по лицу, размазывая то, что уже начало подсыхать, и с недоумением посмотрел на свои пальцы. — А что такое? Я вроде нормально выгляжу. Он повернулся к Чжунхеку, и на его лице было искреннее непонимание. Ямочки на щеках всё ещё были видны. — Нормально? — Пэк отпустил его руку, но взгляд не смягчил. — Ты весь в крови. — Ну, это не моя, — Ынсон опустил глаза на свою рубашку, поцокал языком и пожал плечами. — Я вытирался, честно. Просто закончились салфетки. Сан смотрел на них, не моргая. — Ты напугал его. Ынсон прикусил пухлую губу, и ямочки на секунду исчезли, сменившись чем-то виноватым. — Прости, малыш, — сказал он, обращаясь к Сану. — Я не хотел. Просто… день тяжёлый. — Приведи себя в порядок. Сейчас же. — А у тебя есть влажные салфетки? — спросил он, оглядываясь по сторонам. Чжунхек молча обошёл его и сел за свой массивный стол. Он откинулся на спинку кресла и потянулся к ящику. Металлическая ручка клацнула, ящик выдвинулся с глухим шорохом. Он запустил туда руку, не глядя, нащупал упаковку влажных салфеток и бросил её на столешницу. Он тут же потянулся к пачке сигарет, лежащей на столе. Достал одну, поднося к губам, потом перевел взгляд на Сана, который сидел, поджав ноги, и смотрел на него широко раскрытыми глазами. Пэк медленно опустил руку с сигаретой, зажав её между пальцами, потом, помедлив, засунул обратно в пачку. Не при ребёнке. Ынсон уже взял салфетки, вытащил одну, сложил её в несколько раз и начал водить по лицу. Белая ткань мгновенно пропиталась бурым, и он поморщился, глядя на неё. — Так что за славный малыш? — спросил он, не прерывая занятия. — Я слышал только краем уха, что ты нашёл потеряшку на улице. — Ни документов, ни родителей. Сирота, — он откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы на затылке. Локти его торчали в стороны, отчего он казался ещё шире. — Бедолага, — сказал мужчина и снова принялся оттирать кровь с уголка губ. — И что ты с ним делать собираешься? — Надо будет его подтянуть в боевом искусстве, — сказал он. — Пускай учится. Негоже пацану быть совсем беспомощным. Ынсон усмехнулся, бросая испачканную салфетку в урну. — Могу в принципе поучить его, — сказал он, вытаскивая новую салфетку. — Сводить в клуб. Он вроде худенький, но это дело поправимое. Чжунхек нахмурился. Не сильно, только брови сдвинулись к переносице. — Только аккуратнее с ним. Чтобы не калечили, пусть просто учится, без фанатизма. — Надолго он с нами? — спросил он, внимательно глядя на босса. Он заправил выбившуюся прядь тёмных волос назад, оголив высокий лоб. — Не знаю пока что. Посмотрим. Ынсон кивнул, не задавая лишних вопросов. В этом они давно научились понимать друг друга без слов. — Тогда надо, чтобы кто-то с ним позанимался вместо школы, — сказал он, вытирая последние разводы с шеи. — Если он тут надолго, нельзя же его без дела держать. — Енчана заставим этим заниматься с ним. Он меньше всех занят. Мужчина рассмеялся коротко, и ямочки на его щеках проступили с новой силой. — Бедный Енчан, — сказал он, бросая последнюю салфетку в урну. — Он же взбесится. — Переживёт.

***

Сказки кончились для него задолго до того, как он оказался в этом доме. Гораздо раньше, чем чётки сомкнулись на его шее в первый раз. Он читал про блоки и удары ногами, про стойки и перемещения, и внутри него что-то тихо начинало меняться. Книги по боевым искусствам лежали на прикроватной тумбочке дяденьки. Сан перечитывал их по ночам, когда не мог уснуть. Енчан ненавидел идею с учебой с самого начала. — Я врач, чёрт возьми, а не репетитор! — орал он откуда-то из кухни, когда Сан впервые услышал их спор с Чжунхеком. Стены в доме были толстыми, но голос Енчана пробивал их без труда. Мальчик сидел на диване в гостиной, листал книгу и старался не вслушиваться. Но слова всё равно долетали. — У него уровень ребёнка из начальной школы, он даже уравнения решать не умеет, ты понимаешь это?! — Понимаю, поэтому я и говорю тебе — займись им. — Я. Врач. У меня есть своя работа! — Ему всего лишь двенадцать. Если он пропустит ещё пару лет, будет поздно. Я не хочу, чтобы он вырос тупым. — Ты когда-нибудь сядешь за это, Чжунхек. И Енчан сдался. Он приходил каждый день, с утра, с сумкой, полной тетрадей и учебников, которые доставал неизвестно где. Иногда злой, иногда уставший. Сан вообще многого не знал. В приюте его научили частично читать и писать, но всё остальное было огромным пробелом. Енчан быстро это понял. И хотя он ругался, вздыхал, закатывал глаза и иногда швырял ручку на стол, он никогда не уходил. Он объяснял снова. И снова. И снова. Чжунхек иногда заходил в кабинет, когда он проводил с Саном уроки. Он не вмешивался, просто садился в кресло, клал ноги на стол и смотрел. Енчан тут же начинал злиться ещё больше. — Ты че пришёл? — шипел он, не оборачиваясь. — Проверяешь, как я с ним занимаюсь? — Проверяю, — спокойно отвечал мужчина. — Забери его себе, раз такой умный. Сам учи его. — Не умею я учить. Ты врач, ты должен уметь объяснять. — Я не учитель начальных классов! Ынсон водил его через чёрный ход в подпольный клуб, держа за плечо так, будто боялся, что Сан потеряется. Хотя потеряться в узком бетонном коридоре с одной лампочкой было сложно. — Пойдём, малыш. Покажу тебе кое-что интересное, — сказал Ынсон, толкая металлическую дверь. — Ты не бойся, там просто мужики, которые любят махать кулаками. Он не боялся. Или боялся, но не показывал. Он уже давно научился не показывать. Внутри было душно. Пахло потом, кровью и дешёвым табаком. Вокруг ринга, огороженного канатами, стояли скамейки, на которых сидели мужчины. Когда Сан вошёл, несколько голов повернулись в его сторону. На ринге уже дрались двое мужчин. Они били друг друга с громкими звуками ударов по телу, с хрипами и смачными плевками кровью на пол. Он смотрел не отрываясь. Ему дали перчатки не по размеру, и он чувствовал себя нелепо, стоя посреди ринга. Один из мужчин, широкоплечий дядька с разбитой бровью, показал ему базовые движения. Сан повторял, неуклюже, сбиваясь, падая, поднимаясь. Мужчины не смеялись, они поправляли его, терпеливо, без издёвки. Потом ему разрешили ударить по груше. Сан размахнулся, и кулак погрузился в кожу, глухой удар отозвался в плече, в локте, во всём теле. К концу дня у него болели руки, ноги дрожали, но внутри горело что-то новое. Ынсон вёз его обратно, и он смотрел в окно на тёмную улицу. — Понравилось? — спросил Ынсон, не отрывая глаз от дороги. Сан кивнул. — Хорошо, будем ездить тренировать из тебя настоящего тигренка. Чжунхек был странным. Сан понял это почти сразу. Он мог говорить жёсткие вещи про долги, про проценты, про людей, которые не понимают по-хорошему. Но потом он укладывал его спать в своей постели, потому что на диване «спина болит». Сан лежал на широкой кровати, укрытый тяжёлым одеялом, и слушал, как дяденька ходит по комнате, собираясь. Шуршание ткани, звон ремня, тихий щелчок выключателя. Он закрывал глаза и слушал, как хлопает дверь, как удаляются шаги по коридору. Он оставался один в чужой комнате, в чужой постели, и всё равно чувствовал себя в безопасности. Иногда Чжунхек оставался. Они вместе сидели в кабинете. — Я плохой человек, Сан, — сказал он однажды, не поднимая головы от документов. — Ты должен это понимать. Мальчик молчал. — Я даю людям деньги в долг под проценты. Если они не отдают вовремя — мои парни их наказывают. — Как? — По-разному. Кого-то бьют, кого-то запугивают. Кому-то ломают пальцы. — Почему они не отдают? — Потому что они азартные дураки, — Чжунхек вздохнул. — Ходят в казино, пропивают деньги. Берут у меня, потому что в банке им не дадут. А потом не могут вернуть. — И поэтому вы плохой? — Я делаю больно людям. Даже если они дураки — это не значит, что им можно ломать пальцы. Он думал о том, что Чжунхек называет себя плохим, но ни разу не поднял на него руку. Ни разу не заставил делать то, чего Сан не хотел. Он просто давал ему еду, крышу над головой, одежду. Этого было достаточно. Более чем. Позже, когда Сан подрос, он начал понимать больше. Чжунхек больше не прятал от него свои дела. Наоборот, говорил открыто, будто проверял, как он отреагирует. Незаметно для окружающих он всегда был худым и невысоким, и в тринадцать, и в четырнадцать. Но внутри что-то менялось. Тренировки становились чаще. Жёстче. Он стал часто проводить время в клубе вместе с Ынсоном. Перчатки больше не были огромными и неудобными, они сидели на руках как влитые. Сан учился бить не просто сильно, а точно. Учился падать и подниматься. Учился терпеть боль. Поединки с другими становились всё серьёзнее. Сначала он проигрывал и возвращался домой с синяками, Чжунхек молча кидал ему пакет со льдом. — Не переусердствуй, — говорил он. Потом он начал выигрывать. Сначала редко, потом чаще. Его тело запоминало движения быстрее, чем мозг успевал осознать. Он становился гибким, быстрым, опасным. Однажды он сломал нос парню, который был на два года старше и на голову выше. Кровь брызнула на ринг, и Сан смотрел на неё, не моргая. Внутри не было ни радости, ни отвращения. Ынсон, наблюдавший с края, присвистнул. — Ну ты даешь, малыш! Статус его рос с появлением татуировки на спине. Не потому, что он хотел, просто люди вокруг начали смотреть на него иначе. Какой бы грязной работой он ни занимался: выбивание долгов, охрана, «разговоры» с теми, кто не понимал по-хорошему, Чжунхек всё равно смотрел на него как на того двенадцатилетнего мальчика, которого нашёл на улице. — Как дела? — спрашивал он, когда они оставались вдвоём. — Нормально. — Ешь хорошо? — Да. — Спишь? — Да. Чжунхек смотрел на него пристально, будто пытался заглянуть под кожу, туда, где пряталось что-то, о чём Сан никогда не говорил. — Ты всегда так отвечаешь. — Потому что всё нормально, — он пожимал плечами. Чжунхек вздыхал и отворачивался. Он знал, что это неправда, но не настаивал. Но Сан не говорил не потому, что не доверял. Просто он уже не умел говорить о том, что внутри. Внутри была пустота. Или боль, которая давно перестала иметь имя. С годами он закрылся. Стал холодным и тихим. Он выполнял приказы, не задавая лишних вопросов. Он дрался, когда нужно было драться. Он молчал, когда нужно было молчать. Чжунхек видел это и каждый вечер, когда Сан возвращался в этот странный дом, который стал ему единственным, смотрел на него долгим взглядом. — Как дела? И каждый раз Сан отвечал: — Нормально. А Сан сидел, смотрел в стену и думал о том, что нормально — это когда никто не трогает. Когда можно дышать. Когда не больно. Нормально — это уже хорошо.

***

В подпольном клубе было тихо. Сан любил эту тишину. Когда никто не кричал, не стучали перчатки по грушам, не звучали хриплые выкрики ставок с трибун. Только тусклый свет ламп под потолком, только запах пота и старого дерева, только он сам на помятом ринге. Он сидел на деревянной скамье, сняв футболку несмотря на прохладу. Тело горело после тренировки, мышцы ныли приятной болью. Длинная полоса эластичного бинта ложилась друг за другом, закрывая запястье, потом ладонь, потом костяшки. Сан натягивал бинт, проверяя, чтобы не слишком туго, но и не слабо. За годы он научился делать это быстрее, чем завязывать шнурки. Широкие пальцы опустились на его макушку, мягко сжали пряди, потрепали. — Торчишь здесь весь день, — голос Чжунхека прозвучал без упрека. — Не возвращаешься. Я уже потерял тебя. Сан поднял голову. Он стоял перед ним, ссутулившись в своей обычной манере, руки в карманах тёмного пальто. Мужчина обошел скамью и опустился рядом. Колени хрустнули, и он поморщился, устраиваясь поудобнее. Локти упер в чашечки, сцепил пальцы в замок и уставился куда-то в пол перед собой. — Я просто тренируюсь, — ответил он, возвращаясь к бинтам. — У меня завтра спарринг. — У тебя каждый день спарринг, — Чжунхек повернул к нему голову. — Ты не устал так усердствовать? Не на ринг же ты в боях идешь участвовать. — Я не могу без тренировок, — Сан затянул узел на правой руке, проверил натяжение, сжал и разжал кулак. — Тебя тут ведь не держат. — Он пошевелил пальцами, разминая затекшие суставы. — Документы тебе даже сделали. Шел бы ты строить нормальную жизнь и искать нормальную работу. Сан нахмурился. Он поднял голову и посмотрел на него с детским недоумением, хотя от детства в его лице уже мало что осталось. Острые скулы, прямой взгляд, тонкая линия губ. — Но у меня нормальная жизнь, — сказал он. — Мне платят, и я сыт. Чжунхек выругался сквозь зубы с досадой. Он почесал затылок, взлохматив и без того неаккуратные волосы, и покачал головой. — Вот же… Ты не был таким упёртым в детстве. — Вы меня прогоняете? Мужчина усмехнулся. Усмешка вышла невесёлой. В голове у него пронеслось что-то свое, невысказанное. Он смотрел на Сана, на то, как тот сидит, прямой, смуглый, с мышцами, которые проступили сквозь худобу за эти годы, с серьезным взглядом, который давно перестал быть детским. Чжунхек видел, как он изменился. И часть его, та, что помнила двенадцатилетнего мальчика на заднем сиденье машины, хотела для него другой жизни. Не с бандитами, не с бинтами на руках и синяками под одеждой. Но другая эгоистичная часть не хотела отпускать. И от этого становилось тошно. — Я такого не говорил, — сказал он, поворачиваясь к Сану всем корпусом. — Все тебе тут рады. Но работать на бандитов… — он покачал головой, — это не нормальная жизнь. — Мне комфортно… Я не хотел бы уходить. Чжунхек смотрел на него долго. Взгляд его смягчился настолько, насколько вообще могло смягчиться это грубое лицо. — Ынсон мне проболтался, — сказал он вполголоса. — Что ты расстроился из-за того, что тебя начали пугаться люди. В клубе и на улице. Сан опустил взгляд. Смущение — редкий гость на его лице. Он потянул за край бинта на правой руке, хотя там нечего поправлять. — Я не расстроился, — сказал он тихо. — Просто не привык. Он глазел на его глупую макушку, на эти непослушные черные пряди, которые вечно лезли в глаза. Смотрел и думал о том, что этот парень, выросший под его крылом, так и не научился врать. По крайней мере — ему. Он понимал, что уважение и страх идут рука об руку, но когда ты молодой и чувствительный, то не ждёшь, что люди будут шарахаться от тебя на улице. — Находиться здесь, в Сансиндо, опасно, — его голос стал серьезнее. — Ты же сам видел. Некоторые наши люди умирали от нападений других синдикатов, от пуль, от ножей. Нет гарантии, что ты проживешь здесь долгую жизнь. Я не хочу хоронить тебя. — Я верен вам, — сказал он. — Вы спасли мне жизнь. — Я спасал тебя не для того, чтобы ты себя губил. Ты понял меня? — Я не боюсь умереть. Я ко всему готов. Чжунхек цыкнул с досадой. — Зря ты так равнодушен к жизни, — сказал он, и в голосе его проступило что-то тяжелое. — Судьба дала тебе шанс. Если бы я не нашел тебя тогда на улице, тебя бы уже не было. Поэтому ты должен быть благодарен не мне, а судьбе и жить как надо. Потому что другого шанса может и не быть. Сан сжал губы. Тонкая линия рта побелела от напряжения. Он не знал, что сказать. Чжунхек отвернулся, его взгляд упал на ринг, подсвеченный тусклыми лампами. — Если случится так, — голос стал тихим, — что на нас нападут. Если я умру и от нашей семьи ничего не останется… Он повернул голову и посмотрел на него. — Ты должен сбежать. Сан открыл рот, чтобы возразить. — Молчать, — перебил Чжунхек. — Какие бы ни были обстоятельства — ты сбежишь. Трус остаётся и подыхает за красивое слово, а ты будешь жить. — Он чуть наклонился вперёд, и свет упал на его лицо, сделав угрожающим. — Это приказ. — Понял, босс, — он медленно кивнул.