hot nights in the camp

– Какая малышечка. Да ну нахуй. – Карина, на момент, немеет, восхищаясь неземной красотой подруги, – Я б дала.. – Так что же тебе мешает? – Маша поправляет контур губ и ухмыляется. – Маша, и с каких только пор ты такая? – Долиашвили лыбится во все свои тридцать два. – Всегда такой была.

***

Сердце немного постукивает, язык заплетается, но мысли о собственном превосходстве побеждают в этой неизбежной борьбе, и Маша выходит одна. План проекта висит перед ней, и он кажется настолько велик, что она выглядит абсолютной бусинкой в сухом сравнении. Стоит ей только начать, как слова мёдом начинают литься из её уст. Она сама не ожидает от себя подобного, но кого это уже волнует? Минуты вязкой бесконечности тянутся, словно велосипедист в гору, но рассказ Маши подходит к концу. Она шепчет благодарности, аудитория взрывается аплодисментами, и среди сего многообразия подростков, она замечает Свету, что абсолютно не ленясь распечатала плакат: "Ешь, молись, люби Машу!". Смех вырывается из неё, и несколько слезинок безусловной любви катятся по белоснежной щеке. – Спасибо большое за такую возможность, – Романова в миг выпрямляется, смахивая слёзы. – Первый отряд самый-самый! – толпа плескает свои восхищения, и именно под них, Маша уходит со сцены. – Машенька, ты лучшая! – соотрядники накидываются на девушку, зацеловывая до смерти, а Романова откидывает голову назад и задорно смеётся. Очень хорошо.

***

Неделя длится словно несколько месяцев, но каждый день ощущается первым. Маша ощущает себя счастливой, и, наконец, чувства её становятся яснее и острее, отчего она имеет страстную жажду к жизни. Она любит, впервые за всю свою жизнь. Любит ярко и пылко, как умеет только она сама. Света отдаёт всю свою нежность, но не до конца раскрывает своё юное сердце. Им обеим хорошо. – Так какого хуя ты всё ещё жуёшь сопли, и не можешь ей признаться? – шипит Карина, рукой оперевшись на оконную раму, выдыхая сизый дым в темноту ночи. – Такое ощущение, что ещё не время, – Романова произносит и опускает глаза в пол. Стыдно. – Лет через 40 – норм? Так, чтобы ребёнок универ закончил, а вам почтальон пенсию заносил? Хотя-бы так, время наступит? – девушка тушит окурок о подоконник, спрыгивает, плюхаясь задницей на мягкую постель, – Держу в курсе, но жизнь сейчас. Признайся ей. – и выходит из комнаты. Долиашвили бессовестно бросает её одну и Маша ложится в, некогда, холодную и абсолютно неуютную кровать. Она совершенно не ведает, что делает. И это чертовски пугает. Тело трясётся, но позволяет себе подняться с постели, а ноги – оттолкнуться от пола и выйти из комнаты, оставив её абсолютно пустой. Страх сковывает тело. Романова злится на саму себя: какого, спрашивается, чёрта? Ей не страшно высказывать своё мнение; выражать себя; курить под окнами администрации лагеря; а Свете признаться, она боится? Чёртов абсурд. Преодоление двадцати ступенек оказывается позади, Романова находит нужную дверь. Сердце пропускает удар и она стучится. Света открывает и улыбается. – Такая красавица и в столь поздний час. Проходи. Будешь чай? – Откуда у вас чайник? – Маша вновь отходит от темы, но любопытство берёт своё. – Спиздили у сопровождающей. – Токарова незатейливо отвечает и заливает чашку кипятком. – Держи. Что-то случилось или ты просто в гости? – Хотела сказать, что ты мне нравишься. С первого дня и первой песни Ланы. Это всё. – Романова спокойна и уверенна. – Ответь сразу: взаимно это или нет? – Ебать того рот.. – Света распахивает рот в удивлении и кладёт голову на стол. – Маша, да. – Ахуительно.. – девушка в миг опускается и улыбается. Славно.