не идеален

Переполненный спортзал лишь одним своим существованием на нервы давит примерно в той же степени, что на всяких официальных школьных мероприятиях, когда заставляют парадно одеваться, а затем, в лучшем случае, битый час слушать выступления завучей и младшеклассников одно за другим. Сейчас, конечно, ситуация складывалась немного иная, но Антон тем не менее чувствует себя безумно неуютно, даже в окружении школьников с такими же недовольными, как у него, лицами. По правде говоря, он больше смущён, чем недоволен: переминается с ноги на ногу, потихоньку замерзая в своих спортивных шортах и лёгкой футболке, которые, как самый ответственный старшеклассник своей параллели, взял с собой на предстоящий урок физкультуры. В отличие от Собакина, что, стоит отдать ему должное, соизволил не просто появиться в зале, но и куртку в раздевалке оставить, выставляя на всеобщее обозрение яркую, компрометирующую надпись точно по центру груди. Ему повезло чуть больше: в силу характера, никакого смятения он по этому поводу решительно не чувствует. Антону безусловно легче выносить весь этот тихий ужас, когда рядом с ним стоит Саша-разгильдяй, а по другую сторону от Саши Алина, вся в розовом и мягком, однако ровно настолько же сонная и напряжённая, насколько и все остальные, будучи не в силах смириться с потерянной возможностью отоспаться в учительской на правах старосты. Вся троица могла со спокойной душой последний, причём, урок прогулять, отмазавшись потом тем, что Антону от бега стало плохо и его срочно пришлось вести домой, если бы только директриса со злобным оскалом не отлавливала каждого ученика многострадальческой одиннадцатой параллели за шкирку прямо на выходе и не передавала в руки волонтёрам-учителям, которым то ли премию пообещали, то ли что-то ещё, не менее ценное, раз им внезапно стало не всё равно, где вместо физры коротают свою жизнь подростки. Антон искренне понимал, но всё равно обиделся до глубины души, когда даже уговоры Саши не помогли им избежать попадания в душные стены потрёпанного жизнью спортзала. — Тош, ты бы хоть встал с кем-то, кого знаешь, - благородно обратилась к нему Алина, чуть выглянув из-за Сашиного плеча. Антон последовал её примеру, пересекаясь с ней непонимающим, а теперь ещё и слегка взволнованным взглядом, ощущая подступающий подвох от обычного, казалось бы, урока. Подумаешь, всю параллель собрали. Да и вообще, разве их с Собакиным он не знает? Алина неловко помолчала. — Нас же сейчас на пары делить будут. От такого заявления даже Саша, невольно подслушавший, озадаченно на неё взглянул, и по этим двум парам сконфуженных глаз Чайкина к своему неудовольствию поняла, что мальчики совершенно не в курсе, что за неоспоримо важное событие сейчас должно произойти со всеми полгода-и-четверть как одиннадцатиклассниками. Только вот взять на себя роль классной руководительницы, которая оповещала об этом ещё неделю-две назад, и объяснить положение дел она так и не смогла: громкий голос физрука, очевидно, крайне довольного дальнейшим своим заявлением, перебил её ещё до того, как она заговорила. — Так, шалопаи всех полов и возрастов, - по рядам приосанившихся от страха подростков прокатились не то смешки, не то тяжёлые в усталости от таких изречений вздохи. — Вам тут уже выпускаться всем скоро, значит будете как приличные люди репетировать бальные пляски. Вместо моих уроков. Вот эти люди, по доброте душевной, будут из вас человеков делать, - он махнул рукой в сторону пугающей своей строгостью пары. — Ну, а меня для вас до конца года больше не существует... Мгновение у Антона уходит на то, чтобы обработать информацию, ещё одно - чтобы с удвоенной силой ощутить, как сердце после осознания рухнуло куда-то на дно желудка. Он смотрит на исчезающего в подсобке физрука, пересекается вдруг с холодным взглядом среднего возраста женщины, которая, в сопровождении такого же угрюмого мужчины, оценивает своих новых никудышных подопечных, и понимает, что от такого мероприятия сбежать получится, разве что, ценой своей жизни. И повезёт, если это всего на несколько месяцев до выпускного... Тяночкину кажется, что эта женщина будет сниться ему в кошмарах и после школьной скамьи. В точности как травмировавшая его химичка. Предчувствует. — Давайте, оболтусы, не тяните резину. Встаём, мальчик-девочка, девочка-мальчик, побыстрее, - Антон успевает только со всей вселенской скорбью на лице проводить взглядом Сашу и Алину, определённых в одну пару по причине близкого друг к другу нахождения, однако, судя по их натянутым физиономиям, такой расклад особого удовольствия и им тоже не доставил. Последнее, что Тоша замечает, это искреннее сочувствие в их глазах: они те ещё счастливцы по сравнению с Тяночкиным, оставшимся один на один с незнакомой девушкой. Невероятно милой девушкой, но почти такой же высокой, как Саша, на фоне которой Антон - метр в прыжке - выглядит ну очень уж карикатурно... Только от одного этого факта лицо Антона вспыхивает самым немыслимым оттенком глубокого алого цвета и, как бы ни хотелось спрятаться, он всё же вынуждает себя задрать голову и неловко кивнуть новоиспечённой партнёрше, всё это время стоявшей от него слева и не выражающей никакого желания контактировать с нервным мальчиком. Кивнуть, то ли здороваясь, то ли извиняясь, и в любом случае тут же пожалеть о содеянном. Как, впрочем, и о том, что Антон вообще пришёл на учёбу в этот день. Да и в принципе - пошёл именно в эту школу, потому что выживание в этих безбожно длинных сорока минутах по ощущениям забрало у него жизненной энергии в сотню раз больше, чем все неполные одиннадцать лет обучения. — Да пусть делают что хотят, хоть родителей к директрисе вызывают, я на этот вальс не сунусь больше, - пряча замёрзший красный нос в шарфе и хмурясь, Антон как никогда похож на шарообразного птенца, злого и немного голодного, даже если внутри он сгорает от отчаянного стыда и, на самом деле, находится на грани слёз по той же причине. Не было никаких сомнений, что он облажается и, в конце концов, сбежит из зала с позором, но что всё прошло бы настолько плохо, он не подозревал и в самой глубине своей души. Если сначала неосторожно наступать на чужую беленькую обувь и путаться в собственных ногах казалось в какой-то мере забавным и милым, то после нескольких десятков таких неловкостей и всего пятнадцати минут от начала урока стало откровенно раздражать спутницу Тяночкина и спускать его же самооценку куда-то на один уровень с ядром Земли. Антон уже не уверен, что именно послужило спусковым крючком для его фатального провала, слишком уж их оказалось много: неприязненный вид одноклассницы, то потеющие, то немеющие ладошки и разрывающее от стресса грудную клетку сердце, или постоянные упрёки со стороны хореографа, оказавшимся не менее хищным, чем его коллега, а может то, как легко и беззаботно вальсировали Саша с Алиной прямо у Тоши перед лицом; причин много, а вот исход один, в котором Антон чуть ли не с писком самый первый рванул в сторону мужской раздевалки, как только ученикам дали вольно. — Да ладно тебе, Антош, ну подумаешь, не получилось в первый раз. Ни у кого с первого раза не получается ничего, - обеспокоенный униженным состоянием друга Собакин поспешил закрыть рот, не совсем вовремя осознав свою ошибку, когда на него посмотрели с испепеляющей ненавистью. — Ага, и часто ты так с девочками отплясываешь, танцор? Фу, не трогай меня, - категорично отмахнулся Антон, стоило чужой руке легонько коснуться его запястья. Пальцы у Саши грубые и уже все красные от холода, перчатки носить он так и не научился за столько лет их дружбы, но это не помешало Тоше отпихнуть от себя закономерное желание его поймать и погреть, а вместо этого и вовсе коротко фыркнуть и отвернуться. — Мало ли, с кем ты ещё так танцевал. Саша даже язык прикусил, чтобы заветное "с мамой твоей, например" не сорвалось в столь неподходящий момент, а затем вдруг задумался. Может ли быть такое, что Антон умудрился приревновать его к Алине? Учитывая, как часто Саша ловил на себе его печальный, словно у брошенного котёнка, взгляд через плечо одноклассницы, этот вариант не стоило оставлять без внимания. Хотя Антон всего лишь чувствовал себя немного оставленным и жутко обиженным. На несправедливость в его жизни, конечно. — Тошенька, а можно на ночь к тебе сегодня? - Скептицизма в приподнятых Тошиных бровях не занимать, отчего Собакин, немного напрягшись, состроил такое несчастное и обездоленное выражение лица, что равнодушным мог остаться только человек с самой чёрствой душой на всём белом свете. И, может быть, Тяночкин Антон. — Ну пожа-алуйста. Холодно ведь на улице, ты ведь меня не оставишь на пороге, совсем одного? Я же правда под дверью сидеть буду. А так я тебе и с вальсом помогу. Ну пошли. Саша совершенно точно знает, на что давить. А Антон знает, что он знает. Но предложенная перспектива звучит слишком соблазнительно, да и расставаться на подобной ноте совсем не хочется... как и встретить его завтрашним утром, окоченевшим на пороге, потому что такими словами Саша не разбрасывается. Тоша закатывает глаза и нехотя утвердительно кивает, вызывая у Саши неподдельную, собачью радость, не угасшую за столько лет нескончаемых визитов. В конце концов, с ними даже Анна, не один вечер проплакав, смирилась, приняв тот факт, что домой её сын водит исключительно Сашку. Смирилась и, под весомыми доказательствами мужа, наконец стала закрывать глаза на то, как мальчики близки. В итоге, против естественного гостя изредка выступает одна только Гречка: возмущённо помахивает хвостом, когда излюбленное место возле бока хозяина в постели снова занимает странно пахнущий, но ласковый мальчишка. Что поделать, если любимое место в доме у этого мальчишки в точности как у Гречки - рядышком с Тошей? — Маме скажем, что ты пришёл мне с химией помочь, понял? - Строго напомнил Антон привычное оправдание, которое они общими усилиями выдумали и отточили до идеала, пока негнущимися пальцами доставал ключи из кармана, чтобы нырнуть в долгожданную теплоту подъезда. Всегда понимающий и принимающий Саша в этот раз почему-то ухмыльнулся, и, последовав за рукой Тоши, скользнул к нему в карман, разделяя частичку уличного мороза прежде, чем они окажутся дома, а затем - за закрытой дверью. — У неё так мало надежды на твою химию, что она третий год в это верить продолжает? - Собакин ойкнул, когда его ладонь болезненно крепко сжали, и почти улыбнулся, оказавшись нос к носу с недовольным Антоном. — Нет, давай скажем ей, что я за семнадцать лет не научился девочек трогать, поэтому ты меня сейчас будешь этому на практике учить прямо у нас дома, - как ни странно, после полученного короткого поцелуя в нос Тошино настроение и не подумало подняться хоть на пару условных единиц от исходной точки, а от поведения Саши, наоборот, Сашу захотелось только отпинать. — Давай. Невозмутимого, как и всегда, вполне ожидаемо щипают за бок, но едва ли невербальная атака может нанести урон сквозь плотную ткань куртки: почти шутливое выражение раздражения перерастает в полноценную схватку. В конце концов, в распахнутую дверь квартиры Сашу пришлось загнать уверенными толчками и тут же перекрыть все пути к отступлению, накрепко её захлопнув, чтобы не сбежал, как будто это не Антон, в теории, противился неожиданной перспективе ночёвки под неоднозначным предлогом. Саша не возражает. Только ради пущего эффекта совершает порывы дотянуться до дверной ручки, из-за чего его сначала безуспешно пытаются поймать под локти и наконец оттащить в глубь квартиры, а затем вовсе преграждают дорогу обратно в тёмный подъезд: иного выхода не остаётся, кроме как сцепиться в крепких и немного шумных объятиях прямо на пороге. В пылу беспощадной драки Антона спиной вдавливают в поверхность двери и разве что к губам его не тянутся; тут же приходиться разбежаться, стоит заметить, секунды спустя, что журчание воды на кухне стихло, а по направлению к коридору послышались торопливые шаги. На любезности в этот раз не разменивается даже Сашка, распалённый сперва собственным обещанием, а затем игривой вознёй, потому отделывается одним вежливым "здравствуйте", пока Антон берёт на себя отказ от ужина и заученную от корки до корки причину неофициального посещения одноклассника, о котором родителей снова не предупредили ни звонком, ни самым коротким сообщением. На долю секунды ему кажется, что они собрались заниматься чем-то ужасно неприличным и из-за этого так спешат, чуть ли не до паники, словно терпеть уже давно стало невыносимо - а Антону это чувство близко и до боли знакомо - но всего одного короткого взгляда в сверкающие Сашины глаза хватает, чтобы развеять все сомнения. Собакин всегда переполнен энтузиазмом по отношению к самым разным и неожиданным вещам, но почему-то именно сейчас Тоша ощутил родное тепло: несмотря на то, что он успел наругаться из-за сущих пустяков, желание Саши помочь и побыть ближе всё такое же пылкое... как и, впрочем, в любой другой раз. Антон его любви искренне поражается. У этого человека словно не бывает периодов, когда хочется побыть одному или отдохнуть от внимания и прикосновений; всегда, сколько бы времени они ни проводили вместе, Саша так или иначе старается то за руку взять, то плечом прижаться, то носом куда-то под ухо ткнуться, если положение позволяет, а в самых худых случаях просто поговорить или даже смотреть, любовно и очень-очень долго. В точности как сейчас, когда он неловко помогает переодеть школьную рубашку, а затем тащит что-то из шкафа, чтобы самому переодеться. Сначала он оставлял на полках свою собственную одежду, но теперь без зазрения совести крадёт чужую, даже если она с трудом подходит ему по размеру... — Ну, готовься, новобранец-покоритель танцпола, - похлопывает Собакин Антошу по плечу, прежде чем отходит к окну, чтобы завесить плотными шторами окна. Комната тут же погружается в густую темноту: не только на улице смеркается, но и тяжёлая ткань почти не пропускает свет сквозь себя. От мысли о романтичности обстановки у Антона немного краснеют уши, и он наконец ловит себя на понимании, что они взаправду собираются танцевать, почти как влюблённые герои старых фильмов, разве что, у него в комнате, а не на кухне хрущёвки, по классике. — Если будешь слушаться и хорошо себя вести, то на выпускном сразишь всех мгновенно. Саша хитро щурит глаза, но Тяночкин видит это только после того, как он включает фонарик на телефоне, отдав предпочтение нестандартному освещению вместо привычной им обоим гирлянды. Холодный, тусклый свет под новым углом полностью преображает как комнату, так и их лица, оттеняет кожу яркой бледностью и подчёркивает все, изящные и угловатые, изгибы тел. Саша особо не церемонится, не выделяет им времени, просто чтобы пообниматься немного в постели - знает наверняка, что если начнут, оторваться будет сложно - и, быстро напечатав что-то в телефоне, кладёт его на стол экраном вниз, а всего через несколько секунд из потрёпанного годами динамика доносится немного потрескивающая, словно со старой пластинки, мелодия, совсем не подходящая для вальса. По крайней мере, в классическом его понимании. Но Собакин улыбается уверенно, ничуть не смущённый этим фактом, и подходит совсем близко, мягко обвивая запястье Тоши всё ещё не отогревшимися пальцами, чтобы положить его ладонь к себе на талию, не дав и секунды на размышления. Прижимает так настойчиво, что Антон и сам невольно поджимает пальцы, по инерции, сминая в них тонкую ткань футболки, и даже опомниться не успевает, как следом вторая его рука оказывается в цепком плену. Тут же прохладный вес ложится на его плечо, совсем близко к обнажённой шее, настолько, что разгорячённой кожей он может чувствовать повеявший от замёрзшей руки холодок, и по спине бегут мурашки. Весь пунцовый, Антон может только молча посмотреть в Сашино лицо, но тот тихонько мурлычет мотив включенной им песни себе под нос и нежно смотрит в ответ из-под опущенных белёсых ресниц. Был бы он настоящим учителем, давно бы за домогательства повязали, думает Тоша, явно ощущая, как в груди трепещет сердце. Но он бы не отказался, только если бы оказался единственным учеником. И самым любимым. — Проблемы с девочками тут у тебя, значит вести тоже ты будешь, - лукаво улыбается Сашка, делая вид, что совсем не заметил, как ускорилось Антошино сердцебиение. А казалось бы, ничего такого интимного они и не делают. — Если ты не знал, в вальсе есть ведущие и ведомые. Ну, то есть, кто первый шаг делает, а кто на ноги потом наступает. Собакин хихикает в ответ на надувшиеся щёки, но подсознательно догадывается, что настрой не сбил, потому что Антон всё ещё жмётся к нему, как в последний раз. — Я покажу сначала, а ты потом повторишь. Устраивает? Смотри. Талант к преподаванию в Саше будто бы заложен крепко и глубоко, и касается всего, от химии, которую мозг Антона не воспринимает по факту глубокой детской травмы, до такого безобразно сложного вальса: Саша чертит на полу идеальный квадрат собственными шагами, на первое время берёт на себя роль ведущего и считает вслух, даже терпит, когда Тоша раз за разом сбивается с нужного ритма и неловко запинается о чужие ноги, но не говорит ничего, только шутит, смеётся и показывает снова, медленнее, чем до этого. Антону по-человечески интересно, откуда в этой несносной голове столько крайне сомнительной информации и настолько специфичных навыков, которым невозможно случайно обучиться, однако вопросы задавать он сейчас совсем не в состоянии, используя свой максимум концентрации только на то, чтобы повторять движения Саши. Он правда старается, как и Саша, что ласково придерживает его за плечо и направляет в нужную сторону, касается бедра, когда нужно отступить назад, и ободряюще гладит костяшки пальцев; только что-то каждый раз идёт не так. Тогда Саша наконец меняет тактику. — С геометрией у тебя же всё отлично, Тошенька. Вот представь прямоугольный треугольник, - вместо практики в ход идёт теория, и он приводит наиболее знакомый и понятный Антону пример из стези, которая не успела ему до чёртиков надоесть. Тот, задумываясь, взглядом чертит фигуры у себя под ногами. — Две штуки. Сначала катеты, потом гипотенуза. Одной ножкой и другой, по очереди. — Ты ещё как с ребёнком со мной поговори, олух, - флегматично бросает Антон, не отрывая глаз от пола, по которому вышагивает в такт с тихим отсчётом Саши, перебившимся лёгким смехом. На геометрической аналогии всё вдруг начинает потихоньку получаться, и оба мысленно насмехаются над собой за то, что не догадались до этого раньше. — Сам. Смотри на меня теперь и не отвлекайся. Тоша послушно смотрит. Прямо в глаза, а рукой тянется куда-то дальше, вдоль позвоночника, помещая ладонь между лопаток. Саша парирует: юрко скользит пальцами от плеча к основанию шеи, щекочет подушечкой большого пальца мягко выступающую ключицу, пытаясь сбить Антона, а затем вовсе учащает спокойный до этого ритм, чувствуя, что теперь методичные движения даются Тоше с большей лёгкостью, чем до этого. Самое главное - с лёгкостью в принципе, что даже даёт ему мотивацию решиться и перенять инициативу на себя, как они договаривались в самом начале. Их слегка импровизированный вальс наконец приобретает оттенок настоящего, расслабленного танца для удовольствия, в котором Антон больше не боится сделать что-то не так, а не простого дружеского урока. Коим, впрочем, никогда и не являлся. За время, что они увлечённо вальсировали по комнате, - вернее, пытались со всем усердием - успела смениться не одна песня в Сашином плейлисте, который, почему-то, Антон никогда раньше не слышал; однако, стоит ему уделить немного внимания и их музыкальному сопровождению, то понимает, что всё это время на повторе стояла лишь одна-единственная песня, часть которой Тоша всё-таки уловил в голосе Собакина до того, как с головой увязнуть в строгом сосредоточении и координации своих движений. Она всё так же не подходит под темп вальса, да и звучит далеко не так романтично, как могла бы в такой ситуации, но тем не менее подобранной Сашей атмосферой Антон может лишь восхититься и вновь подумать, что они вместе точно сошли с красивого кадра умелого режиссёра. Каким-то совершенно неведомым образом Саша улавливает будто бы каждую мысль, улыбается мягче прежнего и вместо того, чтобы отбивать уже отточенный, но чуть сбившийся в их нежной сладости классический левый квадрат, вдруг закружил Антона, немыслимо усложняя ему задачу соответствия заданным самим же Сашей стандартам. Но по его виду становится более чем понятно, что от Антона этого больше не требуется, и беспрекословного следования устно составленной им методичке он уже не ждёт — это позволяет Тоше заново расслабиться и доверчиво обмякнуть в руках своего партнёра, как в танце, так и в жизни. — Кто-то скажет, что ты не идеален, - Саша негромко подпевает именно этой полюбившейся строчке почти Тоше на ухо; в самой песне, конечно, поётся о женщине, но Собакину это ничем не мешает. — ...И не соврёт. Его мягкий, с придыханием и хрипотцой, голос перекрывает любых профессиональных артистов, когда раздаётся так близко к Антошиному лицу, отчего сердце невольно пропускает удар, а в животе просыпаются ставшие родными бабочки. Он уже хочет шутливо возмутиться из-за выбора столь противоречивой фразы, но Собакин вдруг ловит его в полноценные объятия, не позволив проронить и звука, кроме удивлённого вздоха: колени Антона проскальзывают точно между чужих ног, а сам Саша резко подаётся вперёд, вынуждая его изящно прогнуться в спине, и поставив будто этим изысканную точку в сегодняшнем их уроке. Вид бледного лица Саши над собой всегда наталкивает Тяночкина на интересные мысли и желания, едва ли он способен от них укрыться; радует, что сейчас нет нужды пытаться удержать себя от излишней тактильности. Бездумно, он ослабляет хватку на чужих плечах - пришлось рефлекторно схватиться за них, когда Антона вынудили почти потерять равновесие и полагаться лишь на руку, поддерживающую его под поясницей - и скользит ими до шеи, кончиками пальцев зарываясь в растрёпанные волосы на затылке, уже ожидающий поцелуя в настолько идеальный момент. Который Саше, несомненно, нужно испортить. — Эту часть урока не запоминай. А то сделаешь ещё так на выпускном, а тебя поймут неправильно, - ухмыляется он и сам импульсивно наклоняется чуть в сторону, навстречу Тошиным пальцам. За такое безрассудство, правда, Сашу успешно настигает самая настоящая карма. Антон всего на короткое мгновение ослабляет бдительность, как чувствует, что пятки предательски скользят по полу, а земля с концами уходит у него из-под ног. Мысленно Саша делает себе пометку, что неплохо бы начать заниматься спортом хотя бы на последнем полугодии одиннадцатого класса. Это, впрочем, была как первая, так и последняя его мысль перед тем, как они вдвоём с грохотом рухнули на пол, и повезёт, если на шум не сбежится вся семья во главе с Гречкой: силы одной Сашиной руки не хватило, чтобы удержать вес любимого человека в достаточно устойчивой позиции... Да и двух бы не хватило. И всего, целого Саши тоже, так что мысль кажется не просто закономерной, но и крайне разумной, даже если вскоре Собакин про неё забудет так же мгновенно, как пришёл к ней. А причина забыть не только об этом, но и обо всём остальном в мире есть, и чрезвычайно весомая, дышит тяжело после продолжительной физической активности, распластавшись на полу, и позволяет бесстыдно расположиться на собственной груди. И если сперва он был твёрдо уверен, что Тоша в процессе борьбы с желанием вновь отругать Собакина за все грехи и саднящие лопатки, то спустя пару продолжительных секунд эта уверенность сошла на нет и вовсе забылась, утонув в теплоте голоса. — Давай поцелуемся, - вдруг выдаёт Тяночкин, потрепав Сашку по сожжённым волосам и, не дождавшись ответа, тянет его за впалые щёки ближе к себе.