moonlight

— Вот чёрт! — шипит Стид, отстраняясь. Он облизывает губу, прикладывает палец и протирает её, смазывая кровь. — Ты меня укусил! Эд тяжело сглатывает, виновато улыбается, а сам наслаждается сладким послевкусием во рту, облизывая острые клыки. Не сдержался, вот же дурачина — случайно задел своими зубами и не смог устоять перед желанием попробовать чужую кровь, дьявольская вампирская натура, чтоб её. — Сильно болит? — взволнованно интересуется, осторожно прикладывая ладонь к бледной щеке и поднимая взгляд Стида на себя. Тот смущается, как в первый раз, хлопает белёсыми ресницами и шепчет тихое: — Нет, вовсе нет… Неожиданно просто. — Извини, — искренне, поглаживая мягкую кожу подушечкой большого пальца. Эд примирительно целует кончик чужого рта, чуть углубляя поцелуй, касается своим лбом лба Боннета и улыбается, на что и Стид улыбки сдержать не может. — Ты невыносимый, — заключает он. — Точно подмечено, — не отрицает Эд. — Сожрёшь меня однажды? — Стид отшучивается, не замечая, как в глазах напротив пробегает искра испуга. Эд оставляет шутку без ответа, целуя капитана в нос и стараясь не думать о чужих словах всерьёз. Должен, вообще-то. И очень не хотелось бы.

***

Арифметика была простой — так им с Иззи казалось на первый взгляд. Проникнуть на чужой корабль со своей командой, захватить его и по-тихому устроить себе хороший такой ужин, насладившись кровью всех, кто понравится. Пробраться — пробрались, на этом успехи кончились. Иззи всё пытался подобраться к кому-нибудь из членов команды, да только те так раздражали его своей компанией, что аппетит отбивало напрочь. Хотелось уже не сожрать их, а приложить чем потяжелее, лишь бы заткнулись. Эд же… вляпался по полной. Увидел это светловолосое недоразумение в дорогом костюме, покачал обречённо головой и понял, что этот пирожок, слепленный в технике барокко, будет его. Ужином или партнёром — уже по ситуации решать надо будет, уж как пойдёт. А пошло так стремительно, что дни шли, тянули за собой ночи и Стида в каюту Эда, а вампирский голод только рос и рос. Становилось даже хуже — Стида Боннета хотелось сожрать целиком, оставив от него только дурацкие бантики на одежде. Вцепиться в шею или в мягкую ляжку, потянуть сладкую кровь и… ударить себя по голове за такие похабные мысли. Никаких ляжек и обглоданных бантиков, только смотреть и наслаждаться. И, совсем немного, нюхать. А пах Боннет обворожительно: бисквитами, ванилью и чем-то таким сладким-сладким, что при близком контакте Эду натурально хотелось мурчать, как чёртова приласканная кошка. Ему вообще иногда казалось, что Стид пробуждает в нём немного не ту сторону, и вместо родной вампирской в нём начинает завывать и бить хвостом волчья, которая хочет бегать за Стидом ручным щенком и падать ему в ноги, выполняя любую сказанную команду. Иззи, видя каким становится его хмурый и бесстрашный капитан, мог только тяжело вздыхать и грустно смотреть на Эда, не переставая в голове думать о том, что ступать на этот проклятый корабль было самой большой ошибкой в их жизни. Эд становился просто невыносимым, Иззи впервые в жизни за все прожитые года хотелось биться головой о стены и кричать самые неприличные вещи. Эда, казалось, всё более чем устраивало. На самом деле, они могли сдерживать свою жажду достаточно долго, не подавать признаков голода и терпеть до победного, но приятного было мало. Особенно для тех, кто привык пировать и устраивать кровавые фонтаны. Но, став частью команды Стида Боннета, пришлось пожертвовать вкусными приёмами пищи. И вообще много чем ещё, адекватностью Чёрной Бороды — как ещё один из примеров. Свою адекватность Иззи тоже уже ставил под вопрос. Не свихнуться на этом корабле было задачей пиздец какой невыполнимой.

***

Эд одеяло поправляет, на чужое плечо его перекидывает и мягко прикрывает молочную кожу Стида, любуясь тем, как мужчина хмурится во сне и недовольно причмокивает губами. Максимально тихо выходит из каюты, оборачиваясь в последний раз и проверяя, чтобы Боннет не проснулся. А уже после устремляется на палубу, где его терпеливо ждёт Иззи, строгая мягкую деревяшку ножом. Тот молчалив, что совершенно ему не свойственно, поднимает серые глаза на Эда и долго сверлит его взглядом, чтобы после тяжело выдохнуть и спросить тихое: — Ну и как долго мы будем тут сидеть? Эд устало трёт лоб пальцами. — Мы это уже обсуждали. — Да только всё без толку, — Иззи откладывает дерево в сторону. — Ты меня всё кормишь обещаниями, сам себя дуришь, водишь за нос придурка Боннета, а смысл у всего этого какой? Хочешь подольше побыть с ним? Или ждёшь подходящего момента, чтобы его прикончить? Или тебе нравится мучать всех подряд? — Перестань… — Эд садится возле друга. Смотрит на хмурое лицо рядом, переводит взгляд на ночное небо и задерживает дыхание, вслушиваясь в шум воды. — Ты играешь партию, которую тебе не выиграть, — мотает головой Хэндс. — Пытаешься сохранить все карты, как бы тебе потом самому без рук не остаться. — Не учи меня жизни, — твёрдо отрезает Эд. — Мне ничего не стоит свернуть тебе шею. Иззи смеётся, искренне улыбается и укладывает голову на крепкое плечо Эдварда, весело произнося: — Снова. — Снова, — кивает тот. Они сидят в тишине, нарушаемой только морским шумом и изредка стучащими предметами по палубе, которые плохо закрепили днём. Каждый думает о своём, но оба — об одном и том же, одинаково ненавистном двоим. — Он должен узнать правду. Иззи не поясняет: смысл Эду ясен. — Он возненавидит меня? — лишь тихо спрашивает он, не решаясь посмотреть в чужие глаза. Иззи мычит что-то нечленораздельное, старается что-то придумать ободряющее, а получается крайне скверно. Эд даже думать не хочет об этом. Сказать Стиду, что он — вампир, убийца, целью которого было ни что иное, как хорошенько закусить самим Боннетом. Признаться в страшном, грешном — признаться в своём желании умертвить того, с кем делишь кровать, кого целуешь, кого любишь. Откровенно сказать, что главная мысль, самое сокровенное желание, которое в груди сидит с первой секунды знакомства — это вонзить клыки в нежную шею, которую поцелуями кроешь, и выпить всю кровь до последней капли. Ужасно, бесчеловечно, неправильно, нет!.. Эдвард лицо ладонями закрывает, тихо стонет и мысленно проклинает тот день, когда послушал Иззи и согласился посетить «Возмездие». — Ты всегда можешь его убить, если его ответ тебе не понравится, — старается отшутиться Иззи. — Заткнись, — грустно усмехается Тич. — Не смогу, знаешь же. Знает — в этом и проблема. — Я смогу, — пожимает плечами Иззи, зная наизусть последующую реакцию. Эдвард его за мгновение выкидывает на пол палубы, крепко держит за ткань одежды и прикладывает головой о твёрдое дерево, разъярённо дыша и смотря злющим взглядом в спокойное лицо напротив. Сильнее сжимает в пальцах ткань, приближается к губам Иззи и рычит тяжёлое: — Не смей так шутить, — успокаивается понемногу, но Иззи не отпускает. Только под себя подминает, рукой хватается за его тонкую шею и обхватывает, перекрывая воздух. — Пальцем его коснёшься — я твою жизнь вечную в ад превращу. Иззи задыхается, бьёт по татуированной руке и жмурится, пытаясь с себя тяжёлое тело скинуть. — Не буди во мне дьявола, Иззи. И только после этого отпускает, позволяя ему дышать. Иззи откашливается, смотрит на Эдварда исподлобья и обиженно выдаёт хриплым голосом: — На мне гнев вымещаешь, хотя злишься на себя — пускай, — и добавляет насмешливое: — Когда случайно прокусишь Боннету шею, то винить будет некого. Эдвард фыркает, бросает на Иззи последний взгляд и уходит прочь, оставляя пирата на палубе. В каюте Стида ничего не изменилось. Только сам Стид перевернулся на кровати и скинул пряди волос на лоб, постоянно сдувая их мирным дыханием во время сна. Эд тихо садится рядом, любовно осматривает спокойное лицо возлюбленного, касается нежно подушечкой пальца мягкой щеки и оглаживает кожу, наслаждаясь и влюбляясь раз за разом вновь. Кожа у Стида невероятно мягкая, бархатная: её касаться — испытывать наслаждение от мимолётного и такого простого. Эдвард поправляет белоснежную прядь, меж пальцев локон завивает и тепло улыбается, когда Стид сонно шепчет: — Эд? — Спи, — мурлычет в ответ. — Пытаюсь, — Стид ворчит, приоткрывает глаза и щурится. — Кто-то мне настойчиво не даёт это сделать. Эдвард хихикает, гладит чужой лоб и заверяет: — Ему наверняка ужасно стыдно. Боннет улыбается, переворачивается на бок и поправляет одеяло, закрывая глаза вновь. — У вас нет совести, совсем нет совести, сэр. Нам придётся провести воспитательную беседу. Но для начала, — сладко зевая, Стид устраивается поудобнее в кровати. — Я высплюсь. И вам желаю того же. — Я буду сторожить твой сон, чтобы никто его не потревожил. Стид согласно мычит, засыпая, а Эдвард только смотрит, дыша через раз, любуясь красивым лицом, обращённым к лунному свету. И думая о том, кто бы Стида защитил от него самого. Вампирская сторона умела засыпать надолго, не показывать своей натуры и уживаться так, будто организм Эда не требовал чужой крови. Из особенностей выделить можно было только непривычно длинные клыки, которые при ощущении крови удлинялись ещё сильнее, холодные руки и сильную нелюбовь находится на солнце. Безопасность к солнечному свету обеспечивали особые кольца, которые когда-то давно Эд выкупил у городской ведьмы. К еде они были равнодушны, к алкоголю — устойчивы, однако отказывать от него не пришлось. Не нравились только бесконечные годы в одиночестве и потребность убивать людей. Убивать, конечно, обязательным условием не было, но получалось как-то само собой. Эда обратили давно, он уже и не вспомнит точной даты. Осточертело уже всё ужасно, а менять что-то лень — ему долго жить, успеет наменяться. Иззи же стал вампиром по своей инициативе, упросив Эдварда и счастливо приняв новую сущность. Команда не была в курсе, но потихоньку начинала что-то понимать, периодически замечая на своих шеях следы от зубов и не помня чего-то о прошедших днях, однако предпочитала молчать. Стид, кроме влюблённых глаз Эда, не замечал ни-че-го. Грел холодные руки своими горячими ладонями, сетовал на то, что одеваться нужно теплее, всматривался в перстень на среднем пальце и любил сравнивать их с Тичем ладони. И никаких подозрений в вампиризме, сверхъестественном и опасном — чудо, а не пират. Стид Боннет, этим всё и сказано. Иногда Эду хотелось, чтобы Стид всё понял сам. Догадался как-нибудь, испугался бы и сказал как есть — в лоб, ошарашил бы Эдварда своей бдительностью, но избавил бы от признания. И решал бы сам, что дальше с вампиром делать. А так получается совсем уж нескладно: подобрать момент, подобрать слова и челюсть Стида, которая точно бы оказалась где-то на палубе. Сказать человеку, которого любишь, что иногда — почти всегда, — тебе хочется его сожрать. Да так сильно порой, что думать ни о чём больше не получается. А говорить придётся, и прав Иззи совершенно, что тянуть уже некуда, потому что дотянул уже до невозможности, дальше только голодом себя морить и верить в то, что не очнёшься где-нибудь с чужим горлом в зубах. Блядство полное.

***

— Всё хорошо? — интересуется Стид, находя Эда на палубе в одиночестве. — Весь день бегаешь от меня, команду кошмаришь. Пират пожимает неопределённо плечами, отворачиваясь от Боннета. Смотрит на спокойное морское полотно, хмурится и думает о своём, отвлекаясь, когда горячие ладони на его спину ложатся, перетягиваясь к плечам и легонько массируя их. Стид голову кладёт, опаляет дыханием чужую шею и не отступает, даже когда его столкнуть пытаются. — Не отстану, знаешь же. Эдвард знает. Это его и пугает. Настырный, наглый, приставучий — Эд сам его таким сделал, чтобы жилось в мире пиратов проще. — Вижу, гнетёт тебя что-то, все дни хмурый ходишь. Злишься часто, ругаешься со всеми. Хочется съязвить, приходится сдерживаться. Нельзя на Стида выливать свой недуг, тот в нём невиновен и не ему выслушивать чужой накопившийся негатив. Эд голову чуть поворачивает, чтобы светлые пряди увидеть, протягивает ладонь и Стида к себе утягивает, чтобы в поцелуе забыться. Губ касается с невероятной нежностью, наслаждается вкусом и чувствует, будто впервые за долгое время дышит. Пьянеет, влюбляется каждый раз, как в самый первый, бархатные губы своими искушенными целует, ласкает, меж белоснежных волос пальцами скользит, чувствует себя чертовски прекрасно и правильно. Стид ему отвечает, тянется на носочках и вцепляется в крепкие плечи Эда так сильно, будто на своих ногах устоять не в силах. А потом голод своё берёт, клыки цепляют нежную кожу губ и случайно кровь пускают, а у Эда в голове всё туманится и ломается с треском, стоит сладкой крови на языке оказаться. Он прокусывает губу Стида сильнее, игнорируя испуганный стон, слизывает выступившую кровь и в наслаждении прикрывает глаза, только после понимая, что далеко зашёл. И что если сейчас не остановится, то после будет слишком поздно. Он Стида отталкивает, пытается прикрыть лицо дрожащими руками, но не успевает отвернуться, когда Боннет выдыхает слишком громко, всё же заметив. У Эда сияющие золотом и кровью глаза, слишком длинные для человека клыки и участившееся дыхание. И вид в общем такой, будто ещё секунда — и порвёт Стида на клочья. И это близко к правде, в самом-то деле. — Уходи, — рычит Эд, за раскалывающуюся голову хватаясь. — Сейчас же. В мыслях только громкое, оглушающее: убить, убить, убитьубитьубить. Он в себе дурь эту губит, себя уничтожает, но не позволяет своей натуре взять верх. Шанс Стиду даёт убраться и спасти себя, а тот только хлопает глазами и хмурится, дурачина. — Что за чертовщина? — выдаёт он, не сдвигаясь с места. — Ты… кто ты такой? Стид в своей болтливой манере. Узнать всё пытается, поговорить, когда ему дают чёткое указание ноги уносить побыстрее. Эдвард не отвечает. Пытается справиться с собой, на палубу опускается и дышит тяжело, глаз не поднимая. Всё на благоразумие возлюбленного надеется, что тот наконец опасность почует и уйдёт. А тот не чувствует, наоборот — решает в фаталиста сыграть, из кармана нож достаёт и резко остриё приставляет к предплечью, вызовом в глазах сияя. Сталкивается с сиянием напротив — голодным, злым и чужим. — Не смей, — коротко приказывает Тич, на что Стид фыркает. — Что будет? Набросишься на меня? — Да, — честно признаётся. Нет сил юлить и правду скрывать. — Хотел убить меня ночью? Втирался в доверие, чтобы… — Нет! — слишком громко, резко. — Ни за что вреда бы тебе не причинил. Стид не верит. Только сильнее лезвие в кожу давит. — Кому угодно, но не тебе, Стид. Тебе бы не смог, — самая настоящая правда. — Поэтому и терпел, а сейчас терпеть сил нет уже. Я уйти хотел, когда понял, что не смогу тебя коснуться, да шагу не смог сделать, потому и остался. До сих пор с тобой, хотя бежать давно нужно было. — От меня? Эдвард глазами золотыми сверкает, блестит, улыбается губами так грустно и трагично. — Для тебя, чтобы не навредить. Я бы себе не позволил. Стид плечи опускает, смиряет Тича взглядом тяжёлым, головой мотая. Разочарован, зол или напуган — не понять и не прочитать эмоцию на его лице. Эд не знает, чего боится увидеть больше. — Ты мог сказать, — упрекает Боннет. — Мог признаться, придумали бы что-то, выход бы нашли… Решил в одиночку действовать, и к чему это привело? Эд совсем его не понимает. Он ждал испуга, ждал истерик и криков, но не упрёков и наставлений. А Стид всё ругается, отчитывает, разочарованно глядит и хлопает ресницами. — Нет тут выхода, Стид, — грустно усмехается Эд. — Не для нас вдвоём. И жалеет о словах своих тут же, когда в глазах напротив видит нежданную идею, которая реализовывается в миг. Стид лезвие от руки убирает, чтобы полоснуть им по своей коже, кровь пуская. Эд не успевает ничего сделать, только кровь видит и теряется, жадно сглатывая вязкую слюну. Смотрит на хмурящегося Стида, который к нему подходит, понять ничего не может. Пытается ухватиться за кончик мысли, да ни одной не видит вовсе. Боннет к нему усаживается, руку протягивает и шепчет хриплое: — Пей. Эдвард не понимает, головой мотает, как болванчик. Разгадку пытается найти, не видит перед собой её. — Я не могу, — почти истерически в ответ шепчет он. — Не нужно. Тебе не нужно… — Нужно, — кивает мягко Стид, другой рукой касаясь холодной ладони Эда. — Всё хорошо. Ты можешь. Эдвард сдаётся. Припадает к чужому запястью, вонзается острыми клыками в кожу и с наслаждением выдыхает. Пьёт, всё никак насытиться не может. Рычит, крепче в руку вцепляется, ничего перед собой не видит и не чувствует, только на сладости крови Стида фокусируется, долгий голод прочь прогоняя. Спустя долгие дни и ночи вожделения, после стольких пыток и снов, где одно лишь желание — чужую кровь вкусить, попробовать, насладиться. Стид молчит, терпит боль и гладит свободной рукой тёмные пряди волос, массирует кожу головы Эда и, кажется, даже не дышит, стараясь не думать ни о чём. Эд отстраняется сам. Поднимает глаза на Стида, напуганные и печальные, извиняющиеся, а Боннет только ободряюще улыбается, любовно мазнув своими губами по мокрым губам возлюбленного. — Мне жаль, — тихо произносит Эдвард, мягко касаясь кровоточащей руки. — Всё хорошо, — вторит нежно Стид. — Надо перевязать, кровь остановить… — суетливо вспоминает, поднимаясь на ноги. Тянет на себя Стида, а тот неловко пошатывается, смущается и извиняется, на что Эд недоумённо хмурится. Он его до каюты доводит, усаживает на кровать и тут же сбегает за бинтами, которыми сразу принимается обматывать пострадавшее запястье. Со всей любовью и бережностью перевязывает, заканчивает и целует руку чуть выше бинта, поднимая взгляд на пьяно улыбающегося Стида. — Прости меня, — решается наконец сказать Эд. — Я боялся напугать тебя, поэтому молчал, а в итоге… — Эд… — Я уйду с корабля, как только мы в город прибудем. — Тебе плохо здесь? — грустно предполагает Стид. Эд брови хмурит, шепча: — Вовсе нет, но… — Оставайся. Не приказ. Просьба. — Пожалуйста? Эдварду кажется, что он разучился считать — мысли никак не складывались. Он ожидал всего: того, что его вышвырнут за борт, попытаются убить, будут ненавидеть и бояться, но никак не того, что его попросят… остаться. — Ты не понимаешь, о чём просишь, — качает головой он. — Я однажды сорвусь, пострадают люди… Ты можешь пострадать. — Эд, — тихо произносит Стид, чужие ладони собственными обхватывая и сжимая их. Эдвард глаза поднимает, смотрит на улыбающегося и совершенно спокойного Стида, хмурится и выжидает продолжения, чувствуя мягкое поглаживание кончиками больших пальцев по обратным сторонам ладоней. — Давай попробуем. Эду кажется, что это одна из тех вещей, пробовать которую даже под дулом пушки нельзя. Это ужасная идея, просто отвратительная. И он должен сказать «нет». Прямо сейчас, глядя в любимые глаза и грея руки в чужих горячих ладонях. Н-е-т. — Хорошо. Снова кивает. Снова, как болванчик. Как болван. — И никаких секретов, хорошо? Эдварду приходится согласиться.

***

«Пробуют» они весьма интересным образом. Стид, отойдя от шока и сенсационной новости об истинной сущности своего партнёра, начал заваливать того вопросами, порой самыми бесстыдными. И, не испытывая никакого стыда, Эд с радостью на них отвечал. Первое, что спросил Стид было: — Как часто тебе хотелось меня сожрать? — О, — усмехался тогда Эд. — Каждую чёртову секунду. И это чистая правда. Глядя на Стида, Эду не казалось, что тот напуган хотя бы капельку. Заинтересован и возбуждён — да, но что до страха, то у вампира возникли сильные трудности с тем, чтобы напугать своего человека. Как минимум по той причине, что когда Эд чистосердечно признавался, что хочет вонзиться клыками в бедро Стида, то тот не торопился визжать и прятаться под одеяло, а с вызовом бросал короткое: — Давай. Стид Боннет был самым невыносимым! И самым любимым, и вообще во всех параметрах самым-самым. Даже когда ночью подлазил под Эда, мерцал шальным взглядом при лунном свете и шептал соблазнительное: — Укусишь меня? Будто ожидая отрицательный ответ! Эдварду в самом деле начинало казаться, будто из них двоих именно Стид вампир, только тактильный. Изголодавшийся по касаниям, ласкам, поцелуям, и полюбивший вечные покусывания и облизывания. Едва ли не мурчащий от наслаждения, нежащийся на шёлковых простынях, хлопающий влюблёнными глазами, — и принадлежащий Эдварду Тичу. Целиком и полностью. Эд влюбился вновь. И каждый раз — как в самый первый. Полюбил утренние ленивые подъёмы, когда на палубе разверзается ад, выпуская демона в обличии Иззи, а дьявол тем временем кутается в тёплые одеяла и рассматривает сплетение венок под светлой кожей, трогая бархатные запястья и щекоча губами чужие щёки. Полюбил заявлять свои права — в любой момент иметь полное право прилипнуть к Стиду, глубоко вдохнуть его запах и довольно проурчать в шею. Или начать непроизвольно скалить клыки, когда кто-то не так глянет или дыхнёт в сторону его пирата-джентльмена. Особенно любил кусать. Легонько, так сказать — покусывать. Любил вонзиться в тонкую кожу бедра, слизывать струйки алой крови горячим языком и доводить Стида до пика в своём наслаждении. Любил кусать шею до отметин принадлежности ему, совсем редко позволял себе прокусить кожу. И долго-долго извинялся после, даже не вслушиваясь в стабильное «всё хорошо». Любил в моменты страсти царапать и зализывать, до болезненного и жаждущего скулежа доводить, когда Стид, прекрасный в своей разбитости, терялся между реальностью и наслаждением. Кричал, никого не смущаясь, сводил светлые брови, а Эд любовался дрожащими ресницами и прикушенными губами. Любил ухаживать за разнеженным Стидом, укутывать его в простынь или заматывать ранки бинтами, кротко целуя узелки. И потом оба уголка рта, кончик носа и щёки зацеловывать, заставляя Боннета краснеть. «Попробовать» определённо идеей было хреновой. Но угрызений совести и разума ни Эд, ни Стид не слышали. И не послушали бы всё равно. Потому что Стид Боннет был просто невыносимым. А Эдвард Тич… …был влюблённым по уши вампиром.