Periwinkle

— …Я рядом, я рядом. Сатору шепчет — тихо, пронзительно. Его горячее дыхание опаляет чужую кожу, пальцы — длинные, узловатые — стискивают крепкое запястье, почти заламывая руку. — …хватит, ты… Голос Сугуру предаёт его в самом конце, переходя в задушенный хрип. Дыхание рвётся волнами всеокутывающей тошноты, от которой некуда деться, и он закатывает глаза, пряча бездну в расширенных зрачках за дрожащими веками. Если говорить простыми словами о том, что с ним происходит, то скорее всего, это можно было бы назвать интоксикацией. Правда Сугуру почему-то не рвёт — только изгибает против воли и мучает, мучает, мучает — до испарины на лбу и чрезмерно сильно сжатых кулаков. — Дыши, — пальцы Сатору скользят на судорожно вздымающуюся грудь. Сминают чёрную промокшую от пота футболку и давят, словно указывая, словно сдерживая очередной омерзительный приступ, словно Годжо вовсе не бесполезен, когда находится рядом. — Убери руки. — Не дёргайся. — Сатору, ты мешаешь, — из глотки рвётся мерзкий рык — злой и нечеловеческий, и Сугуру сжимает зубы, останавливая себя. Он прогибается в пояснице, словно пытаясь разом избежать и удушливой тошноты и чрезмерно сильных рук. — Не дёргайся, — повторяет Сатору громче, распахивая голубые глаза. Его пальцы вжимаются агрессивно, рискуя оставить синяки в память о непрошенной помощи, и, конечно, у него точно хватит сил, чтобы сжать ослабевшего Гето в объятьях. Чтобы и дальше шептать в раскрасневшееся ухо бесполезные успокаивающие фразы. Чтобы уговаривать дышать и держать за запястье, не позволяя стирать и так поломанные ногти о грязный пол в комнате. Прижиматься губами к взмокшим вискам и приглаживать спутанные чёрные волосы. Оттирать лицо от непроизвольных слёз и слюны, стекающей с уголков распахнутого в немом крике рта. Ему хватит сил не оставить Гето в том чёрном месиве, что незаметно для всех месяцами утягивало его.

Хотя бы сегодня.

Потому что сегодня он наконец-то не в командировке.

Сатору сказали, что это было проклятие первого ранга. Слишком изворотливое, слишком озлобленное, слишком большое — в этом деле было очень много «слишком», но у Сугуру идиотский пунктик, связанный с его врождённой техникой — всё хоть немного интригующее он неизменно тащит себе в рот, отказываясь изгонять чудовищ посредством их простого уничтожения.

«Лучше усилить себя ими, чем просто избавляться от них».

На самом деле, Годжо всегда немного воротило от процесса поглощения проклятия, но в это же время было в этом что-то завораживающее, от чего невозможно отвести взгляд. Что-то неправильное и отвратительное, жуткое — заставляющее мурашки пробежать по позвоночнику, но в то же время… что-то крайне интригующее. Словно недоступное для прочих. Почти интимное. То, что чаще всего Гето позволял увидеть только Сатору. Годжо издавал мерзкий звук и высовывал язык каждый раз, морщась и дурачась, а Гето только улыбался и чисто автоматически проводил длинными пальцами под кадыком.

«А ты не подглядывай».

И когда он видел это в последний раз? Сатору прикладывает ладонь к разгорячённому лбу Гето, прижимая голову одногруппника к своему плечу и не давая сильно прогибаться в шее, потому что если всё продолжится в том же духе — Сугуру разотрёт себе шейные позвонки в прах, изгибаясь в конвульсиях. Ему плохо. Ему плохо уже несколько часов, ему нескончаемо хочется блевать от мерзотного ощущения в изнывающем желудке, у него сильный жар, и он давится слюной и словами, но наружу выходят только редкие ругательства и отвратительное бульканье, когда он в очередной раз захлёбывается от чувства тошноты. А Сатору, наверное, впервые не знает, что делать.

«И каково это — жрать проклятия?»

«Даже хуже, чем каждый день видеть твою наглую рожу».

Гето умудрялся сохранять вежливую улыбку даже если его челюсть едва заметно подрагивала от сдерживаемых позывов, и Годжо всегда думал, что всё будет в порядке. И всё было в порядке.

Вплоть до сегодняшнего дня?

— Сатору… — едва слышно спадает с чужих губ.

Нет… кажется, всё стало катиться к чёрту гораздо раньше.

— Сатору… Годжо стискивает зубы, прижимаясь щекой к чужому виску и обнимает Сугуру сильнее, слыша в каждом задушенном жалобном стоне отголоски своего глобального проёба.

***

Гето успокаивается еще через час. Его отпускает внезапно, и боль с тошнотой уходят вместе с тихим судорожным выдохом, когда он замирает, уставляясь в стену стеклянными глазами и больше не пытаясь выкрутить себе суставы. Сатору не верит внезапным улучшениям ещё несколько минут и сидит, намертво вцепившись в парня, пока не чувствует, как тот постепенно становится всё тяжелее, а после окончательно обмякает в его руках. Годжо заглядывает ему в лицо, не говоря ни слова. Бездна чёрных зрачков сузилась до точки, больше не пытаясь сожрать тусклое золото радужки, а на бледном в испарине лице появились первые краски, и Сатору удивлённо и недоверчиво следит за тем, как в Гето медленно возвращается жизнь после этого срыва.

Очередного.

Очередного?

Он помогает Сугуру улечься в постель. Удивляется тому, как послушно он следует указаниям его рук, и ещё долго сидит рядом, всматриваясь в уставшее лицо. Пытается уловить истину на изломе грубых теней полумрака и понять, когда именно все пошло не так. Когда именно у Сугуру так отчетливо проявились скулы и синяки на тонкой коже под глазами? Когда именно привычное поглощение проклятий стало оборачиваться мучительной пыткой на несколько часов? Когда именно из его голоса пропала эта мягкость, с которой он все время произносил имя Годжо?

Са - то - ру…

Словно катая на кончике языка, не желая расставаться до последнего; лаская едва уловимым изменением интонации и играясь с каждым слогом. Гето всегда произносил его имя с особым трепетом, кажется, даже не замечая этого. Зато это было отчётливо слышно другим. До некоторых пор. Сейчас Сатору понимает, что эта маленькая лелеющая его имя особенность пропала, и он усиленно пытается вспомнить.

Когда именно все пошло не так?

Он лениво суетится, не зная, что ещё бы он мог сейчас сделать — ставит чайник, копается в холодильнике в поиске чего-то съестного, растерянно чешет затылок, обнаружив, что там нет ничего подходящего. Вздыхает и под шум работающей электроники выбрасывает окурки из переполненной пепельницы, собирает разбросанные по комнате вещи — неизменно чёрные — и ворчит, раздвигая шторы. — Как в чёртовом склепе. Полосы света от закатного солнца прорываются в комнату. Сатору хмыкает, упираясь ладонями в талию и недовольно оглядывая обстановку. Солнце ложится на белые стены, жёлто-алым устраивается в небольшом кресле, отодвинутым в угол. Квартира совсем небольшая и в ней довольно… холодно — Сугуру вовсе не был мастером создавать уют. Сугуру может поглотить любое проклятье, не выблевав после ни одного внутреннего органа, но купить пару растений или какую-нибудь дурацкую лампу на свой вкус — это выше его понимания. Сатору не спешит разговаривать с ним, давая время для того, чтобы передохнуть после случившегося и пользуется вседозволенностью, лениво оглядывая личные вещи Гето. На самом деле, здесь нет чего-то особого. Несколько книг, в которые Сугуру вечно упирался при первой же возможности, пара толстых тетрадей с записями с последних уроков, ключи, зажигалка, сигареты и откуда-то взявшийся журнал с рекламой традиционной японской одежды. Сатору фыркает. Зачем он вообще снял эту идиотскую квартиру, если ему нечего здесь хранить? Чтобы…? — …Это ведь не впервые? — А? — То, как тебя скрутило после поглощения. Молчание воцаряется на несколько секунд, пока Гето медленно поворачивает голову к Сатору. Он приоткрывает губы, но говорит не сразу. Пытается быстро придумать, как избежать других вопросов. — Бывает, — он морщится, аккуратно садясь на кровати. Опускает ноги на пол и прижимает ладонь к разболевшемуся виску. — Если честно, сейчас не самое лучшее время для обсуждения моих проблем. Зачем ты вообще пришёл? — Сёко сказала, ты выглядишь особенно хреново сегодня, — Годжо громко хмыкает и тащит к кровати Сугуру стул. Он садится на него, наваливаясь всем весом сразу и обнимает руками спинку. — А оказывается, ты тут и вовсе в конвульсиях бьёшься. Так что… наверное, сейчас самое лучшее время для того, чтобы обсудить твои проблемы. Гето едва слышно посмеивается и пытается убрать спутанные черные волосы за уши. Он выглядит измотанным и немного разочарованным — так, словно его на чём-то поймали. На чём-то, что он отчаянно пытался скрыть. Сатору смотрит на него внимательно и сжимает челюсть, терпеливо дожидаясь, пока Сугуру наконец-то вновь приоткроет губы и решится говорить, но тот молчит. Тишина давит на уши, словно осязаемыми тяжёлым руками ложится на плечи, скользит пальцами к груди и невыносимо давит — так, что в какой-то момент это начинает неимоверно злить. Ещё злит эта тупая загадочность и панические попытки найти способ увильнуть от разговора, что так отчётливо прослеживались в чужом взгляде. Злит. Безумно злит. Впрочем, Сатору быстро сбивает это чувство очередным вздохом и только раздражённо потирает шею. — Давай уже выкладывай, какого чёрта ты тут запираешься. Даже на новоселье не позвал. Я-то думал, ты просто слил все деньги на съём и проставляться нечем, — он поднимает брови в негодовании. — Или, знаешь, думал, у тебя уже девчонка здесь. А ты умиральную яму устроил, — он фыркает. — Что происходит? Думаешь, это норм… — Слушай. Гето прерывает его мягко, но неожиданно уверенно. Чёрные волосы растрёпаны от долгой борьбы с последствиями поглощения проклятья, лицо всё ещё бледное и понурое, но Сатору видит, что в нём постепенно набирает сил настоящий Сугуру. Не тот, что совсем недавно извивался от мучительных позывов. Не тот, что послушно лёг в постель, поддавшись чужим указаниям. Настоящий Гето… сильный. — Спасибо, что волнуетесь. Ты и Сёко… И Настоящий Гето не нуждается в помощи. — …но больше не надо приходить сюда. Ещё настоящий Гето несколько упрям. Он может долго перелопачивать проблемы внутри себя, считая, что это удел сильных людей — быть способными помочь себе самостоятельно. Такое уже бывало, и Сатору помнил эти редкие случаи, когда на лице Сугуру отражалась странная грусть, которую он предпочитал не разделять ни с кем. Только вот если напрямую к себе в душу и разум он никого не пускал, то двери его комнаты всегда были открыты для Сатору. Раньше. Когда всё было хорошо. А сейчас… — Сейчас, извини, я не в том состоянии, чтобы принимать гостей. Думаю, в ближайшее время я не буду в состоянии принимать гостей, так что… — Чай я себе сам налил, не парься, — Годжо морщится от недовольства и кладёт подбородок на скрещенные запястья. — Лучше расскажи, что… — Сатору. И это впервые. Годжо замирает, неотрывно глядя в тёмные глаза напротив, и в голубые переливы радужки вплетается незнакомый страх. Это очень новое чувство неприятно прошивает насквозь всё тело, словно электрический разряд. В голосе Сугуру больше нет ничего, что делало это имя особенным. В глазах Сугуру холодная решимость. И эта пара разъедающих пространство секунд молчания пробивает что-то внутри грудной клетки. Это оказывается хуже, чем быть исполосованным клинком. Это оказывается хуже, чем быть проткнутым насквозь. Это оказывается хуже… всего? — Тебе стоит уйти. И оставь ключи здесь. Я не думал, что ты будешь врываться ко мне без предварительного уведомления. Мы, кажется, договаривались. Годжо кривит губы и смотрит на Гето с примесью нескрываемого раздражения. Ключи в кармане внезапно становятся очень тяжёлыми и ощутимыми.

«На всякий случай».

Сугуру отдал дубликат Годжо, как только снял квартиру. Они вместе смеялись, что тот, наверное, придёт в ближайший день и поселится там тоже, не внеся ни йены за аренду. Но на самом деле Сатору ни разу так и не приходил сюда — не было времени. И сейчас… разве сейчас не тот самый случай? Годжо фыркает, выхватывая ключи из кармана. Он смотрит на отблеск на металле и думает сказать какую-нибудь гадость, но его взгляд вдруг привлекает слабая дрожь в чужих пальцах. На паре из них — маленькие ожоги. Они впиваются в край матраса, словно бы Гето совсем не хватало поддержки, и эта едва заметная деталь почему-то быстро делает всю серьёзность в его тёмных глазах абсолютно ничтожной. — Выёбываешься, хотя вообще сил нет? — Сатору улыбается, немного склоняя голову. — И что будешь делать, когда я уйду — ляжешь обратно и будешь и дальше гнить здесь в одиночестве, пока не сдохнешь от голода? Давно в магазин ходил? — Сатору… — Сугуру, — тянет Годжо, медленно поднимаясь со стула. Ключи с тихим бряцаньем железа вновь оказываются в кармане. — Ты совсем разваливаешься, Сугуру. — …У тебя ноль воспитания и такта, в курсе? — В курсе — ты меня отчитываешь за это уже третий год, мамочка. — Было бы здорово, если бы хотя бы на третий год ты принял это во внимание. — Нет, — Годжо нависает над одногруппником, склоняясь над ним. Он сбавляет тон и говорит тише — неосознанно и с придыханием, словно бы делился чем-то искренним. — На самом деле, у меня есть смутное ощущение, что если я проявлю сейчас хоть каплю такта, то случится что-то невообразимо ужасное. И я ни за что не стану этого делать. Гето смотрит на него устало исподлобья и резко вдыхает, набирая воздуха для возражения. Сатору перебивает его, не дав сказать и слова. Вцепляясь пальцами в чужие плечи и зарываясь носом в чёрную футболку. Сжимая почти до хруста костей и закрывая глаза. Гето давится невысказанной фразой и тихо цыкает языком от досады, но от этого хватка широких ладоней не становится слабее. — Отойди, — тихо и твёрдо говорит он спустя несколько секунд молчания. — Хорошо, — так же тихо отвечает ему Сатору, на мгновение сжимая объятия крепче. — Но не выгоняй меня.

***

— …ну, это вроде как типа идея геноцида… — Ну, типа. — …ну… это ведь плохо, Сугуру?.. — Чисто формально — да, это бесчеловечно и этически неприемлимо. — …тогда, наверное, не стоит?.. — Годжо хлопает белыми ресницами, пялясь в потолок. — …ведь есть другие способы. — Какие? — …Любые другие, которые не предполагают массового убийства. — Я думал над этим. Это будет занимать десятки лет. — Ты знаешь, вряд ли твоё классное решение «вырезать всех людей» реализуемо быстрее. Как минимум, — Сатору поворачивает голову к Гето и поднимает брови. — Тебе нужно будет найти сторонников. Никто в колледже не поддержит эту идею. Ну и ещё тебе нужно будет выжить. — Выжить? — Конечно, я же тебе голову сверну в тот же момент, как узнаю, что ты решишь реализовать эту тупую идею. Годжо тихо смеётся. Сугуру опускает глаза. Они лежат на кровати Гето, сминая в ногах скомканное одеяло. Лучи уходящего солнца полосуют тёмное постельное бельё и хватают Сатору за обнажённые лодыжки. — Ты бы смог? Гето спрашивает тихо, но в его голосе слышен отчётливый интерес. Годжо задумывается, не отвечая несколько секунд, а после морщится, словно бы мысли причиняли ему боль. — … наверное, не смог бы, — он прочищает горло и играется с дужками собственных очков, вертя те в пальцах. — По крайней мере, не сейчас. Гето смотрит на стекло очков. Он как-то заторможенно отмечает, что оно стало ещё темнее, чем пару месяцев назад. Снова поменял? У Сатору хорошие глаза, но чем сильнее проявляется его сила, тем чувствительнее они становятся. Вероятно, когда-нибудь он закажет себе полностью непрозрачный вариант. Впрочем, нормальные люди и сейчас в них почти ничего не увидят. А Годжо смотрит на него. — Это всё началось… после случая с Аманаи? Эти мысли? Сугуру поднимает брови, словно пытаясь вспомнить. А после пожимает плечами. — …Возможно. Возможно, немного позже. Примерно в тот момент, когда начало душить одиночество и пришли беспокойные ночи. Примерно в тот момент, когда поток поглощаемых проклятий стал неиссякаемым, а миссии стали ставить вместо всех занятий. Хотя, нет. Наверное, всё же в тот день. Примерно в тот момент, когда… — Я ведь потерял тебя тогда. — А? — Считал тебя мёртвым, — мягко говорит Сугуру, закрывая глаза. Тёмные длинные ресницы прикрывают потускший янтарь радужки, когда он мысленно возвращается в тот день. — Все считали тебя мёртвым. — Это… — Сатору понимающе кивает, но прежде чем с его губ сорвётся глупая шутка про его счастливое «воскрешение», Гето продолжает: — Я смотрел на тело погибшей девочки, которой прямо перед её смертью обещал нормальную жизнь, а спустя минуту похоронил и тебя. Несказанная шутка цементом замирает на кончике языка, намертво сцепляя челюсти и не давая вырваться ни слову. — А совсем недавно ушёл Хайбара. Это… наверное, немного выбивает из колеи, — Сугуру поднимает глаза, рискуя взглянуть в открытую лазурь. — Не только меня. Нанами тоже не в порядке. Годжо замолкает, не сводя взгляда с глаз напротив. Бездна вновь разверзается — и это уже знакомо. Она мягко сворачивается в глубине зрачков, смотря на Годжо пустой безысходной яростью, и что-то в мозгу начинает активно работать, почти скрежеща по стенкам черепной коробки. Эмпатия никогда не давалась ему просто. Сатору жил по законам Сильнейших — там нужно рассчитывать всё холодно и трезво, не задумываясь долго над тем, сколько трупов друзей и врагов тебе предстоит увидеть. Ты должен делать своё дело и быть готовым на необходимые жертвы, стремясь снизить их количество до минимума, но признавая, что без них обойтись невозможно. Сатору вместе с Сугуру попрощался с Аманаи — по-нормальному, перед кремацией. Он так и не смог прочувствовать всю злость, которая должна была обрушиться на него при виде напрасно погибшей девочки, которую никто так и не смог защитить. Сатору также не особо скорбел по погибшему кохаю. Хайбара не был слабым шаманом, но был гораздо слабее его или же Сугуру. Он развивался в спокойном темпе вместе с Кенто и не показывал особо выдающихся результатов, но работу свою выполнял правильно и без серьёзных промахов. Но быть хорошим студентом недостаточно для того, чтобы пережить ошибку «сверху» и выиграть битву против местного божества. Нанами удалось вытянуть оттуда часть тела одногруппника, и, наверное, это лучшее, что могло произойти в той ситуации. Всё всегда происходит лучшим образом для того набора условий, которые подкидывает ситуация. Так считал Сатору. Гето, видимо, считал иначе. — Я… — губы Сугуру подрагивают, словно бы от отвращения, когда он задумывается о чём-то. Бездна медленно пульсирует, сжимаясь и разжимаясь в странном ритме. — Время словно остановилось. И в какой-то момент всё превратилось в затяжной кошмарный сон, где я вновь и вновь окунаюсь в водоворот смертей. Я раз за разом наблюдаю будущие смерти тех, кто мне дорог, и не могу выбросить из головы картину твоего белого лица с закрытыми навсегда глазами. Я никак не могу проснуться.

Даже под оглушающий грохот аплодисментов, навечно врезавшийся в память.

— И я не уверен, что готов переживать все эти жертвы ради тех, кого мы защищаем. Гето замирает, с каким-то сожалением думая о том, что ему не хватает сил, чтобы остановиться и перестать нести весь этот бред, изводивший его месяцами. Он прикусывает нижнюю губу — и так всю в маленьких ранках, а после тихо выдыхает. И продолжает говорить. Слова внезапно лишаются витиеватых аллегорий и метафор, они прямы и болезненны, полны холодной ненависти и тихого негодования, и это звучит более значимо, чем с Юки Цукумо.

«Я их ненавижу».

Это уже не просто размышления об уродстве слабых, это маленький манифест старательно сдерживаемой ярости, окутанной в ядовитые слова и слабое нервное дыхание на окончаниях фраз.

«Я бы убил каждого. И дело в том…»

Нет, дело даже не в том, что так было бы лучше для мира. Это было бы своеобразной местью — за распахнутые пустые глаза Аманаи, за равнодушно приоткрытые вместо улыбки губы Хайбары, за растерзанное тело Сатору и мысли о том, что они больше не встретятся. За всех погибших и пострадавших. За всех, кто погибнет и пострадает. За уродливую несправедливость жизни.

«Я понимаю — глупо злиться на это…»

Но он злится — так, что в желудке снова начинает мутить, а в голове окончательно вырисовывается красивый план массового убийства и сожжения всех этих чёртовых мостов, на которые раньше не поднималась рука. Потому что если суждено остаться пепелищу, Сугуру предпочтет сотворить его, нежели послушно сгореть по чужой указке. Он уже знает, как следовало бы действовать, но ему не хватает совсем немного, чтобы решиться. Зато ему хватает сил не сказать об этом Сатору. Он говорит об ином.

«Я жалею, что остановил тебя в тот день, в здании культа. Может, в этом и правда не было бы смысла, но это было бы…»

Его фраза облачается в доверительный шёпот в самом конце, и голос Сатору, наконец, впервые звучит за долгие несколько минут, уверенно перехватывает его, чтобы продолжить: — …Ошибкой. То, что ты сделал, было единственно верным решением в нашей миссии. — Сугуру затихает, услышав это. Годжо смотрит на него несколько секунд, а после кряхтит, приподнимаясь на локтях и тяжело вздыхает, хлопая Гето по плечу. — Знаешь… Было бы хреново, если бы мы переубивали кучу культистов, а? Нас бы определили в пользователей проклятий и объявили бы охоту. Пришлось бы положить ещё и кучу шаманов или сдаться на казнь, да и на самом деле… Годжо наклоняется к Сугуру и сгребает его в объятья, не сумев сдержать улыбки, когда Гето слабо морщится от этого. — …Можно долго рассуждать о том, что было бы, но всё это было бы неправильно. В отличие от меня, у тебя в тот вечер ещё сохранялись остатки разума, так что ты сделал наиболее логичное и здравое решение. И знаешь, несмотря на весь этот странный монолог и на то, что ты весь мокрый и воняешь… — Иди к чёрту, Сатору. — …Я всё равно рад, что ты высказал всё это. Если честно, я не знаю, что делать прямо сейчас, — он закрывает глаза, стискивая в пальцах ткань чёрной футболки Сугуру и прижимаясь сильнее. — Но теперь я тебя не отпущу. Будем считать, я отдаю долг. Гето закатывает глаза и медленно вздыхает, словно пытаясь себя успокоить. Улыбка против воли становится шире на губах Годжо, когда он чувствует, как Сугуру слабо обнимает его в ответ. — Какой долг? — Если подумать, тем, что ты отговорил меня от убийства в тот вечер, ты спас и меня и вообще всё человечество. За это стоит отблагодарить. — …всё человечество? Не много на себя берёшь? — Я могу продырявить Фиолетовым целый район, я почти неуязвим и не совсем уверен, что есть хоть какие-то пределы моим способностям. Ты знаешь, — возбуждённо начинает тараторить Сатору. — Я смог телепортироваться на расстояние в два километра, а ещё, кажется, у меня может получиться поддерживать Бесконечность даже во сне. Ещё я просто потрясающ в ближнем бою, да и… — Ладно-ладно, у человечества нет против тебя ни шанса, — Сугуру похлопывает его по плечу. — Ты самый крутой, самый крутой. — Я был бы самым худшим злодеем в истории. — Хуже, чем Сукуна? Король Проклятий. — Гораздо хуже, чем Сукуна. — Конечно, конечно. — А если бы ещё рядом был ты, у мира бы вообще не было шанса, — Годжо уверенно кивает и ухмыляется, щуря глаза. — Что бы мы разрушили первым? Может, ту забегаловку с ужасным раменом, помнишь? Потом весь вечер блевать хотелось. Гето неопределённо хмыкает на это, и Сатору смеётся, зарываясь носом в шею Сугуру. Он не до конца понимает, что именно происходит с Гето и насколько всё серьёзно, но факт того, что больше он не пытается отстраниться — успокаивает. Они замолкают, лёжа в объятьях, и спустя несколько минут дыхание Сугуру становится размеренным и совсем тихим, а руки безвольно ложатся на спину Годжо. Сон подступает резко, захватывая уставшие разум и тело, и если сначала он как-то пытается бороться, то после позволяет себе закрыть глаза. — Сугуру… Бездна сворачивается маленьким чёрным шаром — словно захваченное проклятье — и наконец-то поддаётся контролю. Она медленно растворяется под ресницами, освобождая сознание от бесконечных поисков и шума мыслей, и Гето даже не сразу понимает, что Сатору зовёт его. — …Что? Тепло. С Сатору всегда тепло. У него горячие руки и тело, обжигающее дыхание и задорная издёвка в голосе — он никак не уживается с голодной проглатывающей бездной, вытесняя её тупыми шутками и уверенными касаниями. — Когда у тебя следующая миссия? Длинные пальцы медленно скользят по выступающим лопаткам, очерчивая кости, и Годжо с каким-то сожалением осознаёт, что был прав пару недель назад — Сугуру действительно сильно схуднул. Улыбка на его губах слабеет, полностью исчезая на ответе: — Завтра, отправлюсь вечером, — тихий голос тает в предзакатном свете, что ласкал щёку Гето. — Деревня в часе езды от Токио. Проклятие первого ранга. Сатору раздумывает, обводя голубыми глазами потолок. — Откажись, — предлагает он, останавливая пальцы на выступающем позвонке шеи. — Я уже согласился на это задание. — Откажись. Знаешь, жрать проклятия без остановки может быть вредно даже для тебя. — О, ты думаешь? — в голосе Сугуру усталая насмешка. — Как-то сообразил, пока смотрел, как ты тут извиваешься. Они оба хмыкают в унисон, а после Гето поджимает губы, раздумывая над чужими словами. Он не отвечает, но сдаётся и это выражается в едва слышном вздохе поражения, которое внезапно оказывается желанным. В конце концов, Сатору, наверное, прав. Кажется, если Гето проявит хоть каплю былого упорства, то действительно случится что-то невообразимо ужасное. Грудь медленно вздымается на сонных вздохах, когда он расслабляется в чужих объятьях. — И возвращайся в общежитие, — слышит он словно сквозь толщу воды, едва удерживаясь на границе реальности. — Завтра же. Я помогу перебраться. Хорошо? Поедем обратно вместе. Молчаливое согласие застывает в слабой последней улыбке на тонких губах. Нетронутый чай Сатору совсем остывает, когда Сугуру окончательно забирает сон.