Дневник само названного мученика

Уважаемая Надежда Николаевна, После обыска комнаты Вашего погибшего брата, я нашел некоторые любопытные записи. Я не читал их и не вдавался в подробности, так как посчитал это кощунством. Надеюсь, записки облегчат Вашу боль и помогут справиться с утратой. Я искренне сожалею о случившемся. Желаю всего хорошего, Максим Максимыч. Я напряжённо молчал, тяжело опираясь на деревянный подоконник. Я слушал ее измученные вздохи, слышал с какой жадностью она глотала поданную воду. Бэла умирала медленно. С каждым вдохом дышать ей становилось все труднее и труднее. Каждый ее болезненный стон резал по ушам и ранил сердце, словно раскаленный нож. Проживать эти тяжелые дни для нее было худшим испытанием. Мы все знали, что она умрет. Она тоже это знала. Я не раз задавался вопросом - чем же она заслужила такую жестокую участь? А ведь впервые, когда я ее увидел, она была такой же непоколебимой, разве что румянец покоился на ее щеках и глаза были живыми. Я отчетливо помню, с каким недоверием она смотрела на меня, когда я приносил ей угощения. Я помню задумчивый взгляд, брошенный в сторону подарков Печорина. Она оставляла коротко брошенные фразы без внимания, лишь вскользь проводя меня взглядом до двери. Чудо – не иначе, помогло мне с ней подружиться. В один день она сама вдруг завязала разговор. Тогда она, с просьбой в глазах, бросила мне свой платок. Я был поражен - столь хрупкая на вид девушка имела стальную силу воли и непреклонную гордость. Она открылась мне (от тоски ли?), а я был рад сделать ее дни светлее. И только в разговоре с Печориным она продолжала отмалчиваться. Я с недовольством наблюдал за каждой их немногословной беседой, пока в один момент все вдруг резко не изменилось. Она стала смотреть на него с обожанием в глазах, не замечая моего недоумения и надежно скрытой боли. Хотя сначала она была неприступна, словно скала, со временем она стала веселее. Я не без досады смотрел на счастливую пару. Я мог лишь украдкой заслушиваться ее звонким голосом, поющим веселые песни; я мог лишь издалека наблюдать за ее шаловливыми танцами. Поддерживать дружескую беседу получалось только в строго отведенное время. Я постоянно видел, как она веселилась с Печориным, влюбленно заглядывалась на него, отчего моя внутренняя неприязнь к нему росла все больше и больше. Это был ее выбор, и я не мог позволить себе что-либо сделать против Печорина. Да и что может сделать простой часовщик против влиятельного человека? «Не пристало ей водиться с таким, как я» - так сперва мне казалось. А потом, через долгие мучительные месяца у меня появилась крохотная надежда. Я заметил, что интерес Печорина к Бэле значительно угас – он стал отдаляться от нее, пропадал надолго под видом охоты, нехотя вел разговоры. Оживившись, я стал проявлять к ней больше внимания в открытую. Мои эмоции и скрытые желания затмили холодный голос разума, и не позволили остаться ему в действительности. Я видел мир совершенно под другим углом, мое сознание извращало его так, как ему вздумается. Ее печальные вздохи, понурая голова, безвольно висящие руки – все это казалось пределом моих мечтаний. Каждый тоскливый взгляд Бэлы бодрил меня лучше студеной воды, заставлял колыхаться маленький огонек моей веры. Веры в то, что она разлюбит Печорина, увидев равнодушие и холодность с его стороны. Увидев ее, печально сидящей у берега реки, в глубине моей души всколыхнулось забытое чувство надежды. Жаль, что оно оказалось жалкой иллюзией, полностью созданной мною. Девушка сидела недалеко от меня, совсем одна, разбитая и одинокая, нуждающаяся в поддержке. Почувствовав важным свое присутствие, я решительно подошел к ней, и предложил то, что никогда не предложил бы раньше. Ее глаза расширились от удивления – она явно не ожидала от меня такой самовольности. Затея с побегом ей не понравилась, и она стала оправдываться своей любовью и верностью Печорину. От моей возникшей надежды и след пропал. Я не хотел воспринимать ее слова всерьез. Солнце некстати палило нещадно, слепило мои глаза, норовящие пролить слезу. Полный негодования я развернулся и, не ответив на ее монолог, побрел в сторону леса. А когда я осознал свою ошибку, было уже слишком поздно. Спустя пару минут Бэле стало лучше, и я тихо, с облегчением выдохнул. Мрачный пейзаж за окном дополняли серые тучи, тяжело плывущие по небу. Безмятежную тишину разрезал звук упавшего стакана. Сердце на мгновение замерло. Навострив уши, я не без страха услышал печальный вздох. Мое тело пробило мелкой дрожью, и дойдя до двери мелкими шажками я осмелился выглянуть из дверного проема. С трудом посмотрев на нее, я встретился лицом к лицу с последствием своей ошибки. Обездвиженное, еще не остывшее тело на кровати, темные синяки на бледной коже под впалыми глазницами, и потускневший, устремленный в потолок взгляд. Я поборол внезапный порыв – мне захотелось подскочить, приложить холодную руку к щеке и с надеждой взглянуть в живые глаза. Я стоял, пораженно замерев в дверном проеме, и безнадежно искал потухшую искру жизни в ее глазах. Жаль, единственное, что я увидел, была всепоглощающая пустота, незаметно затягивающая и уносящая меня в даль. Я чувствовал, как у меня начинает темнеть в глазах, как нарастает звон в ушах. Легкие сжимались и становились меньше с каждым вдохом. На негнущихся ногах я развернулся, миновал коридор и входную дверь. Низкая трава, раскидистые деревья, неспокойная река – все вокруг полностью потеряло свой цвет, стало однотонным и бледным. Весь мир казался ненастоящей картиной, нарисованной меланхоличным художником. Уныние полностью овладело мной, и я потерял счет времени. Я был настолько потерян, что не понимал, где я находился и что делал. Казалось, я безвольно бродил, пока спиной не почувствовал прикосновение чего-то мягкого и теплого. Мое тело растаяло, словно снег на солнце, а мысли потихоньку растворились в пространстве. Я не слышал своего сердцебиения – в том месте, где раньше у меня было сердце, осталась лишь зияющая пустота. У меня не было сил дышать. Образы в моей голове начали сгущаться, отчего думать становилось все сложнее и сложнее. Единственная смутная мысль, которую я сумел уловить, была такой: я исчез.