Сон, подобный водной глади.

* Сон, подобный водной глади. * Часть 1. Катаклизм вопреки

      В хаосе собственных чувств очень легко заблудиться, пропуская катастрофу, что творится снаружи твоего обращенного взгляда на самого себя, в попытках разобраться… Но следует стремиться к пониманию для себя только одной истины — нет ничего ценнее собственной жизни… Возможно только сама жизнь. Когда будет достигнуто понимание и принятие этого, появится возможность существовать не в мире, а с миром воедино.

* * * * * * * * * * * * *      

      «Сейчас Ризли живется неплохо, но он по-прежнему завидует тому, чего у него нет и не было. Например, спокойному и счастливому детству или способности легко доверять другим…» … Тому, чего у него нет и не было… … Тому, что в итоге он потерял позже…       Прошло совсем немного времени после небезызвестных событий для каждого способного осознать себя существа — жителей Фонтейна. Тех событий, что стерли и безвозвратно уничтожили последние корни мирной жизни цветущего и крепкого древа гармонии и какого-никакого взаимно принимающего сосуществования.       Какими же усилиями стоило предотвратить пророчество… Был потерян гнозис Гидро Архонта, но больше не было жертв. Все закончилось сверх благополучно. Утрата стоила того, несомненно. И даже большинство жителей не узнали о тех тяжбах, что несли на своих плечах, не ломаясь и до конца, те герои, которых мир мог запомнить на века и восхвалять в традиционных и доселе неизвестных формах искусств. И как же было бы это прекрасно и свободно…

* * * * * * * * * * * * *

      В скорбящей красно-черной мгле, под сотрясания всего, что под ногами, падающими стенами разбивались о некогда ровные кирпичные прекрасные дороги Фонтейна надежды каждого жителя этой удивительной страны.       Не передать словами, не описать текстами тех страшных мгновений, растянувшихся в своем масштабе на несколько часов беспрерывного хаоса и разрушения.       Обезумевшие в панике, не способные никакими силами совладать с собой люди бежали, ползли прочь по улицам, стирая ноги и руки до красной плоти, оставляющей следы боли, которую они уже, однако, не смогли бы чувствовать.       Крики детей, мужчин, женщин смешивались с ужасным гулом трескающихся камней, шифера, сминающихся деревьев, уходящей из-под ног земли. Под глубиной беззвездной ночи все, что могло считаться воздухом, теперь состоящей из непроницаемой ватной плотной пыли, из ниоткуда освещалось в оттенки Кровоцвета. Позже, спустя многие годы, он мог бы произрастать там согласно легендам, что не вызывало бы удивления.       Весь Кур-Де-Фонтейн в тот час треснул пополам под оглушающий объемный рев земли и скрежета металла, сотрясая сам воздух, опрокидывая фонари, лавки и невезучих, пробегающих, как фигуры на шахматной доске, отправленной в полет разъяренным проигравшим… Но проиграли явно все.       В одном из переулков — узкий полу-тоннель, заглушающий часть звуков, защищая от только что пронесшегося с возмутительной скоростью массивного клуба пыли, дыма и остатков, похоже, какого-то здания. На самом краю, чуть выходя, стоял, словно медная статуя, вваренная в каменные дороги, бывший Герцог крепости Меропид.       Его лицо выражало ужас, застывший стеклянной гримасой, готовой от малейшего колебания разлететься на осколки скорби, что не утешить даже Богам.       В руке его, обвисшей без сил, будто обычный шнурок — такой слабой и беспомощной — в полу разжатом кулаке, развевалась на порывах гонимого разрушениями «ветра» разодранная черная перчатка со стекающими по её такой теплой, бархатной и знакомой текстуре гранатовыми медленными струйками осознания безысходности и бесповоротности… сожаления.

* * * * * * * * * * * * *

      Ризли впервые позволил себе эту запретную и неприемлемую роскошь — доверие, но столь пренеприятнейшее и проклятое стечение обстоятельств… Все это уничтожило его: разбило, сломило волю тонкой восковой свечей, угасла желанием жить дальше, стекла плотными жгучими каплями счастья, отбилась о пол, оставив вмятины в душе, что не залатать.       Он был тверд, как металл, как меки, что конструировались под его надзором. Его воля — механизм, что работает исправно и подконтрольно. Вернее, работал.       Что же теперь?       Теперь Он, неизвестно сколько времени стоящий под угрозой обрушения, не способный ни шелохнуться, ни издать звук — обычный смертный. Израненный. Побитый. Опустошенный.       Он не виноват в том, что произошло, и никоим образом не причастен.       Он бы желал все исправить, если бы знал заранее, но ирония в том, что не смог. Никак… Обреченный и беспомощный, покинутый и холодный, не внимает окружающему хаосу и крикам.

* * * * * * * * * * * * *

      Из пролома, разделившего некогда прекрасный, светлый и прогрессирующий город на две части, под все те же жуткие тряски земли, в разносящимися в красно-черной пыльной тьме разрывов земельных пород, с подавляюще зловещей и мощной силой, словно выстрел из большой пушки, хлынула снарядом жидкость — отблеском багряной черноты и сверканием агата устремилась ввысь, опрокидывала «небо».       И обрушилась она всей массой своей на то, что осталось от улиц, дворов и садов, проникала в трещины. Люди, коим не повезло оказаться даже под каплей её, обращались в воду, оставляя после себя эхо мучительной агонии.       Лишь звук надвигающегося потока, раздавшегося справа, позволил Ризли на миг вернуться в реальность, но этого хватило, чтобы вовремя среагировать. Сомкнув грузные веки, встряхнув головой, со скоростью взмаха крыла колибри, даже не взглянув в сторону надвигающегося массива, молодой Герцог легкими, но точными прыжками взмыл на крышу одного из домов улицы, у которой неподвижно стоял до этого, оставляя бледно небесный ледяной след. Коснувшись одной ногой поверхности, пытаясь выровняться, Ризли почувствовал, как под мощным бурлящим ударом волны подножие содрогнулось, чуть было не отправив его в поток, с которого не выйти живым даже тем, кто не «растворяется» в нем.       Лишь крики и вопли — все дальше и дальше — заглушались и таяли в шуме воды, сносящей все за пределами разлома, смывая прошлое и будущее тех, кто не успел оказаться на возвышенности, кто просто хотел жить дальше.       — Что ты наделал? — словно об наковальню молотом, отчеканились тяжелым, подавленным и громогласным рёвом где-то вдалеке. Теперь казалось, что даже шум потока заглох на секунды. Женским молодым голосом, лишенным всякой надежды, прозвучало: — Ты… о-остановись… я прошу… умоляю! П-прекрати, — срываясь, разносился все тише и тише эхом меж улиц отчаянный плач.       Устремив свой взгляд ввысь, где когда-то возвышался дворец Мермония, на месте которого осталась лишь пара стен, Ризли схватился рукой, в которой все еще сжимал омытую кровью перчатку, за грудь. Забыл, как делается вдох.       Его пустые глаза, наполненные немыслимой горечью, но блеклые и мертвые, с едва уловимой дрожью смотрели на девушку в синем изодранном платье, шатко стоявшей на еле уцелевшей опорной стене. Она покачивалась то ли от боли, то ли от всепоглощающей печали, рыдала в очерняющих небосвод клубах дыма.       Вода стремительно прибывала и прибывала, но Ризли никак не мог отвернуться.       Девушка, удерживаемая неведомыми силами, не двигалась. Стояла в жалких испачканных одеяниях и растрепанными пыльными волосами, в красном свете из ниоткуда. Столь беспомощна без своего Сердца Бога… Она могла лишь пытаться не упасть грузом безмолвия вниз. Старалась держать себя немыслимыми возможностями. Это все, что она могла себе позволить… Могла лишь кричать в жалких и обреченных попытках остановить все это безумие.       Примерно в ста метрах от нее — багровая фигура без единого движения, лишь яростным свечением лазурно-пурпурных извивающихся языков бушующего «пламени» смотрела куда-то ввысь, где должно было быть небо. Повисшая в воздухе, она была больше похожа на сияние кометы, что сулит всему миру забвение и гибель.       От Ризли его отделяла плотная пелена багрово-черной пыли, что теперь разметалась по сторонам, открыв его взору знакомые очертания.       Герцог попятился назад, раскрыв рот, не способный вздохнуть. Лишь выдавил еле слышимое самому себе, жалкое и дрожащее:       — Н…Н-нёви…летт?