Лучший партнёр по фанфикам

•••

      — Лучший партнёр по фанфикам, Арсений Попов, блять! — голос Антона достиг своего визглявого предела, — нахуй он вообще такую подводку сделал? Специально меня позлить хотел?       Антон мечется по гримёрке, цепляясь флагами широких штанов за ножки стульев:       — Зараза!       На смену хорошему настроению после выключения камер и прощальных дружеских обнимашек пришла злость, ядовитая и раздирающая изнутри.       Она готова вырваться клокочущим паром из ушей и ноздрей, забрызгать всех окружающих слюнями, окутать клубами ядовитого дыма, но Шаст с Матвиенко остались одни, точнее Серёга прямо Шаста на ходу за руку схватил, насильно затолкав назад в гримёрку, не дав выбежать вслед за съебавшим в ночь Поповым.       Спёртый воздух в тесном помещении гонит Матвиенко выйти прочь на воздух, стены давят на мозги и день своим завершением манит убежать, наплевать на чужие проблемы, но что делать, если Шаст, долбоёб влюблённый, никак не перебесится, а Матвиенко бросить этого великовозрастного детину не может. Возраст ответственностью наградил, хули.       — Абрамов та ещё сволочь, Шаст, тебе ли не знать, ты уже взрослый мальчик, учись эмоции при себе держать.       Матвиенко все перипетии Шастовой жизни не понаслышке знает, все мучения антоновской души, алкоголем залитые и в унитаз выблеванные, самолично с пухлых губ утирал неоднократно и пальцами цепкими Антонову падающую голову за кудри придерживал в моменты изливающейся боли; с грязного пола туалетных клубных кабинок этого дылду не единожды поднимал, чуть не надсадившись до геморроя.       — Шаст, не веди себя как долбоёб, чего ты от Арса хочешь? До сих пор смотришь на него, как, блять, обкончавшийся юнец. Угомонись, не перепадёт тебе ничего, смирись и не мечтай.       — Ссуука! — Антон разворачивается и натыкается бедром на острый угол стола, корчась от боли.       Это хорошо, успокаивает он себя, это на пользу. Эта боль телесная — спасительная для него сейчас, он готов её принять разом всю, помноженную надвое, лишь бы заглушить душевную, изнутри продирающуюся, сердце в кровь полоснувшую.       Серёге этого придурка кудрявого и жаль, и пизды вставить вместе с тем хочется. Он, блять, не нянька сопли чужие подтирать. Но Поз забил на приёмыша своего, отпустил в свободное плавание, сам погряз в семье и детских заботах, а что жизнь Шаста по наклонной катится и невдомёк. Стасу похер, он дальше своего носа не видит ничего, кроме работы. А с Попова вообще взятки гладки, ему всё хиханьки да хаханьки, отнекивается от всего, его не касающегося, придурковатой хитрой ухмылкой.       И Матвиенко, видя, как Шаст жизнь свою проёбывает, в моменты особого антоновского отчаяния, за шкирку того хватает, вытаскивает из запоев, из безудержной показушной радости, из стрессняков, останавливает от шагов необдуманных и ненужных.       — Антон, блять, возьми себя в руки и поехали, — довозить Шаста Серёга не собирается, им в разные стороны и выслушивать нытьё всю дорогу даром не сдалось, а вот отпинать словесно, на ноги поставить — это в его силах. — Сам доедешь или тебе тачку вызвать? Блять, Шаст! Да ты чё творишь, идиот?!       Антон с разворота рукой в зеркало ухуячил, осколки вмиг алыми брызгами разлетелись. Стоит, ошалелыми глазами вокруг водит, кулак сжатый подрагивает на весу. Побелевшими губами мямлит что-то, переступая с ноги на ногу в нервной дрожи.       — На месте стой, Антон! — выводит его из ступора резким окриком Матвиенко и, подходя ближе, случайно оказавшимся в кармане платком с кулака остатки стекла стряхивает, — стой на месте, не шевелись, придурь.       Чёткими движениями обметает от мелких стекляшек, обматывает кулак платком и выводит Антона из осколочного круга.       — Эй, на меня посмотри! Мы щас выйдем, сядем в тачку и чтоб без выкрутасов, усёк? — дожидается Антонова кивка и, подхватив в одну руку два рюкзака, другой толкает Шаста к двери, — всё, на выход.       — Блять, блять, блять, — частит под нос Антон, уже сидя в Серёгиной тачке. Сжался, скукожился весь, враз из большого взрослого Антона превратившись в мальчугана мелкого, с головой пригнутой и плечиками внутрь завёрнутыми.       Машина гудит заведённым двигателем, но Матвиенко не трогается, кистями руль обхватил, впереди себя смотрит сосредоточенно, соображает, от чего тут оттолкнуться можно, с каких слов начать пиздюли выписывать.       — Серёг, зачем он так со мной? — голос Шаста отличается жалкими нотками от прежнего, — он, блять, и нашим, и вашим, зачем он так?       Н-дааа, здесь надолго, однако. Одними разговорами не спастись.       — Шаст, тебе реально лечиться нужно, ты понимаешь? — Матвиенко голову в сторону Шаста поворачивает, рук от руля не отрывая. Смотрит в эти глаза, распахнутые и наивные, так со щетиной, лицо обрамляющей, несочетающиеся. Большой мальчик в розовой толстовке. Бэмби-переросток, блять.       Антон не реагирует.       — Антох, я серьёзно говорю, тебе лечиться нужно, ты меня слышишь? Тебе ж на пустом месте видится чёрти чё. Что такого он сегодня сделал или сказал, что тебя так размотало? Мы, блять, работаем вместе, шутим про ваши пидорские замуты херову тучу лет, тебе что от него надо? Он тебе повод давал? Ты, блять, фанфиков перечитал? Хули ты пялишься на шнягу всякую и накручиваешь себя?       Притихший Антон смотрит мимо, шестерёнки в его голове крутятся в обратную сторону, раскручивая эмоции до состояния взбесившейся лани.       — Отъебись от него, отстань, прошу, Шаст…       — У него есть сейчас кто? — Антон перебивает и упирается взглядом в чернющие глаза Матвиенко.       — Да, блять, Антон! — Серый вскидывается всем телом, подпрыгивая на сиденье, — у него постоянно кто-то есть, когда он был один?       — Мужик? — Антон перебивает снова, играя желваками.       — Шаст, блять, я твоё состояние понимаю, но и ты понимай, что за такое я и прописать могу, границ-то не переходи.       Матвиенко разозлён, Шасту многое прощается, но за тупизну беспросветную хочется выкинуть его из машины и пересекаться в дальнейшем лишь на съёмках.       — Ещё раз камень пидорский в него кинешь при мне, взгрею.       — Он к жене вернулся?       — К какой из…? — тут даже Матвиенко не может не хмыкнуть.       Ему самому арсеньевские запреты на хер не сдались. Пляшет под его дудочку, почти привык уже. Тут либо в танце кружиться, либо друга лишиться, другого не дано. Запрет нарушив, Арс может с лёгкостью устраниться и вычеркнуть себя из жизни Матвиеныча. Плавали, знаем, думает Серёга, там пловцами потонувшими дно усеяно, хер кто всплыл.       Серёжа помнит, как методично Арс с присущей только ему интеллигентной выдержкой просил коллег из их тусовки не затрагивать тему его личной жизни и всё, что хоть на сантиметр приоткрывало бы завесу тайны.       Помнит, как истерил Арс, услышав разговоры, его лично касающиеся, недоумевая, какое, собственно, дело может быть посторонним людям до его личной жизни.       Помнит, как подходил Арс к проебавшимся и методично, раз за разом, сначала просил держать язык за зубами и уж если просьбы не действовали, угрожал раскрыть и их секреты, а секреты были у всех — на то они и секреты, чтобы быть.       Помнит, как резко все поняли серьёзность Арсовых намерений о желании держать личную жизнь под замком после распухшего и кровью заляпанного носа Журавля — нехер трепаться, предупреждал ведь.       Помнит, как никто за обладателя размозжённого носа не вступился и красный свет над темой арсеньевской жизни загорелся навсегда — никто, никогда и ни при каких обстоятельствах не раскрывал адреса; номера домов, квартир, машин; личностей жён, подруг, детей и прочего арсеньевского личного.       Иногда Попов сам смуту наводил — женат не женат, гетеро не гетеро, ну и прочая ебанутая дребедень, но всё под чётким его руководством, скажешь слово свыше — считай себя выкинутым за пределы арсеньевского круга.       Звезданутый ебанько.       — Антон, — Серёжа с ним, как с маленьким, — Антон, не нужен ты ему, прими это.       — У него есть сейчас кто? — блять, он неисправим! Ему слышать это хочется, удостовериться, что Антоха мимо, Антоха ноль, Антоха пустота.       — Конечно есть, Шаст, не может не быть, — Серёже остаётся только вздыхать.       — Тогда зачем он всё… это?       — Это, это? — кровь горячая закипает с пол-оборота, — что, блять, за это? Что ты имеешь в виду?       — Ну зачем он это… ничего не опровергает, шуточки пидорасовские терпит, зачем на себя клеймо пидорское ставит? Почему не признается, что занят и не… по мужикам?       Надежда теплится внутри, что Серый сейчас расскажет об одинокой арсеньевской жизни, о метаниях отчаявшегося сердца, о поисках чистой и светлой любви, но слова Серёжины на лопатки его кидают, грузом тяжеленным в землю вдавливают.       — Зачем-зачем, глупый ты, Тох, — выдыхает Серый с усталостью.       Помимо того, что Матвиенко друг Арсу и любит его любовью безусловной, Шаста с его чувствами необъяснимыми, за пазухой спрятанными, жаль искренне, за него, как за младшего брата заступиться хочется.       — Безопасности ради, Тох. Опасности чтобы близких не подвергать. Ну и, это же Арс — загадки, интриги, расследования, интерес к себе подогревает… Тебе-то зачем всё это, а?       — Затем! Вы ж мне нихуя не рассказываете! Я ж о нём ничего не знаю, блять! Работаем вместе, а как чужие! — слёзы из глаз не брызжут, но голос Антона воплями отчаяния гласит.       — Да хули тебе рассказывать, ты его и так глазами жрёшь, волю тебе дай, пристанешь как банный лист.       Слова Матвиеныча ранят Антона до белых всполохов перед глазами и нехваткой воздуха, его котёнком слепым в чувства обгаженные носом тычут.       Он сухо сглатывает, обида комком в горле поперёк встала, упёрлась, раскорячившись колючим унижением.       — Пойду я, Серёг, — Антон открывает дверь, впуская по-вечернему холодный воздух в салон. Сидит мгновение, будто сказать что хочет, но выдыхает громко и поломанной куклой выбирается из машины.       — Шаст! — окликает того Серёжа. Дожидается, пока Антон неповоротливо развернётся и голову обратно в салон засунет. — Давай только без признаний, они ему ни к чему, пошлёт же. Себе только хуже сделаешь. Решено?       Антон медлит секунду, кивает и не глядя в глаза Матвиенко, разворачивается и хлопает дверью, отсекая себя от неприятного разговора, прогорклым осадком уже впитавшимся во всё его существо.       — И рану обработай! — кричит в закрытую дверь Серёжа, но удаляющаяся фигура ничего не видит и не слышит, бредёт к своей тачке, лишь вздрагивая иногда понурыми плечами.

•••

      Антон готовится основательно: продумывает речь, пишет на листке, читает вслух, переписывает, снова читает, думает, думает. Мелькает мысль заучить написанный текст, но при очередном прочтении опять что-то исправляет, добавляет, чиркает и рвёт очередное творение.       Не нравится.       Импровизировать в данном вопросе совсем не хочется, глупость-то сморозить он горазд. Хочется сказать много, но мокрые ладони длинной речи не выдержат, испортят интимность момента вытиранием о штанину. Нужно ёмко и по делу, чтобы Арс выслушал, не заткнул на первом предложении, не вышел вон, сославшись на дела, чтобы принял всерьёз Антоновы излияния.       Рой в голове жужжит ульем, идеи бегают наперегонки, обгоняя друг друга, вызывая в Антоне трепет и страх от предстоящего события. Паразитирующая мысль поселилась в его голове навечно, цепкими лапками держится крепко, шепчет Антону и днём, и ночью: «Скажи, спроси, узнай».       И Антон сдаётся, круглосуточно уговаривает себя внять разуму, но вновь даёт слабину, лепечет себе оправдания, что бездействие его погубит и хуже, чем сейчас, уже не будет. От знания, нужен или не нужен, люби́м или безразличен, ему будет лучше, лучше, лучше.       Завтра, определился Антон, настанет день икс. Звёзды сошлись, встречи запланированы узким кругом, остаться с Арсом наедине шансов больше миллиона.       Настрой настроем, но поджилки трясутся неимоверно. Его даже в жар бросает, но градусник предательски показывает тридцать шесть и шесть, и Антон снова подходит к зеркалу, прикладывает к груди одну толстовку за другой, выбирая подходящий цвет к выгоревшим кудряшкам.       Откуда, блять, взялась эта пидорская привычка крутиться перед зеркалом? В обычной жизни олухом деревенским ходит, полностью переложив ответственность за свой внешний вид на стилистов и в промежутках между съёмками не бреется, не стрижётся, себя видит, разве что в зеркале заднего вида авто.       Но сейчас обстоятельства другие. Особенные. Жизнь меняющие на сто восемьдесят градусов. Быть или не быть. И это не вопрос.       Снова к зеркалу подходит, улыбаясь отражению, глаза щурит, мимикой играет, доволен, в целом доволен. Ещё последний штрих добавит в виде побрякушек-игрушек и готов. Готов к глобальным переменам.       Кольца, браслеты и цепи, собранные в счастливый разношёрстный комплект, приносящий удачу, давно живёт в обыкновенной непрозрачной банке с пластиковой крышкой, ничем непримечательной, но оказавшейся в своё время под рукой в подходящий момент и хранящейся непонятно почему в холодильнике среди многообразия различной снеди.       Внутри банки горсткой насыпаны безделушки, простенькие, недорогие, разного металла и времени, но силой Антоновой мысли превратившиеся в приносящие удачу атрибуты. Антон ими, счастливыми своими украшениями, не злоупотребляет, так боится детским придуманным страхом лишить сей комплект могущественной силы от частого его использования, что за последний год не надевал ни разу.       Доставал — да, примерял — да, перекатывал в руке, ощущая искусственный холод, но всякий раз складывал обратно — время ещё не пришло; события, требующие воздействия магической силы в рабочей рутинной антоновской жизни отсутствовали. На работу и юмор магию тратить он жалел, приберегал для особого, важного случая.       Весь вечер Антон выхаживает по дому, повторяя вслух заготовленные фразы, чтоб от зубов отскакивали, загоняется так, что уже и не уверен, а нужен ли он, разговор. Просто сосуд терпения до краёв наполнен и как вынести всё это, он не понимает. Антон бы хотел стать эгоистом, не волнуясь о реакции Арса — поймёт, отошьёт, заставит объясниться или двинет кулаком в челюсть — Антона устроит любой расклад. В конце концов, дрочить на разъярённого или Попова-душку Антону не привыкать, хоть какое-то разнообразие.       И продолжает огоньком тлеющей сигареты вычерчивать размашистые узоры, жестикулируя в собственном монологе на два голоса, и потом полночи лежит с открытыми глазами и бьющимся сердцем, прокручивая разный исход предстоящего события.       Жажда, жар и сухость во рту заставляют залиться литрами минералки и футболка, напитавшись липкого пота, скидывается в ночи куда-то на пол и лишь к утру, вымотанный долгой бессонной ночью, Антон проваливается в беспокойный сон.       Просыпается разбитым с жутчайшей головной болью и воспалённым горлом, пропустив о́ры будильника, звонки Поза и Стаса, и прибывает на площадку лишь к обеду, всячески избегая встречаться с Арсом даже взглядом.       Какой день икс? Момент проёбан.

•••

      — Пацаны, пацаны! Представляете, я смотрю в карточку и сообразить не могу, что написано, — разводит Арс руками и не договаривая, начинает смеяться, вызывая у окружающих ответную улыбку. Его переливчатый смех бальзамом заливает антоновскую душу.       Камера ловит Антонов восторженный взгляд, цепляется за лучики вокруг глаз и останавливается, берёт крупным планом чуть подрагивающую верхнюю губу с мелкими капельками пота. Они поблёскивают, отсвечивая в свете софитов — в помещении жара жуткая, а с Антоновым прикидом не рассчитали, утеплили не по сезону — камера спускается ниже и задерживается на языке, так вовремя губы облизывающего и замирает, будто оператор нарезку для порносайтов снимает.       Другая камера также ловит залипающий на Антона арсеньевский взгляд, скользящий сверху вниз от нечаянно выбившейся прядки до отблёскивающих колец на изящных пальцах. Таким взглядом обычно художник смотрит на своё творение — с трепетом и обожанием, или родитель, гордящийся успехами своего чудо-ребёнка, или партнёр, настоящий или будущий, одним взглядом принадлежность свою к объекту вожделения показывая.       Принадлежность Арса к Шасту. Антон, оператор и камера думают одинаково, их не обмануть, нет.       Словив презрительный взгляд Матвиенко, Антон неосознанно улыбку прячет, но не перестаёт поглядывать исподлобья на Арса. Проходится по родинкам, искусно замазанным гримёром, отмечая, что гладковыбритый Попов выглядит моложе Попова с недобородкой.       Антон всматривается в Арса пристальней, как будто первый раз видит незнакомого человека — все изменения арсеньевской внешности для него прошли плавно, практически незаметно и Антон удивляется незнакомцу по диагонали стола.       Арсеньевские отросшие волосы при движении локонами спадают на лоб и Антон пытается запомнить момент, сфотографировать взглядом, спрятать в уголках своей памяти; щёки Арса втянулись, обнажив ямочки, которые появлялись раньше только при улыбке; уставшие глаза смотрят невнятно тускло, а ведь Антон всегда поражался их кристально-чистому цвету.       — Антош, вернись к нам, — Димкин голос вырывает из забытия и Антон мысленно благодарит Поза за участие.       Уменьшительное Антоново имя из уст Поза всегда звучит по-доброму, не пренебрежительно, как, к примеру, от Стаса или Матвиенко, и Антону даже нравится такое покровительственное к нему отношение, как к младшему брату. Антон за этим милым своим именем чувствует заботу и защиту, так часто необходимую ему.       Один гость сменяется другим, вопросы, споры и смех продолжаются, закручивая спираль времени похожими витками.       — Покурим? — задаёт вопрос Антон в перерыве между съёмками, ни к кому конкретно не обращаясь.       Затянуться старыми добрыми сигаретами хочется нестерпимо, искусственная синтетическая чушь не удовлетворяет его совсем, это как кончить от секса и от дрочки — приятно, но разница ощутима.       Копается в рюкзаке, выуживая на свет заныканную пачку и, поворачиваясь к выходу, слышит довольно отчётливо арсеньевское:       — А, давай, — и не меняя траектории своего движения боковым зрением видит Арса, скидывающего прозрачно-белые тапочки и спешно переобувающегося, и Серёжу, застывшего с немым вопросом на лице.       Антон игнорирует курилку, находящуюся этажом ниже и спускается на улицу, вдыхая холодный воздух. Межсезонье он не любит, простывает в этот период постоянно, как бы тепло ни кутался, но надо отдать должное, дышится прохладным воздухом легко, запойно.       Притулившись к стене, мнёт сигарету пальцами, прикуривает и, тягуче выпуская дым, наблюдает, как тот медленно растворяется в воздухе, исчезает, оставляя за собой белёсый туман. Всё тело находится в состоянии покоя и усталость рабочего дня оседает на плечи тяжёлой ношей, стоит только дать передых.       Антон лениво окидывает взглядом лужи, потревоженные прозрачными каплями начинающегося дождя и подаёт пачку сигарет спустившемуся Арсу, но тот мотает головой и отходит к другой стороне крыльца, молча запахивает полы куртки, скрещивая руки перед собой.       Какое-то время оба наблюдают за набирающим обороты дождём и взрывающимися пузырями лужами.       — Нет. — Голос Арса звучит непривычно громко в гуле дождя, но достаточно чётко, чтобы понять, что это одиночно выпаленное слово напрямую адресовано Антону.       Антон непонимающе вскидывает вопросительный взгляд:       — Что нет?       — Это ответ на все твои вопросы. — Голос Арса такой же громкий и чёткий, но поза расслабленная. — Нет.       Арс стоит, облокотившись на стену спиной, согнув ногу в колене и спокойным взглядом смотрит на Антона, застывшего с недонесённой до губ сигаретой.       — Нет. Я не по мужикам. К тебе чувств не испытываю. С тобой отношений заводить не собираюсь. Я ответил на все твои вопросы, Шаст?       — Матвиенко рассказал? — сигарета истлевает в закоченевших Антоновых пальцах.       — А есть что рассказать? — бровь Арса вопросительно приподнимается.       — Забудь, — Антон наконец-то выпрямляется, разводя плечи, — с чего ты вообще взял, что у меня к тебе вопросы есть?       — Ой, Шаст, не начинай. Игры закончились, не до тебя сейчас и твоих оскорблённых чувств, своих проблем выше крыши. — Арс вытягивается, становясь как будто выше ростом, обхватив себя руками за локти.       — Ты охуел, Арс? На хрен ты мне вообще сдался?       Козырёк крыльца опускается всё ниже и ниже, вдавливая Антона в землю по самые колени. Сердце ухает с размаху вниз, утягивая за собой последнюю надежду. Все продуманные фразы испаряются, рассыпаются категоричностью выстреленных слов.       — Антон! — Арс подходит ближе, встаёт практически вплотную и смотрит в его глаза снизу вверх, — давай договоримся: ты не провоцируешь меня, не говоришь двусмысленных фраз, не делишься воспоминаниями, не смотришь на меня кошачьим взглядом, не даёшь новых поводов для людей с больным воображением, впредь следишь за своими эмоциями. Договорились?       Арс отступает на шаг назад, продолжая смотреть Антону в глаза:       — Договорились?       — Ты сам, сам блять, только что на меня смотрел… смотрел так, как на других не смотришь! — выпаливает в ответ.       — Господи, Шаст! — Арс бьёт себя ладонью в лоб, — я смотрю на тебя как обычно, не придумывай. Что пять лет назад, что сейчас, ничего не изменилось. Повзрослей уже наконец. Нет никаких нас и никогда не было! Это хайп, Антон! Игра, рейтинги и ничего более!       В своей доказываемой правоте, поставленной речи, чёткости произносимых слов, Арсений удивительно однороден. Руки уже не обхватывают себя, не придерживают полы куртки и ветер прохладой забирается внутрь. Кожа от холодных языков шершавой одежды идёт мурашками и он ёжится, вздрагивая.       И это мимолётное движение, весь его облик, стройность и статность, вызывают у Антона трепет и умиление, откидывают его назад в недавний вечер с репетируемой речью. В памяти всплывают все заготовленные фразы, все вопросы, все слова и признания, и Антон думает, эх, была не была, думает воспользоваться моментом — сказать, спросить, поделиться накопленной душевной болью.       До ломоты в теле хочется просто взять Арса за руку, положить его ладонь в свою, накрыть другой и почувствовать его тепло, так требуемое ему сейчас, но ладони Антона уже предательски мокрые и холодные, он засовывает руки в карманы и сам отступает, впечатываясь в стену позади себя.       — У меня семья, дети, Антон. Мне лишние разговоры сейчас не нужны. Это тебе наплевать, ты обязательствами не связан.       — Чё ты раньше об этом не думал? Тебе ж пофигу всегда всё было, — упрёк справедливый, считает Антон. Поздно пить боржоми, когда уже поздно.       Дождь разошёлся и тарабанит по поверхностям хлёсткими каплями, с козырька течёт и брызги долетают до них, попадают на лицо и не сговариваясь, они вместе делают шаг в сторону, уходя от долетающих капель и прижимаются каждый своим плечом к стене, друг напротив друга.       Арс стоит совсем близко и, прикрыв глаза, Антон тянется к его виску, носом ведёт, поверх запаха дождя вдыхая еле уловимый аромат туалетной воды, угадывая тонкую нотку только его, личного арсеньевского запаха.       И настолько это явно происходит, настолько Антон застыл в ощущении приятного спокойствия, что приходит в себя лишь от лёгкого постукивания Арсовой ладони рядом со своим сердцем.       — Антон, не надо.       — Арс… — так хочется продлить этот момент, остаться здесь вне времени, замереть, затаиться.       — Вот будут у тебя дети, поймёшь. Это не шутки. — Арс на весу задерживает ладонь у Антоновой груди, отворачивается и идёт к двери.       Антону терять нечего.       Удостовериться, что он ноль в чьей-то жизни?       Легко!       — Арс? А ты любил меня тогда… давно?       Арс останавливается на мгновение, придерживая открытую уже дверь и, не оборачиваясь, заходит внутрь.

•••

      Антон продолжает проживать, по его мнению, пустую и никчёмную жизнь. Как будто все его достижения и успехи, весь накопленный опыт не сто́ит ровным счётом ничего, если в жизни отсутствует… любовь?       Он не сердится, не хочет разгневать благосклонную к нему судьбу-судьбинушку, осознавая, что ему многое дано и обесценивать подаренное и приобретённое чревато потерей всего имеющегося, а Антон уже привык к сладкой жизни, вниманию и обожанию.       Но как будто на одной чаше весов лежит всё его настоящее, главное и значительное в жизни, и этот огромный ком так важен для него, так необходим, но вместе с тем он так ничтожно мал перед одним единственно нужным чувством, недостижимым и далёким, что одинокими вечерами накатывает на Антона такая безудержная грусть и печаль, что слёзы ручейками струятся по его щекам и от жалости к себе Антон лишь тихо поскуливает, замерев в одной позе.       Ему так хочется любви, так хочется любить и быть любимым, что он с лёгкостью сейчас поставил бы на кон годы предстоящей жизни в обмен на любовь взаимную, обменял бы, не глядя, десятилетия преклонного возраста на призрачный влюблённый год здесь и сейчас.       Когда-то давно, будучи молодым, жаждущим получить признание, массу возможностей, денег и шикарную жизнь, Антон сам сделал свой выбор.       Его никто не принуждал, он не стоял у стены с лезвием около горла, не было никаких обстоятельств, вынуждающих его тот час принять единственно верное решение, дилемма отсутствовала полностью, но именно Антон, он сам, собственноручно отрёкся от наличия любви и любимого человека в своей жизни в пользу блестящей мишуры.       Нет, он был не против присутствия в его жизни любви как таковой, но только пусть любят его, он только «за», но вот чтобы самому любить, тут уж нет, увольте. Переживать и страдать — точно нет.       О том, что любовь в разном её обличии, будь то взаимная или безответная, станет в будущем его несбыточной мечтой, он и не думал, какой парень думает об этом в восемнадцать лет.       Так и решил тогда: нафиг она нужна, любовь эта, проживу и без неё, а вот без успеха, финансового благополучия и славы — ну никак. Нафиг эту любовь, нафиг.       И получил что хотел, о чём мечтал.       Его любят родственники той безусловной любовью, что будь Антон менеджером среднего звена в магазине бытовой техники или подержанных товаров, их любовь не стала бы меньше ни на капельку.       Его любят фанаты и поклонники, и случайные прохожие провожают влюблёнными взглядами. Девчонки и тётеньки преклонных лет видят в нём идеал и совершенство.       Его любят друзья искренней братской любовью, не единожды подтверждая это.       В его отношениях его тоже любили, даже чрезмерно сильно и он принимал чужие чувства как само собой разумеющееся, в душе не отвечая взаимностью и не испытывая при этом укоров совести.       У Антона от осознания этого количества обрушившейся на него любви сердце щемит, заходясь срывающимся ритмом.       Его даже Матвиенко любит, своей, одному ему понятной любовью. Вон не далее как вчера, когда Антон затупил на рэп-батле и все начали стебать за откровенно несённую им чушь, Серёга цыкнул на всех со словами «а ну все быстро отъебались от Антохи» и успокаивающе похлопал Антона по руке. Ну не любовь ли?       Простой любви Антону хватает с лихвой, но от отсутствия той, взаимной, от невозможности получить любовь от одного лишь человека, его скручивает до нервных колик, до ночных припадков, до нежелания топтать эту бренную землю.       В мыслях о любви Антон проводит каждый прожитый день, засыпает в них и просыпается, и когда на очередных совместных съёмках в общем хаосе людей и декораций Антон отчётливо сначала видит направленный на него арсеньевский взгляд, а потом и слышит чёткое «Да», то переспрашивает неверяще и удивлённо:       — Да?!       И получает в ответ утвердительное:       — Да.       Никто из присутствующих на непонятные фразы внимания не обращает, даже Матвиенко, от чьего взора невозможно скрыть малейшее взаимодействие между Антоном и Арсом, даже он незаинтересованно проходится взглядом мимо — мало ли к чему это «да-да» может относиться, они же коллеги, у них совместных тем дохулион.       Антон и не радуется особо, не истерит, не старается пересечься с Арсом взглядом или остаться наедине, поначалу Антону совсем никак.       Ну подумаешь, Арс захотел признаться Антону, что да, когда-то давно, в пору их безудержной тяги друг к другу, он, Арс, Арсений, Арсений Сергеевич Попов любил его, Антоху, Шаста, Антона Андреевича Шастуна.       Ничего особенного, любил и любил.       И ведь не сразу ответил на Антонов вопрос, а взял время для размышлений.       Для размышлений чего?       Для копания в себе и признания самому же себе, что тогда — да, определенно, чувства были и имя им, с лёгкой антоновской подачи — «любовь» или взял время для раздумий, что да, любовь определенно была, но стоит ли признаваться Антону в своих давних чувствах?       Антону никак только первое время, в дальнейшем же он накручивает себя по восходящей.       Если раньше для мандража ему было достаточно лишь прогнать в голове воображаемый диалог с Арсом, то при его свершении у Антона проснулся нездоровый интерес к арсеньевской жизни. С каждым днём Антону хочется больше. Больше информации, больше вовлечённости в чужую жизнь. Он просматривает личные сети, но там настолько всё известное, что Антон лезет во все немыслимые паблики в надежде найти хоть что-то большее, чем знает сам.       Они, конечно, коллеги и друзья, и в стольких совместных передрягах участвовали, что и не сосчитать. И жили в одном номере, спали на одной кровати; сауны, душевые, ныряние голышом в снег после парилки — всё было в их гастрольной жизни. И куда бы больше — Антон знает Арса настолько хорошо, но всё это так поверхностно, так далеко от его желания быть причастным к чужой жизни.       В первые годы работы между ними казалось была такая сильная нерушимая связь, что иногда Поз или Матвиенко, конечно же в шутку, предъявляли им ревностные претензии и в открытую сыпали излишними откровениями, задавая прилюдно пидорские вопросики, пытаясь поймать за яйца.       И если Арс всегда уходил от ответа, скромно улыбался и никогда не опровергал различные домыслы, то Антон, в силу молодого возраста и отсутствия опыта, всегда терялся, розовел пятнами на щеках и ушах. И ведь симпатию к себе чувствовал, только спросить никогда не решался, ведь всё же было в шутку, но в каждой шутке, несомненно, есть только доля шутки, остальное всё правда.       И за кажущейся внешней близостью, близкими в настоящей жизни они не были. Арс никогда не делился с ним происходящими переменами, не грузил разговорами и откровениями. Антону было известно столько же, сколько и всем в их компашке, о значимых событиях в арсеньевской жизни он узнавал из обрывочных фраз, случайно услышанных телефонных разговоров, перешептываний с Матвиенко. А хотелось и хочется большего. Это желание никуда не исчезло с годами. Хочется быть учасным к арсеньевскому личному. Хочется подсмотреть больше и как воришка, украсть себе чуточку его жизни.       В перерывах, на обеде, вечером дома, лёжа в постели перед сном, Антон шерстит страницы жёлтой прессы, не гнушается создавать левые странички на фанатских сайтах, заводит переписку с поклонницами, уж эти малолетние пигалицы точно в теме, он-то знает.       Антон пытается выведать информацию различными путями и искренне недоумевает, почему интернет не пестрит фотками папарацци, заснявшими Арса со всех ракурсов. Или же популярность их четвёрки преувеличена, или же фанатки настолько юны и родители по вечерам не отпускают их гулять, ну, или же Арс действительно шифруется как бог.       Да нет же, посмотрите, Арсений живёт вполне обычной жизнью. Вот он паркует автомобиль у дома. Вот он выходит из обычного продуктового магазина. Вот Арс собственной персоной при свете дня стоит на светофоре, чтобы перейти дорогу в толпе ничего не подозревающих людей.       Пожалуйста, полюбуйтесь!       Антон самолично проверил.       Самолично несколько вечеров подряд сидел в арендованной тачке, вжавшись в сиденье и нацепив очки, надвигал на глаза кепку и ловил и возвращающегося с пробежки Арса, и разговаривающего с милой бабулькой около лавочки, и вернувшегося домой под утро, хотя накануне вечером тот заливал всем, что остаться не может и позарез нужно домой.       Однажды Антон чуть не спалился, сидя ранним утром на заднем сиденье такси, припаркованном около мусорных баков и наблюдал за арсеньевским подъездом. И, о боги, Арсений Сергеевич собственной персоной вприпрыжку пересекая двор, направился с мусорным пакетом наперевес в сторону места дислокации Антона. Антон не успел сообразить, как Арс оказался рядом с такси и внимательно посмотрев на номер машины, уже через секунду нырнул в заднюю дверь вызванного видимо им ранее и только что подъехавшего другого такси.       Глупые папарацци, где вы все?       Милые авторы, да-да, Антон читает фанфики, он даже завёл себе страничку, дабы комментировать и лайкать особо впечатлившие его работы, так почему же в ваших домыслах так мало правды?!       Антон в удивлении.       Ведь Арс давно уже обосновался в столице. У него здесь основная жизнь, работа, семья, его после трудового дня ждут дома и он, наверняка, по вечерам после совместного ужина читает ребёнку книжку, играет в игрушки и по выходным учит кататься на велосипеде.       В перерывах между съёмками выбирается в столицу другую, северную, ходит на репетиции, участвует в спектаклях и навещает семью, пусть бывшую, но крепко с ним связанную. И наверняка и там проверяет домашние задания, ходит на родительские собрания, катается на роликах и выезжает в парк.       Арс проживает свою жизнь так, как только хочет он. Захочет и перечеркнёт всё, выберет себе другой объект любви, но видимо, имя этого объекта точно не Антон.       Или Антон?       Антон, не желая того, распаляет себя до предела и спустя неделю, находясь в обычной рабочей обстановке среди всего коллектива, решается на ещё один, но такой важный для него вопрос: «А сейчас?»       «А сейчас, сейчас ты любишь меня, Арс? Если любил тогда, любил и не сказал, возможно любишь и сейчас?!» — Антону хочется это выпалить, прокричать, кинуть упрёком Арсу в грудь. Хочется наконец-то узнать ответ на многолетние переживания и пытки, хочется осчастливить себя или причинить ещё бо́льшую боль, залатать израненное сердце или разодрать его в клочья!       Хочется, хочется, хочется!       За общим гулом голосов в обсуждаемой теме зрительской симпатии, рейтингов, разговоров об уменьшении комментариев под постами, взрослении фанатов, сравнении отдачи от зрителей тогда и сейчас, Антонов вопрос звучит вполне логично и снова никому нет дела до вопросов и ответов, если бы не взгляд.       Антон обращается ко всем, но смотрит прямо на Арса:       — А сейчас?       Арс, поймав Антонов взгляд, безразлично жмёт плечами и отвечает также, глядя ему в глаза:       — А сейчас, Шаст, это уже не имеет никакого значения.       И ответ арсеньевский звучит вполне обоснованно в контексте текущей беседы.

•••

      Они едут уже четыре часа. Чёрт дёрнул их поехать в ночь, а не полететь утром на самолёте. С учётом регистрации на рейс и сдачу-получение багажа по времени получается одинаково, но Антоновы колени и спина точно взвоют после выхода из автобуса.       Сиденья в автобусе жутко неудобные, он уже отсидел пятую точку до онемения, отлежал бока, вытянув в проход длинные ноги.       Задние сиденья по праву обладания высоким ростом достаются им с Арсом безоговорочно. Вся остальная компания тусуется впереди салона, кто-то сидя дремлет, кто-то пялится в телефон, кто-то просто отдыхает перед очередным съёмочным днём.       Свет в салоне выключен и слабая подсветка создаёт атмосферу космического корабля. Антон падает в дремоту и ему снится очередная чушь, в последнее время атаковавшая его сны. В свете последних событий его жизни и чрезмерных переживаний, Антон спит мало и сон его беспокойный, поверхностный, не глубокий.       — Антош, — в гуле непонятных звуков слышится сквозь дремоту, он чувствует лёгкие касания за плечо и нехотя приоткрывает глаза.       По произнесённому Антонову имени это должен быть Поз, но в полумраке салона он различает совсем другой силуэт:       — Арс?       — Антош, давай меняться, иди на моё место, — Арс говорит шепотом, одной рукой держит Антона за кисть и тянет на себя, другой пытается приподнять его за плечо.       Антон, не проснувшись окончательно, накрывает арсеньевскую руку своей и продолжает лежать, прикрыв глаза.       Где-то в его снах это уже происходило — Арс гладил его по плечу, Антон держал его за руку. В его снах ощущения были настолько явными, не ограничивались временными рамками и запретами, и Антон так привык к ним, что почувствовав тепло арсеньевской ладони, принял это за продолжение сна.       Арс замирает в неудобной позе, склонившись над Антоном и шепчет практически в лицо, опаляя того своим дыханием:       — Проснись, Антош.       Сон, ещё минуту назад, не хотевший отпускать Антона из своих объятий, отступает и Антон сквозь полуприкрытые веки различает в темноте блеск арсеньевских глаз.       — Поднимайся.       Ни слова не говоря, но до последнего не выпуская арсеньевскую ладонь из своей руки, Антон поднимается и переходит на задние сиденья, полностью вытягивается во весь рост, закрывая глаза.       Ожившие сновидения бегут за ним маленькими ножками и укладываются под бочок.       Антош?! Какой ещё Антош?! Арс его в жизни так не называл. Сон исчезает напрочь.       А-н-т-о-ш.       Необычно слышать такую интерпретацию своего имени от Арса не в контексте юмора.       Арс, конечно, периодически поддавался всеобщему стёбу над Антоном и из его уст вылетало пренебрежительно-нравоучительное «Антош», но сейчас рядом нет никого, никто не слышит, к чему такие нежности?       Мама, бабуля, иногда отец и Поз — вот по сути все люди, для которых «Антоша» — это про тепло, близость и заботу. От остальных он воспринимает такое обращение к себе лишь в контексте подъёбов и уничижительного превосходства.       Антон больше так и не смыкает глаз, ворочается, присаживается, прокручивая в голове все их с Арсом взаимодействия и пересечения. Пытается найти новое в арсеньевском поведении по отношению к себе, но ничего необычного не вспоминает.       Действительно, Арс относится к Антону обычно, также внимателен, как и ко всем, никак его особо не выделяет, общается как прежде и Антон бы заставил себя, хоть и с усилием, но отказаться от своей идеи-фикс о взаимной любви и именно с Арсом, если бы не постоянная подпитка в виде нечаянного касания, пойманного арсеньевского взгляда или случайно посмотренного на ночь эдита.       Случайности? Случайности не случайны, на это отвечает сам себе Антон. Вот и сейчас, как отказаться и не мусолить в голове случайно или же нет произнесённое Арсом «Антош»?       Всю последующую дорогу Антон сверлит взглядом сиденье Арса, видит лишь вытянутые в проход ноги, но тот видимо уснул, приняв одну единственную позу, так и не пошевелившись до окончания пути.       Ранним утром Антон стоит позади автобуса, выкуривая вторую подряд сигарету. Туман такой плотный, что водная взвесь оседает на плечах прохладным холодом и Антон ёжится, зябко кутаясь в наспех захваченную куртку.       — Будешь? — Арс выныривает из ниоткуда, протягивая Антону стаканчик с кофе.       — О, Арс, спасиб. — Антон затягивается в последний раз и отщёлкивает пальцем недокуренную сигарету. Между кофе и сигаретами он выберет, конечно же, покурить, но пригубить после них кофе — это высший кайф.       — У тебя всё нормально? — в промежутке между глотками спрашивает Арс. Он даже кофе пьёт красиво. Аккуратно вытягивает губы и делает мелкие глотки, кончиком языка слизывая капли с уголков.       — Кости болят, сил нет. А ты как?       — Терпимо, — в тоненькой курточке Арс переминается с ноги на ногу, — ты стонал во сне, болит что?       Антон бы ответил, что болит у него только душа, но забота Арсения ему приятна, пусть всё сразу и встаёт на свои места — вот от чего и ласково произнесённое его имя, и купленный для него кофе, но почувствовать заботу Арса приятно, очень.       — Забей, всё норм, — и почему Антон сам не покупает ему кофе, знает же, что Арс без него жить не может.       — Кончайте пидораситься, — за непрозрачностью воздуха сначала слышится голос Матвиенко и лишь затем появляется он сам, — пора ехать.       — Не молчи, говори если что, — Арс допивает кофе и направляется в автобус.       Антон кивает в ответ и идёт следом.

•••

      Дожди застали их врасплох и планы за пару дней всё отснять пошли в тартарары. Прогноз погоды нещадно врёт, но Стас ищет виноватых, бубнит под нос, что все отбились от рук, распоясались и без его контроля всё рушится, даже отследить изменения в погоде не могут, а он не железный, он поспать не успевает.       Запланированные локации на свежем воздухе из-за моросящего дождя не отснять и административная группа в спешке обзванивает другие интересные места, договариваясь о новых встречах.       — Не уедем, пока не отснимем, — решение Стаса никто не обсуждает и большинство просиживает штаны, ожидая дальнейших действий.       — Прогуляемся? — Арс обращается конкретно к Шасту.       — Антох, не ведись, на улице дождина. — Поз с Матвиенко развалились на диванах, залипнув каждый в своём телефоне.       Если бы Антона позвал Димка или кто угодно из команды, он бы однозначно ответил отказом, но побыть наедине с Арсом хочется нестерпимо, пусть в дождь и слякоть, да хоть ещё десять раз проехаться туда-обратно на неудобных сиденьях заказного автобуса.       — Идёшь? Антош? — Арс стоит около Антона, протягивая ему дождевик и улыбается одними глазами.       Похоже прав был Ваня — кличка у Шастуна всё же есть.       — Оденься теплее, придурь, опять же засопливишь, — но Антон уже не слышит обращённых к нему слов Матвиенко, направляясь к выходу за вышагивающим своей идеальной походкой Арсом.       Энергичным Антон себя не считает, быстро вспыхивающим, загорающимся от новых идей, работоспособным, идейным — да, но после перелётов и переездов желание потюлениться всегда берёт верх и только рядом с Арсом, с его неуёмной энергией Антону тоже хочется постоянного движа.       — Арс? — они идут куда-то целенаправленно и Антон еле успевает его догнать. Дождь хлещет как из ведра и мокрые уже и штаны, и кроссовки. От косых капель не спасает ни дождевик, еле доходящий Антону до середины бедра, ни зонт, от сильного ветра накренившийся вбок. — Арс, куда мы идём?       — Сейчас увидишь, потерпи, — разворачиваясь к Антону, Арс идёт вперёд спиной, — там такоооое! — делает взмах рукой и округляет глаза, и смеясь, оборачивается, ускоряя шаг.       На улице в такую погоду ни души и Антон бредёт, видя перед собой только асфальт, лужи и голые щиколотки Попова. По сторонам не смотрит, не боясь ненароком сбить случайного прохожего и чуть не врезается в остановившегося Арса.       — Сюда!       Со стороны дороги виднеется обыкновенный высокий безликий забор, но нырнув в узкую калитку, они попадают под широкий навес, прячущий их от дождя.       — Пойдём, — оставляют зонты и идут по деревянному настилу вдоль ещё зелёных кустарников и деревьев.       Перед взором Антона открывается озерцо, прямо в центре города, окаймлённое плакучими ивами как из сюжета волшебной сказки. Антон не ценитель прекрасного, ему природа до фени, но ощущение необычности, что из центра мегаполиса можно попасть в дивный тайный мир, вызывает у него искренний восторг и он, с огромными глазами и приоткрытым ртом, поворачивается к Арсу.       Тот смотрит на него с довольной улыбкой:       — Нравится?       — Ваааще!       — Я был здесь раньше. Скажи, невероятно, правда?       — Ты где такие места находишь, Арс?       — Я, в отличие от некоторых, жопой диван не просиживаю.       Они подходят к перилами и встают бок о бок, облокотясь локтями о поручень. Ме́ста хоть отбавляй, но стоять вплотную, видимо, приятно. Наверное наступающая прохлада заставляет искать тепло рядом. Наверное.       Ветви ив отливают серебром и склоняются до самой воды, а растущий камыш по периметру озера наверняка такой же, как на музейных картинах. Капли дождя сбитыми парашютами ныряют в озеро, вызывая рябь на водной глади.       — Здесь красиво, — первым нарушает молчание Антон, — сам нашёл это место?       — Ага, ещё в прошлый приезд. Пока вы сидите по номерам, я гуляю, мне нравится. Сегодня погода подкачала, я бы тебе многое показал, — и шмыгает носом.       — Замёрз?       — Щас попрыгаю, согреюсь. Смотри, утки, они здесь местные, зимуют, — Арс вытягивает руку по направлению к пернатым и Антон перехватывает её.       — Ледышка, — сжимает в своей ладони.       Смущение и неловкость от нечаянной близости испытывает, похоже, только Антон. Арс так редко бывает рядом, такие случаи практически единичны вне съёмок и так хочется задержать его ладонь в своей, не спугнуть напором, что Антон чуть разжимает руку, но Арс продолжает стоять как и прежде, близко, притуляясь к нему плечом и ладонь свою не убирает.       Антон словно получает сигнал согласия и уже не медлит, сжимает её вновь, согревая теплом.       — У меня твоё «Да» в голове сидит, — произносит после минутного молчания. У него больше нет сил оттягивать разговор, всё его нутро волнуется. — Думаю об этом постоянно.       — Нервничаешь? Зачем тогда спрашивал? — рука Арса чуть подрагивает в антоновской ладони.       — А ты? Зачем ответил?       — Ты спросил, я ответил.       — Зачем, Арс?       — Решил, ты имеешь право знать.       — Но сам не сказал бы никогда?       — Сам бы — никогда.       — Арс?       Антон так хочет повторить свой главный вопрос, ответ на который так и не услышал, но так страшно, что он замолкает на полуслове, продолжая держать арсеньевскую ладонь в своей.       — Не надо, Антон, — прочитав его мысли, Арс берёт его за руку и тянет за собой. — Пойдем, ещё что покажу.       По извилистому трапу проходят вглубь деревьев и попадают на маленький выступ, где Арс плюхается на низкую скамейку и хлопает ладонью по скамейке напротив:       — Садись!       Антон присаживается и Арс, так и держащий его за руку, замирает, поднимая указательный палец другой руки вверх:       — Слышишь?       Они сидят, касаясь коленями друг друга, наклонив головы и если бы не козырьки кепок, соприкоснулись бы лбами.       Антон также замирает и прислушивается, но в гуле дождя не может различить ничего необычного. Смотрит на Арса и мотает головой.       — Прислушайся, — шёпотом произносит Арс.       Антон смотрит в глаза напротив и границы мира вокруг него растворяются, посторонние звуки и шум дождя бесследно исчезают и перед ним только кристально-чистые глаза Арса, милые ямочки на щеках и завитки его волос, выглядывающие из-под кепки.       — Слышишь? — тихо произносит Арс и Антон начинает различать отдельные звуки, похожие на кваканье, сначала одиночные, затем складывающиеся в хор, и вот он уже отчётливо слышит вокруг лишь их громкую трель, с выкриками солиста и догоняющих певчих.       Нет никакого шума большого города, непрекращающегося дождя, только необычная песня на разные голоса.       — Услышал?       Антон кивает головой в ответ.       — Ты знал, что они не квакают, а поют? Здесь необычное место, до самых холодов можно их слушать. По народным приметам, если лягушки поют в дождь, то скоро погода наладится, надо Стасу сказать, чтобы не переживал. А ты знал, что самки поют только в период спаривания, знал? — произносит Арс скороговоркой на одном дыхании.       — Арс, Арс, тссс, — Антон прикладывает палец к губам и Арс, глядя на него, замолкает.       Кажется, проходит вечность и дождь давно закончился, лягушки вопреки времени впали в спячку и команда уехала, отсняв весь материал без них, но почему-то их пальцы оказываются переплетёнными между собой, тела наклонены до опасной близости, колени впечатаны в пах друг другу, а ладонь Арса гладит Антона по щеке и если бы не козырьки кепок, будь они неладны, они соприкоснулись бы уже не только лбами.       — А сейчас, Арс? — у Антона глаза на полблюдца, влажно блестят, губы мокрые, манящие, — а сейчас? Сейчас ещё любишь, Арс?       — А сейчас… Антош… это уже не имеет никакого значения, — шёпот Арса едва различим, он подушечками пальцев касается Антоновых губ, водит от одного уголка к другому, нежит мелкими мазками.       Глаза Антона прикрыты, он трётся своей щекой об арсеньевскую ладонь, гладит себя ею, ластится, прижимается к ней губами и неслышно целуя, замирает.       Арс смотрит на Антона — покорность в склонившейся голове, прикрытые веки, ресницы подрагивающие, щёки розоватые и Антон такой красивый в своей откровенности, в нескрываемом желании.       Не нужно заготовленных речей, признаний, весь внешний вид Антона — одно сплошное признание, и Арс, обхватывая ладонями его лицо, прижимается своими губами к его — тёплым, мягким, согласным.       Не целует, не напирает, застывает лёгким отпечатком.       Сердце Арсения не трепещет, не бьётся в груди раненой птицей, оно лишь изнывает от боли, заходится горючими слезами, что сорвался всё-таки, не удержался и поддался искушению, перечеркнул слабостью и желанием все годы, прожитые в терпении и отрицании.       Открылся, признался лёгким касанием в скрываемой тяге, разбередил чужую душу обманными иллюзиями и надежду на большее Антону дал, дал и обманул его тут же.       Мучительное чувство от предстоящей разлуки, от невозможности продлить и повторить похожий момент в будущем заставляет его оторваться от Антоновых губ, взглядом обнять, удержать в памяти лицо напротив, на секунду коснуться губами прикрытых век, кончика носа, всмотреться в каждую морщинку около глаз и сглотнуть подступающий к горлу комок.       Тихое «прости» застывает беззвучным шёпотом и он поднимается на ослабших ногах, отрывает руки от Антонова лица и шагает прочь, прочь из этого волшебного места, испоганенного предательством к обнажённой и доверившейся ему душе.       Прочь! Идёт, спотыкается, бежит прочь! Прочь от распахнутого Антонова взгляда, прочь от останавливающего окрика, прочь от горечи и сожаления, что как раньше уже не будет, за мнимым равнодушием и показным безразличием не спрятать душевную боль; желание всё повторить, почувствовать тепло манящих губ игнорировать не получится; не получится стереть из памяти свой позорный побег.       Захлёстываемый струями разбушевавшейся стихии и мокрый до нитки, он уже не сдерживает рыдания, топит слёзы в потоках дождя и добравшись до номера, падает ничком на кровать, накрывшись подушкой.       Какой отвратительный и несправедливый мир!       Жить в клетке — вот его участь.       Затеряться же в лабиринте собственных чувств — участь Антона.       — О, потеряшкин вернулся, — встречают Антона с невозмутимым видом Поз и Матвиенко.       Они действительно не видят ничего необычного в стремглав пролетевшем мимо них и скрывшемся в своём номере Арсе; не видят ничего необычного в сидящем напротив них в мокрой одежде Антоне, выглядящим бледнее бледного; не видят ничего необычного в своих переживаниях за близких друзей.       Нет ничего необычного в том, что взрослые люди ушли гулять вместе в дождь. Погуляли и пришли. По отдельности и в разное время. Несчастные, расстроенные и потерянные. Всё до банальности обычно.       — Как прогулка? — первым начал, разумеется, Матвиенко.       — Прогулка как прогулка, холодно и мерзко.       — Чё, с Арсом посра́лись?       — С чего вдруг?       — А что с ним тогда?       — А я почём знаю?       — Ты бы переоделся, Антош, мокрый весь. — Дима включается в разговор.       — Ты задрал уже Поз, я тебе что, ребёнок? Мне мамка не нужна! — уж слишком зло рявкает Антон.       — Да ладно, Антош, не кипятись.       — Антош, Антош, задолбал! Меня тошнит от этого имени, — встаёт с дивана, оставляя на нём мокрые следы.       — Завтра съёмки, обо всём договорились и тебе желательно не раскиснуть, — Дима ему и мама, и брат, и наставник — все ипостаси в одном лице.       — Да отстань от него, Поз, он и сам всё знает, — провожает Антона задумчивым взглядом Матвиенко.       Да, Антон и сам всё знает.       Знает, что он мимо, он ноль, он пустота.

•••

      — Выкрутимся, Арс, я за тебя очень рад! — Стас огорошен новостью — нужно пересматривать графики, тасовать съёмки, но за Арса он искренне рад.       В самом начале их с Арсом сотрудничества, актерская и театральная арсеньевская карьера стояли на сто́пе, предложений было не так много, но и в них Арс ковырялся, выбирая лучшие. Его избирательная натура серьёзно подходила к выбору ролей, уж если и выходить на сцену, то эффектно. Героями он вдохновлялся, проживая сразу несколько жизней и будущего своего без театра не видел, одного шоу ему было безумно мало. С ростом популярности предложений стало в разы больше, как и основной работы. Конечно, Арс актёр и призванием своим считает кино и театр, но кормят-то его, уж будем честными, совсем не они.       Был период, когда он всерьёз намеревался уйти из шоу в угоду развития актёрской карьеры, но после длительных бесед они пришли к компромиссу, что Арс остаётся, не рушит великолепную четвёрку, но при наличии особо ценных для него ролей, будь то в кино или театре, они сообща меняют графики, подстраиваются, в общем, продолжают плодотворное сотрудничество без ущерба для всех сторон.       — Спасибо, Стас, я этой роли ждал и когда предложили, согласился сразу, надеялся, что ты меня поймёшь, — Арс выглядит счастливым, глаза блестят.       — Парни в курсе?       — Серёжа знает, остальных ещё не видел.       — Ладно, не переживай, езжай, сами всё утрясём. — Стас жмёт Арсу руку, сто́я у двери. — Удачи!       Офис уже полупустой, кроме Стаса и парочки кабинетов, из-под дверей которых просачивается свет, никого нет и Арс, идя́ по тёмному коридору, не сразу замечает долговязую фигуру, привалившуюся к стене.       — Поговорим?       Однозначно, увидев Антона днём при полном офисе людей, Арс нашёл бы причину и зашёл в любой кабинет вдоль коридора, лишь бы не встречаться с ним без посторонних глаз.       После позорного своего побега, наедине они не оставались ни разу. Сняли не одну передачу, отвели концерты и Арс было подумал, что всё произошедшее никак не отразилось на их общении, Антон по-прежнему выпадал с его шуток, не скрывался, смотрел прямо в глаза, ни словом, ни делом не напоминая о случившемся, разве что материться стал громче и курить чаще, но в целом Арса всё устраивало и менять он точно ничего не хотел.       — О, Шаст, ты здесь ещё. Извини, убегаю, — прикидывая в уме, что мимо раскорячевшегося в проходе Антона он навряд ли пройдет.       — Поговорим? — Антон встаёт, расставив ноги и загородив проход. Как ожидаемо, Антон, как ожидаемо.       — Антон, мне действительно нужно идти, я тороплюсь, — и подходит вплотную, пытаясь одним, только ему известным взглядом посмотреть на противника сверху вниз, не имея преимущества в росте и заставив того стушеваться и отступить.       Но с Антоном это не работает, высокая подошва кроссовок, на удивление раздвинутые плечи и поднятая вверх голова, кричат о намерении добиться желаемого любой ценой, делая его богатырём из русских сказок и возвышая над Арсом.       — Подождёшь, — и хватая цепкими пальцами Арса за локоть, пихает его в ближайшую дверь, зло толкая вглубь кабинета.       — Шаст, блять! — возмущению Арса нет предела. Он даже не припомнит, когда в его жизни кто-то так бесцеремонно с ним обращался.       — Что происходит, Арс?       В полумраке помещения глаза ещё не приобрели кошачью способность увидеть в темноте искры из глаз напротив, но Антоново громкое дыхание, его напор чувствуется на расстоянии вытянутой руки.       — Шаст, ты что себе позволяешь? Очнись и убери руки!       — Хуюки, блять! Что происходит, Арс? Какого хуя ты сбежал тогда и всё это время делаешь вид, что ничего не было?       — Антон! Ничего и не было. Понимаешь меня? Ни-че-го-не-бы-ло, — говорит, с нажимом разделяя слова на слоги.       — То есть в твоём понимании это — ничего?       — Ничего.       — А как же… — подбирая слова, чуть медлит Антон, — близость между нами?       — Какая близость, ты рехнулся?       — Ты понимаешь о чём я, не прикидывайся.       — Считай, что это было проявлением минутной слабости.       — Не пизди.       — Считай, что я использовал тебя и репетировал роль.       — Не пизди.       — Что ты хочешь услышать, Антон? — Арс отходит спиной и упираясь в стол, присаживается на край. Сумеречный свет проникает с улицы, подчёркивая усталый вид и белая рубашка светлым пятном выделяет его на фоне тёмных предметов.       — Скажи, что я неправильно всё понял и ошибся. — Антон двигается по направлению к нему, делая шаг на каждом предложении.       — Ты неправильно всё понял и ты ошибся.       — Скажи, что сейчас ты ко мне ничего не чувствуешь.       — Сейчас я тебя ненавижу, Шаст.       — От любви до ненависти один шаг.       — Какое клише! — ухмылка делает Арса ещё красивее.       — Скажи, что никогда не думал о нас. — Шаг вперёд.       — Не думал.       — Пиздун.       — Когда ты стал по мальчикам, Антон? — Арс сидит, расставив руки по обе стороны стола.       — Я и не по мальчикам, я только по тебе, Арс.       — Ой, Шаст, снова клише! Фанфиков перечитал?       — Я-то да, читаю иногда. Ты, я смотрю, тоже в курсе событий в них.       — Было дело, читал.       — Арс, — Антон подходит ближе и толкается меж разведённых арсеньевских коленей, упирает руки в стол по бокам, накрывая его кисти своими и нависает над ним, заставляя Арса отклониться назад. — Скажи, что не хочешь продолжения, Арс.       — Остановись, Антон.       — Скажи, что не вспоминаешь о том случае. — Запах сигарет повсюду, ими пропитано Антоново дыхание, пропахла одежда, пахнут волосы. Сейчас это совсем не раздражает Арса.       — Прекрати.       — Ну скажи! Скажи, что не думаешь о нас, скажи!       — Антон, не вынуждай.       — Ответь честно, не ври себе.       — Антон…       — Я же люблю тебя, Арс. — Слова сами срываются с губ.       Глупый, глупый Антон! Можно было и не произносить это вслух, всё давно понятно.       — Замолчи!       — Люблю.       Нет больше сил выдерживать это и Арс подаётся корпусом вперёд, вырывая руки из-под Антоновых кистей и пихает его в грудь, отталкивая от себя. Второго своего проёба он не допустит.       — Молчи! Зачем мне об этом знать?! — резко встаёт со стола и проходит к выходу мимо Антона. Останавливается, оборачиваясь к нему. — Любишь — люби, плачь по ночам в подушку, дрочи, но жить мне не мешай! И никогда, слышишь, никогда не говори мне об этом!       Если бы Арс только мог вернуться в прошлое, он обязательно закончил бы экономический, остался в родном городе, никогда бы не посещал театр, выкинул из дома телевизор и никогда, никогда не узнал бы о воронежском парне, перевернувшим всю его жизнь.       — Арс?       — Не губи меня, Антон, пожалуйста.       Молчаливая замершая арсеньевская поза, руки, вытянутые вдоль туловища, опущенная голова — весь его вид сквозит просьбой отчаяния, молит о пощаде.       — Скажи, что сейчас меня не любишь, Арс.       — Не люблю.       — Повтори.       — Не люблю, Антон, не люблю, не люблю, не люблю, — сбивчиво повторяет почти шепотом.       — Знай, я не верю тебе.       — Не верь.       — Трус.       — Пусть будет так.

•••

      Неделю Антон пьёт.       Пьёт, закрывшись в своей холостяцкой берлоге. Пьёт, сидя на диване, изредка переползая на пол. Пьёт из горла́, тут же, откупорив бутылку, не закусывая. Блюёт зловонной жижей, еле успевая доползти до унитаза и не умывшись, давится вновь ядовитой гадостью.       Заливает собственную ненужность разношерстным бухлом, нашедшимся в залежах квартиры. Не даёт ни минуты на просветление, глушит боль, топит её огненной отравой.       Пусть он будет потом мучаться от стыда, от интоксикации, от решения навалившихся проблем, только бы заменить этим всем своё отчаяние, ощущение выброшенной на берег дохлятины, только бы не утонуть в океане самобичевания и не сожрать себя живьём.       Стас оказался не таким уж и мудаком, разогнав офисную пьянку поздним будним вечером и выдернув Антона из начавшейся вакханалии, усадил его в почти невменяемом состоянии в машину, прикидывая отвезти к себе, дать проспаться, отпоить бульончиком или рассольчиком и надавив на стыд, заставить Антона прислушаться к советам старшего наставника.       Но на то Стас и старше, чтобы понимать, что Антону нужно сейчас совсем не это. В последнее время Антон сам не свой, то замыкается, то криком исходит, и глаза то на мокром месте, то гром и молнии мечут.       Глупый, влюблённый дурак.       Антону нужно переболеть, уничтожить себя, закопать собственноручно и также самолично вытащить себя и продолжить жить.       Любить — не равно́ быть счастливым.       Быть отвергнутым — не равно́ не жить.       Но Антон молод, у него опыта в любовной сфере — раз-два и обчёлся, для него это первая взрослая драма, да и драма ли, вопрос спорный.       Стас бы поделился с ним опытом при откровенном разговоре, он многое мог ему поведать. Это с виду у него всё в шоколаде и в сфере профессиональной, и в личной, но кому, как не ему знать, сколько говна пришлось хлебнуть, чтобы раз и навсегда запретить себе думать о недостижимых мечтах, его, на усмотрение судьбы-злодейки, недостойных.       И Антона он понимает как никто, Антон де́тище его, ставки охуенные на него поставлены, другого такого ещё вырастить нужно, а этот готовый, слепленный и собранный из множества кусочков, несчастный и запутавшийся в жизни личной питомец, его вывести нужно из заплутавшего лабиринта, поманить заманчивыми перспективами и ждать, определённо только ждать успокоения взбесившихся гормонов и после, взяв за руку, вести дальше это нелепое создание.       Зная, что Антон не вспомнит ни слова из вечернего разговора, Стас пишет ему короткое сообщение «у тебя есть неделя», зная, что на большее Антона и не хватит. Нравоучениями он не занимался, Антон не в состоянии был держаться на ногах, не то чтобы внимать пусть правильным и дельным советам от старшего друга.       Стас довёз, довёл до сиротливо-запущенной квартиры и оставил Антона упиваться своей ничтожностью в одиночестве.       На третий день своей попойки, в приступе мимолётного прихода сознания, Антон пытался дотянуться до телефона, порываясь написать или позвонить, причём всем сразу ни в чём неповинным в его неудаче людям и послать их всех на хер, обматерить, оскорбить, выплеснуть на них накопившуюся едкую желчь, но телефон молчал, по-спасательски разрядившись и Антон, так и не узнав, что самоуничтожение одобрено свыше, продолжал закапывать себя глубже и глубже.

•••

      Полуголым лёжа на собственной кровати, утыкаясь лицом в грязную простынь, Антону кажется, что он умер. Лопатками ощущается холод, нос щиплет не от запаха вонючего белья, а от холодного воздуха. Даже уши замёрзли.       Хочется то ли ссать, то ли блевать, с закрытыми глазами все его чувства смешались в одно неприятное ощущение. В ушах стоит непонятный гул и Антон, не разлепляя глаз, прислушивается, пытаясь понять, что происходит.       Сквозь прикрытые веки чувствуется пробивающийся свет, значит уже день, а приходить в себя лучше при свете дня, это Антон знает по опыту — в ночи он чувствует себя более уязвимым.       Холодом несёт как от открытого балкона, тело ломит, будто его переехал каток, но голова, как ни странно, просто тяжёлая, без бьющихся курантов.       Умер, но не до конца, успевает подумать Антон и подскакивает от чужого голоса.       — Живой? — Матвиенко обходит кровать и встаёт напротив.       — Бля, Серый, чуть не обосрался, — уже сидя, Антон прижимает руку к бьющемуся сердцу, — чё так холодно?       — Свино́та вонючая, у тебя тут как в помойке! — Сергей подаёт Антону выпить какой-то бурды в стакане.       — Ща, — спускает ноги с кровати, — голова кружится чёт.       — Пей, говорю.       Принимая стакан, Антон мелкими глотками выпивает содержимое. Рвотных позывов не чувствует и то хорошо. Да и чем там рвать, не ел ведь ни хрена.       — Ты как здесь?       — С прошлой твоей попойки ключи остались, придурь, — Матвиенко забирает стакан, — пожрёшь или в душ сначала?       — Мыться, — Антон пытается встать на ноги, — только балкон закрой.       — Хуй тебе, — и Серёжа прав. Вещи разбросаны по всей комнате, обёртки, какие-то разодранные упаковки с остатками жрачки валяются и на кровати, и на полу, неопрятность комнаты так соответствует внешнему облику Антона, что он, морща нос, тащится в ванную.       Сил на то, чтобы помыться, совсем нет, тело будто ватное и хочется присесть, унять подрагивающие колени и ни в коем случае не ложиться в тёплую воду — она из него вытянет последние силы.       Усилием воли он заходит в душ под прохладные струи, чтобы не расслабляться и стоит, запрокинув голову, пока кожу не начинает щипать от разъедающей грязи и только потом с особым остервенением моется почти кипятком, мыльной вехоткой сдирая с себя мёртвый слой кожи до скрипа; заливает шампунем волосы по нескольку раз; чистит зубы, бреется и выходит чистым, но абсолютно обессиленным, будто перекидал машину дров.       Сейчас бы лечь в чистую постель, но возвращаться в свинарник комнаты совсем не хочется и желудок скручивает от голодных спазмов, реагируя на запах еды из кухни.       — Бляяяя, жииииденькое, — Антон разморённый, в чистой одежде, присаживается за стол, истекая слюнями при виде тарелки на столе.       — Доставка, как на вкус не знаю, — Матвиенко ставит перед ним ещё тарелку с чем-то вкуснопахнущим.       Окидывая взглядом кухню, Антон отмечает, что наведённый срач разобран заботливой Серёжиной рукой, посуда убрана, мусорные пакеты с кучей бутылок стоят на полу у выхода. Похоже, он прикончил все имеющиеся запасы алкоголя в доме.       — Слышь, Шаст, влюбись в меня. Мы будем идеальной парой, я тебя после запоев похлёбкой кормить буду, ты меня на руках носить. — Откидывается Серый на спинку стула.       — День сегодня какой?       — День, блять, его интересует! Ты, сука, на неделю пропал, телефон недоступен. А если бы ты сдох здесь в одиночестве, ты подумал?!       Антону стыдно.       Ему бывало стыдно и перед Позом, и перед Стасом, но они свои люди, его, можно сказать, с пелёнок знают, а вот перед Серёжей стыдно особенно.       Матвиенко при всей его холодности к Антону, без просьб приходил на помощь, ругал его, ставил на место, и именно он, грубый и эгоистичный Серёжа, находился рядом с Антоном в минуты особого отчаяния.       Именно Серёжа первым распознал совсем не дружеские чувства Антона к коллеге, именно Серёжа, находясь на стороне Арса, был всегда готов вступиться за Антона и именно перед ним Антону очень стыдно.       — Ладно, ешь давай. Я просто волновался за тебя, Шаст, правда.       Антон хлебает суп, перемешивая большой ложкой падающие в тарелку крупные солёные капли. Он не достоин таких друзей. Не достоин такой заботы. Не достоин любви. Любви особенно.

•••

      — Арс, я спросить хотел, можно? — Дима дожидается, пока все выйдут из гримёрки, лишним ушам здесь не место.       — Конечно, Дим, — поворачивается к Позу на крутящемся кресле. С Димкой у них какая-то особая связь. Он чувствует себя с ним на равных, Поз без слов многое понимает, редко что спрашивает без повода, за это Арс ему благодарен. И намеренное Димкино замешательство, чтобы остаться с ним наедине не проходит незамеченным.       — У вас произошло что-то с Антохой?       Что разговор коснётся Шаста, Арс понял с первой секунды и приблизительно о чём будет идти речь догадывается.       — Ничего такого, чего бы ты не знал. А почему спрашиваешь?       — Да какое-то чувство вины испытываю после его последнего срыва, корни его истерии ищу. Не хотелось бы добавлять себе лишний пункт для проработки с психоаналитиком, знаешь ли, — Дима усмехается, но голос напряжённый, — в такие периоды я обычно помогаю ему, чем могу, а тут…       — Дим, ты отличный друг, не переживай, — перебивает Арс.       — Но в этот раз занят был до чёртиков, свалилось всё на голову — родители с переездом, у себя ремонт затеял. Ну потерялся Антон и потерялся, да и Стас заверил, что всё в порядке. Шаст в последнее время сам не свой и запой я предвидел.       На этих словах Арс нервно закидывает ногу на ногу. Свою вину он спрятал глубоко внутри. По его мнению, а уж убеждать-то он себя умеет, ничего особенного не произошло, что могло выбить Шаста из колеи, определённо ничего. О том, что после Антоновых слов он потерял сон и аппетит, он естественно умалчивает и, боясь себе в этом признаться, ищет причины начинающегося нервного расстройства в банальной рабочей нагрузке.       — А теперь он… — Дима замолкает, подбирая нужные слова, — отстранился что ли… И меня это напрягает. Нет, внешне всё нормально, мы же постоянно вместе, работаем, общаемся, но… он как чужой себя ведёт, как будто я перед ним проебался, а я понять не могу, где выпустил что-то из-под контроля, загоняюсь.       — А спросить у него не пробовал?       — Да придётся похоже. Это же Шаст, у него загонов вагон, но он мне как брат младший, я люблю его любым, — произносит с горчинкой, — просто хотел у тебя узнать, вдруг ты в курсе.       — Нет, Диман, тут ничем не помогу. Ты же знаешь, мы не особо с ним близки, в свои переживания он меня не посвящает, — произнося эти слова, Арсений Сергеевич Попов чувствует себя полной мразью. Недоговаривать — это одно, а врать — это уже совсем другая история. Ладно врать себе и Шасту, у него это с трудом, но получается, но не Димке же, слишком много взаимного уважения между ними и потерять это Арсу, ой, как не хочется.       — Ну ладно, извини. Лучше, как говорится, перебздеть, чем недобздеть.       — Нормально всё, я тоже за него волнуюсь.       И Дима Позов верит Арсению Попову. Потому что никаких причин не верить ему у него нет.

•••

      А Арсений Попов места себе не находит. Ругает себя на чём свет стоит, поверить не может, что Антон, этот долговязый бычок, вечно идущий у кого-то на поводу, обогнал и перехитрил Арсения, свет его Сергеевича.       Как так?       Не побоялся, наплевал на устои и внутренние запреты, нашёл в себе силы и признался. Признался не только себе, но и объекту своего вожделения в столь глубоком и прекрасном чувстве.       Естественно, про Антоново особое к нему отношение он знал. Знал не только он, но и всё окружение: и люди по ту сторону экрана, не на пустом месте вдруг срастившие их двоих в слово из пяти букв; и недоколлеги, постоянно их стебающие, опять же, выбравшие именно их двоих как объекты стёба; и даже родители, находящиеся в полном шоке от того, что кто-то посмел их сыночка так грязно представлять в объятиях другого мужчины — спасибо доброжелателям, поделившимся с ними гуляющими в сети фотками, — даже они, после посещения их шумной компанией родительского дома Арсения, заметив говорящий о многом Антонов взгляд, выбрали момент и спросили у сына, краснея щеками и сбивающимися словами, не связывает ли их что-то большее помимо рабочих и дружеских отношений.       Чувства Антоновы лезли, выпирали ото всюду: взгляды на любой вкус и цвет — восхищённые, пронзительные и томные с поволокой; в порыве смеха наклонённая и прислонившаяся к Арсу голова; вцепившиеся в плечо пальцы и другие о многом говорящие жесты, фразы, замешательства.       Но почему не он, Арсений, умный, восхитительный и предугадывающий всё на шаг вперёд, повёл Антона за собой?       Почему яко овца идёт сам на заклание?       Почему он, Арсений, разрушивший свой первый брак в силу невозможности совладать со своими вдруг нахлынувшими чувствами к ушастому коллеге и не способный больше врать ни себе, ни жене, выбрал вариант просто уйти в сторону?       Почему?       Почему он, Арсений, так и не нашедший в себе силы много лет назад сделать первый шаг навстречу другой жизни, признавшись в мучающей его влюблённости и затоптавший в себе столь светлое чувство, сбежал вновь в условно нормальную жизнь, связав себя повторными узами вопреки здравому смыслу?       Почему он, Арсений, поддался искушению и своими действиями открылся Антону, но зассав, снова удрал как последний трус и почему сейчас он готов вновь разрушить свою жизнь благодаря чужой смелости?       Ведь если Антону можно любить, то почему нельзя ему?       Голова взрывается множеством вопросов и отсутствием ответов.       Сон не просто покинул его, он приказал долго жить, если Арсений вытерпит, вытянет, не сойдёт с ума и не отбросит кони от взвалившей на себя непосильной ноши. Мешки под глазами ожили нервными тиками, заставив спрятать это недоразумение под разноцветными стёклами очков, а аппетит, и без того имеющий одно название, попрощался навсегда, но обещал вернуться лишь при одном условии — условии полного принятия ситуации, исключая недомолвки, намёки, неопределённости.       — Арсюх, херово выглядишь, — от взгляда друга не скрыть произошедшие изменения.       — Да всё нормально, Серёж, просто недосып.       — Пиздишь, Арс.       — Говорю же, устал просто, навалилось всё разом.       — Смотрю, не только на тебя тут навалилось. — Матвиенко хмыкает столь очевидно, что любое арсеньевское слово уже считается за оправдание.       Одним взглядом Арс пресекает дальнейший разговор и Матвиенко, беззвучно сплюнув, ретируется под неодобрительный взор друга.       Арсения гложет обида, на Матвиенко особенно: за излишнюю поддержку, за то, что видя все Арсовы многолетние страдания, так тщательно скрываемые от себя и посторонних глаз, он, Матвиенко, как настоящий друг особо сильно не лез в душу, всегда поддерживал, вёлся на арсеньевское «всё нормально, Серёж, я разберусь сам» и лишь изредка не сдерживался в выражениях, видя откровенные Арсовы нелогичные и убивающие его действия.       Матвиенко всегда был рядом. Рядом, а не близко. И Арсений злится и обижается на него именно за это. Поддержка-то как раз была и не нужна! Арсению нужен был тот, кто в моменты его швыряний по закоулкам своей судьбы, прописал бы ему с левой под дых и твёрдым голосом приказал не выёбываться, не портить жизнь ни в чём неповинным женщинам, любившим его до беспамятства, не портить жизнь себе, загоняя в рамки морально-нравственных устоев; нужен был тот, кто открыл бы ему глаза и дал понять, что жизнь-то принадлежит ему и находясь здесь, на Земле, у него одна задача — быть счастливым.       И за неимением друзей как таковых, проявляя душевную слабость, Арсений с лёгкостью перекладывает свою вину за отсутствие ощущения счастья в жизни и уже не только в жизни личной, на того, кто был рядом все годы и стал совершенно непреднамеренно козлом отпущения.       Потому что рядом — это не близко и это ключевой момент.       На себя Арсений не обижается и не злится — себя он уже живьём съел, ему до самоуничтожения осталось совсем чуть-чуть: несколько косых взглядов на Антона, в последнее время ставшего тише воды и ушедшего полностью в себя, оживающего лишь при включении камеры; несколько лёгких Антоновых прикосновений — только на концертах, только на съёмках, только объяснимых и непреднамеренных; несколько нелепых пидорских шуточек, прилетающих в его адрес и внезапно проснувшийся интерес к последней главе очередного читаемого фанфика, в которой точно станет ясно, будут ли они с Антоном вместе или автор внесёт интригу и закончит всё несчастливым финалом.       Нахождение в чужом городе на съёмках совсем не помогает — вдали от семьи, в опасной близости от Антона в голову лезут совсем уж крамольные мысли, он топчет их, затирая комками грязи, пытается выбраться из засасывающей трясины, но грешные мысли такие сладкие и манящие, что сам ныряет в пучину, теряясь в бездне из воспоминаний и фантазий.       Арсений смотрит на Антона и время отбрасывает его на годы назад, когда он был в одном полушаге от перемен в жизни; когда слова были готовы вырваться из горящего сердца сквозь грудную клетку прямиком к Антону; когда точно знал, что произнеся вслух заветные желания, со стопроцентной уверенностью ему ответят взаимностью.       И, находясь на грани нервного срыва, распалив себя до слуха, вырывающего из общего гомона лишь Антонов голос, его возгласы и смешки; до взгляда, выхватывающего периферическим зрением лишь жесты, принадлежащие одному человеку; до обжигающей чувствительной кожи, ощущающей прикосновения на расстоянии и горящей от прожигающих вибраций, он, Арсений, делает шаг в неизвестность.       Он, Арсений, уже не отдающий себе отчёт в своих действиях, не имеющий чёткого плана и не задающий вопрос о возможных последствиях; взвинтив себя до невозможности прожить ещё хотя бы минуту вне поля Антоновой жизни; наплевав на банальную осмотрительность, стучится в ночи в номер к Антону, глухим эхом разнося по коридору барабанный стук своего сердца.       — Чего тебе? — дверь распахивается на удивление быстро и Антон, взлохмаченный, стоя в одних боксерах и безразмерной футболке, загораживает весь проход.       — Пусти, — Арс протискивается внутрь, отодвигая его локтём.       Прикрывая дверь, Антон встаёт к ней спиной и смотрит на ночного гостя. Гость дышит разгорячённым дыханием, его грудная клетка вздымается волнами и в тёмном коридорчике гостиничного номера глаза мерцают нездоровым блеском.       — Арс, ты пьян?       В ответ тот стремительным шагом подходит ближе, одной рукой обхватывает Антона за шею и тянет на себя, второй цепляется за его бок и губами пытается впечататься в Антоновы губы, но промазывает и ударяется зубами о подбородок.       — Эээ, эээ, Арс, притормози, — Антон большими ладонями держит Арса за плечи, отодвигая от себя.       Движения Арса резкие, нервные, сопротивляется Антоновым рукам, льнёт ближе, дышит громко, со свистом. Нужно быстрее, нужно не опоздать, нужно успеть — поцеловать, ощутить, взять или отдаться, только быстрее, быстрее, чтобы не ускользнуло, не исчезло. Мельтешит рукой, лихорадочно шарит по чужому телу, тянется к Антонову паху.       — Ты думал, за яйца схватишь и у меня сразу встанет? Арс, что с тобой?! — Антон повышает голос и отодвигает его от себя, встряхивая за плечи.       Резкое движение заставляет Арса очнуться от торопливых метаний, осознать свои нелогичные действия, испугаться, что уже опоздал, что Антон переболел и не нуждается в нём, что выставит его сейчас за дверь и оставит стоять с содранной кожей.       — Не отталкивай, Антон, иначе я снова зассу, не смогу потом… — глаза смотрят уже куда-то мимо, губы мелко подрагивают и внешний вид вызывает больше жалость, чем желание валить и трахать.       — Иди ко мне, — Антон притягивает его к себе, закутывая в свои объятия, — глупый мой, — утыкается губами в арсеньевскую макушку и гладит его по голове.       Когда Антон превратился в Антона Андреевича? Почему от него веет уверенностью и, прижавшись к его плечу, мучающие Арса страхи испарились по мановению волшебной палочки? Почему ладони, оглаживающие арсеньевскую спину, одновременно такие крепкие и заботливые? Почему сейчас стало так спокойно и хорошо?       — Поцелуй меня, Антон, — Арс отрывается, держась руками за Антонову спину и, приподнимая голову, смотрит ему в глаза. Зрачки, заполонившие радужку, тянут иссиня-чёрной глубиной, заманивая в бездонный колодец.       — Уверен? Обратного пути не будет, Арс. — У Антона сердце переходит с ходьбы на бег и разгоняется рысью. Счастье так рядом, так близко, так страшно и сладко, что ладони взмокли в одну секунду и жаром опаляют, обжигая сквозь футболку и без того горячую кожу под ними. Руками водит по арсеньевской спине, сжимает лопатки аккуратно, притягивая его ещё ближе к себе.       — Ну целуй же, целуй, — одним дыханием шепчет Антону в губы.       И вот он — момент правды, момент истины, вот он ответ на все вопросы.       Здесь, в маленьком тесном помещении, с запахом временного пристанища и параллельных людских жизней; здесь, стоя твёрдыми ногами на входе в запредельный мир, неожиданно раскрывший свои двери; здесь, вглядевшись в глаза напротив и с уже остановившимся сердцем, Антон отпускает себя, поддаётся желанию и накрывает жаждущие поцелуя губы.       С упоением льнёт к ним и, почувствовав мгновенный отклик, ныряет с размаху вглубь огня, целует пламенно, торопливо, лавой проходясь по верхней губе, втягивает её в себя, посасывает, лижет, не сдерживается и накидывается с жадностью на нижнюю, лихорадочно покусывая, вылизывает её, языком малюет весь Арсов рот, впивается в податливые алеющие губы, выпивая их залпом, глуша жажду, дорвавшись до живительного источника.       Арс в его руках мягкий, смиренный, хватающий воздух короткими вдохами, полностью отдавшийся во власть Антоновых желаний. Голова кружится от переполняющих эмоций, он с закрытыми глазами чувствует на лице обжигающие губы, горячее Антоново дыхание, шёпот, перебивающийся спешными поцелуями.       Его тело терзают Антоновы руки, сминают, сжимают в крепких долгожданных объятиях. Арс сам, приходя на мгновение в сознание, руками лезет под антоновскую футболку, кипящими ладонями опаляет уже без того раскалённую кожу.       Непонятно из кого вырывающиеся стоны перемешиваются скулящими звуками, бессвязными словами, влажными поцелуями.       — Арс, Арс, Арс, — Антон не отрываясь, переходит с губ на щёки, обхватив ладонями Арсово лицо и целует, больше мажет губами по коже, слюнявит веки, нос, лоб, между касаниями повторяет его имя как в бреду.       Отрывается, тяжело дыша, чуть отдалив от себя Арсово лицо, продолжая держать его в своих ладонях, всматривается в него, удерживая взглядом отпечаток удовольствия и шепчет в раскрытые губы:       — Люблю тебя, Арс, я так сильно тебя люблю.       Арс открывает глаза и встретившись с распахнутым взглядом, секундой осознаёт услышанное и отвечает, выдыхая в поцелуй:       — И я тебя, — и частит, частит, не отрываясь, — люблю, люблю, люблю.

•••

      Они сошли с ума, определённо.       Иначе не объяснить их желание шкериться по углам словно школьники в период пубертата; не скрывать направленные друг другу улыбки и игнорировать перешептывания съёмочной группы.       — Подумаешь, словили волну смехуёчков, первый раз что ли, — отвечают на вопросительные взгляды коллег Поз и Матвиенко, сами находясь в ахуе от происходящего.       Что эти двое задумали какую-то игру и скоро всем объяснят её дебильные и замудрённые правила — только на это и расчёт. Ну не могут же они, простите, завести роман? Ну бред же, причём полный. Не сейчас же, в самом деле. Хотели бы, замутили раньше, а сейчас… сейчас просто словили волну, совпали придурковатостью своей, впали в детство.       Только этим и спасаются на затянувшихся в чужом городе съёмках: никто в зарождающийся роман не верит, нескрываемое взаимодействие списывают на дурость, нечаянно посетившую двух синхронистов. Поржали все и разбрелись по своим делам, начхавши на правду.       А им и дела до чужих реакций нет, им бы со своими разобраться. Тела́ просят близости, губы потрескались, не выдержав взаимного натиска, сперма готова вылиться из ушей, не дождавшись вечера и брюки колом стоят в причинном месте, что никакие оверсайз футболки не помогают скрыть каменные стояки.       Переглядывания, перешёптывания — мир перестал существовать, только одна вселенная, только для них двоих.       — Серёг, не хотелось бы нагнетать, но ты видишь то же, что и я? — Поз с задумчивым видом рассматривает впереди две фигуры, о чём-то шепчущиеся между собой и не замечающие ничего и никого вокруг.       — Ставлю максимум полгода, один из них сольётся и я даже знаю кто, — зачем пустые разговоры? Матвиенко всё понял, увидев две счастливые рожи вчерашним утром.       — Пару месяцев, не больше, — Димка реалист до мозга костей, — Антоху только жаль, размотает это его не хило, не соберёшь потом.       — Поговоришь с ним?       — Ни за что. И тебе не советую. А вот у психоаналитика место ему забью, без этого, чувствую, не обойтись.       — Эх, Шаст, придурь малолетняя, попался-таки, — только и вздыхает Матвиенко.       Про Арса речь не заводят, уж слишком он фигура неприкасаемая, объяснять его действия — лишняя потеря времени. Матвиенко ни разочарования, ни радости за друга не испытывает, свербящая мысль отодвигает чужое видимое счастье на второй план — к чему тогда были все годы воздержания, побеги от самого себя, разрушенные жизни? Сергей не понимает, чего любить-то в мужике можно — ни титек, ни жопы; у него с любовью отношения простые — он любит себя любовью эгоистичной и размениваться ни на девочек, ни на мальчиков, тьфу-тьфу, не намерен.       — На исходную, начинаем! — призыв к съёмкам заставляет мысленно пошутить, что кто-то уже не только начал, но и кончил, разрешения не дождавшись.       Этот выпуск точно будет лучшим, сколько контента настрогают малолетние фанатки и не сосчитать, ножницы отдыхают, иначе ими можно всё вырезать. Стас, конечно, постарается, но не обещает.       — Даааа, — стонет Антон протяжно, сидя в своём номере на кровати, пятернёй закопавшись в тёмные волосы и повторяя движения чужой головы между своих ног. Оргазм уже близко, ещё несколько ласкающих движений играющего кончиком язычка по уздечке и соскальзывающих с члена мокрых чужих пальцев, пытающихся обхватить его у основания и выстрелит Антон рвущимся наружу фонтаном.       Голова его запрокинута назад, рукой опирается о кровать, поддерживая себя в заходящейся дрожи, вскидывает бёдрами в нарастающем темпе и другой рукой давит на растрёпанную шевелюру, вталкивая свой член в исходящий слюнями мокрый и жаркий рот, ещё пара движений и…       Арс отстраняется, закашлявшись, и поднимает голову вверх, глядя на Антона и ловя расфокусированный его взгляд. Арсеньевский подбородок весь мокрый, поблёскивает в полумраке комнаты, губы яркие, припухшие, он вытирает текущие изо рта слюни об Антоново бедро и тыльной стороной ладони убирает лезущие в глаза волосы. Они растрепавшимися кольцами прилипают к влажному лбу, делая блядский арсеньевский вид ещё более блядским и похотливым.       Сидя на полу на коленях нагим перед Антоном, Арс игнорирует свой уже изнывающий до касаний член, и, слизнув стекающую с уголка губ слюну, а Антон уже готов, ей богу, кончить только от одного этого вида, Арс вновь наклоняется к отсвечивающему пурпурной гладью налившемуся члену и обхватывая мокрыми губами головку, всасывает её в себя, втягивая щёки, вызывая ещё более протяжный Антонов стон.       Язык щекочет, выписывает незамысловатые вензеля, кружась по головке и слюни стекают вниз, заполняя комнату причмокивающими звуками. Зубы аккуратно проходятся вниз по стволу, создавая приятное давление и зализав тонкую дорожку, Арс резко начинает работать ртом как поршнем, выбивая из Антона вырывающиеся стоны.       Пропуская член глубоко в горло, он сдавливает его тугими стеночками, играет ими, чем добивает Антона, заставляя кончить стремительным напором с потрясывающимися бёдрами и громким протяжным вскриком, слышным, похоже, даже в коридоре за хлипкими гостиничными дверями.       Носом втягивая воздух, Арс сглатывает сперму, но она вытекает изо рта, тянется по члену, губам и подбородку, он скользким языком слизывает с чувствительного органа густые потёки и напоследок обнимает его губами, желая Антоновой смерти от передозировки оргазмического удовольствия.       И торопится, переползает к Антону на колени, укладываясь на него вдоль тела и трётся своим пульсирующим членом об антоновский живот, желая достичь собственной разрядки, догнав Антона в заходящемся экстазе. Хочется расплескаться не посредством собственной руки, а ловя новые ощущения от касания долгожданного тела. Елозит быстрыми движениями, приподнимая задницу и проходясь всем стволом по Антонову животу и после нескольких скольжений пробравшейся между телами антоновской руки кончает со скулящим всхлипом, падая ему на грудь и слепливая их размазанной между телами тёплой тягучей жидкостью. Дышит загнанно вырывающимся горячим воздухом в антоновское плечо и укладываясь полностью на Антона, придавливает его своим телом к кровати.       Антон в испарине, с закрытыми глазами мажет губами по арсеньевскому виску, обнимая его за спину рукой и чувствует биение сердец, будто стремящихся друг к другу и пытающихся прорваться сквозь грудную клетку и толщу разгорячённой плоти.       Вспотевшие, перемазанные спермой, слюнями и по́том, отдавшие последние силы в блаженном бою, они притихают, загнанное дыхание приходит в норму и спокойная нега накрывает удовлетворённые тела, окутывая их туманом лёгкой усталости.       В воздухе витает запах секса, ну как секса, почти секса, до главного-то они так и не добрались, обходясь взаимной дрочкой и минетом. Учитывая дикое на двоих желание и тонкие стены гостиничных номеров, а сдерживать себя в эмоциях не готов ни один из них, негласным решением было принято дождаться, настояться как столетние ви́на и исходить томлением, предвкушая отдаться во власть страсти по окончании съёмок и возвращении домой.       А пока, заменив завтраки и ужины поеданием, вылизыванием и выцеловыванием друг друга, довольствуются малым, получая и даря удовольствие посредством не менее умелых ртов и рук.       Что по приезде домой Арсу нужно рвануть в Питер, ведь репетиции к спектаклю никто не отменял, он не думает и не заикается даже, уж больно сладко сейчас, чтобы вырывать их из состояния накатившей эйфории.

•••

      — Спрашивай, — Арс нарушает тишину первым. Откладывает телефон, отключая звук, дав перед этим наставление Антону не отвлекаться от дороги и вытягивает, насколько это возможно, длинные ноги, сидя на пассажирском сиденье. Поглядывает на мелькающие за окном километры вечернего города, изредка бросая взгляд на молчаливого водителя.       Матвиенко ведёт машину сосредоточенно, не отвлекаясь на вибрирующий арсеньевский телефон, оповещающий входящими сообщениями. По возвращении со съёмок он сам вызвался подкинуть Арса до дома, не дав ему толком попрощаться с Антоном и пресекая все их попытки остаться наедине — ведь кто-то же должен оставаться в трезвом уме без потери бдительности от вскруживших голову чувств.       — Воспитывать тебя не буду, не маленький, если ты об этом, — разговаривать с Арсом по поводу его выходки совершенно не хочется.       — Серёж, про́пасти между нами не будет, не дождешься, — зеркаля своей очаровательной улыбкой, обращается к нему Арс, — спрашивай.       — Да хули спрашивать, по тебе всё видно.       — Ну вот и славно, гора с плеч. — Арс усаживается поудобней, принимая расслабленную позу, что не проходит незамеченным мимо Матвиенко и этот внешний арсеньевский облик, говорящий об окончании неначавшегося разговора заставляет его взорваться напором в голосе.       — Меня только одно интересует, — часто оборачивается на Арса, не переставая следить за потоком машин на дороге, — зачем? И почему сейчас? — и тут же, перебивая сам себя, — почему Шаст, Арс? Тебе его не жалко? Ты же сломаешь его, дурень, он не выкарабкается потом.       — А говорил, сказать нечего, такая тирада.       Расслабленная арсеньевская поза сменяется прямой спиной, от каждого Серёжиного слова становясь всё напряжённее.       — Если вы ещё не перешли черту, Арс, остановись, прошу тебя.       — Серёж, ты поаккуратнее с высказываниями, и́рода из меня не делай.       — А кто ты? Выбрал себе игрушку! Это же Шаст, Арс!       — Серёж, ты чего? Я ведь люблю его. — Совершенно спокойно произносит Арсений. Перед другом незачем скрывать своих чувств. Но друг, видимо, чего-то не понимает или Арсений чего-то не догоняет. Не в друге же он ошибся, но понять, что несёт этот человек и почему не верит его словам, не радуется за него, а налетает коршуном, искренне вводит в недоумение.       — Блять, Арс, вот щас не зли меня! Я все твои любо́ви знаю, их слишком много, но не Шаст, только не он!       — Я может, и кидался на всех, чтобы о нём забыть.       — Ой, не пизди, Арс. Ты своего не упустишь, любил бы, раньше замутил.       — Ты не веришь мне, однако.       — Однако, блять! Откуда словечки такие берёшь, Арс? — и твёрдым голосом продолжает, — зачем тебе Шаст?       — Я ответил уже. — И от голоса Арса веет холодной сталью.       — Ну он же слишком лёгкая для тебя добыча. Закончились все претенденты? Не трогай Шаста, Арс!       — Ты бы так за меня переживал, Серёж.       — Ты себя слышишь? Это же Шаст, Шастун! Это Антоха, пиздюк наш малолетний!       — Серёж… — они не понимают друг друга, разговаривают на разных языках, иначе чем объяснить расширяющуюся с каждым словом пропасть между ними.       — Я тебя предупредил, Арс. Я люблю тебя, даже слишком, но и Шаста в обиду не дам, слышишь?       Не дождавшись ответа, оборачивается на Арса:       — Слышишь, спрашиваю?       — Я люблю его, Серёж.       — Да блять! Он от твоей любви сейчас космос башкой пробивает, так скачет, на тебя глядя, а потом в запой уйдёт, когда ты его бросишь или вздёрнется, не дай бог.       — Не преувеличивай.       — Да ты нихуя не знаешь, блять! Не ты его отпаивал и в чувство приводил, не ты рядом с ним ночами сидел, когда он из-за тебя хуйнёй страдал! Откуда тебе знать, что с ним творилось все эти годы?       — А ты, блять, где был все эти годы, если всё знал? — Арс не железный, начинающая закипать кровь разгоняется по венам.       — Вот щас не заводи меня, Арс! Я всегда рядом с тобой был, — черные глаза стрелы мечут, насквозь продырявливая Арса, оставляя в груди рваные раны.       — Вот именно, что рядом! — выплёвывает, не сдерживаясь. Так и хочется вдогонку крикнуть, что рядом — это не близко, это просто рядом!       — Я тебя всегда поддерживал, — продолжает Серёжа, не видя перемен в лице Арса, его агрессивной гримасы, исказившей лицо.       — Поддерживал?! Да нахуй мне твоя поддержка не сдалась, понимаешь, блять?! — не выдерживая, кричит Арс, заламывая руки и белея лицом, — понимаешь? Мне он был нужен! Всегда! А я бежал, как ошалелый — от него, от себя, от нас! Понимаешь?! Где ты был, где? Если всё видел и знал, то где был ты?!       Матвиенко видел Арса злым, агрессивным, метающим копья и стрелы в обидчиков; видел его язвительным, ставящим на место оппонента одним злобно-насмешливым укором; видел Арса расстроенным и печальным, но никогда не видел его таким — на грани истерики, с белыми дрожащими губами, бледным без кровинки лицом, с подрагивающими руками.       Серёжа сворачивает с дороги резко в первый попавшийся свёрток, не включив поворотник и нарушив все мыслимые правила дорожного движения, подрезав мчавшийся автомобиль и истошно гудящий ему вслед оглушительным сигналом. Съезжает на просёлочную дорогу и паркуется поодаль мелкого лесочка.       — Арс? — тянется к нему, рукой дотрагиваясь до его локтя, — ты как?       Тот сидит неподвижно, вцепившись себе в колени побелевшими костяшками, смотрит перед собой, не реагируя на вопросительный оклик.       — Арс?       — Я люблю его, люблю. Даже ты мне не веришь. — В голосе такая разочарованность и пустота, и голос тихий и слабый, что Матвиенко берёт оторопь.       Он и подумать не мог, что Арс, этот франт, нарцисс и выпендрёжник, каждый взгляд и слово которого строго выверено, произнесено чётко к месту и действию, настолько утонул в своих чувствах, а близкий друг, находящийся рядом, не поверил, приняв искренние чувства за очередную блажь.       Рядом, Сергей Борисович, рядом. Ты всё время был рядом, а не близко.       Он выходит из машины, обходит её и открыв дверцу пассажирского сиденья, садится на корточки перед Арсом, взяв его руку в свою.       — Арс, ты друг мой, знаешь же, близкий самый, — дожидается направленный на него взгляд прозрачно-уставших глаз и продолжает, поглаживая холодные арсеньевские пальцы, — прости, что пропустил всё. Простишь?       Арс кивает, пряча сорвавшиеся с глаз капли. Нервная система не выдержала, раскачавшись на эмоциональных качелях и дала сбой, потащив за собой остатки выдержки и самообладания.       — Любишь его?       — Сильно, Серёж. Давно уже.       Серёжа бы хотел спросить про семью, но язык не поворачивается говорить о них сейчас. Если на чаше арсеньевских весов желание любить высокого кудрявого парня во сто крат превышает страх потерять репутацию, карьеру, работу, семью, то по меркам Матвиенко, спокойная арсеньевская жизнь уже спета, но кто он такой, чтобы измерять чужую жизнь своими мерками? Вот то-то же.       — Делать чё будешь… дальше?       — Не думал, не знаю.       И в тишине доехав до дома, попрощавшись с всё ещё лучшим своим другом, приняв душ и наспех собрав вещи, торопится Арсений на ночной поезд, чтобы к утру прибыть в другой город, окунуться в новые заботы, загрузить себя работой, но только бы подальше от дома, от семьи, от соскучившихся по нему родных людей, только бы не чувствовать себя в очередной раз предателем, только бы не смотреть им в глаза, скрыться от вины за причиняемую им боль своей ложью и безразличием.       Через пару часов поезд умчит его подальше от близких, но таких чужих ему людей и жалеет Арс лишь об одном, что поезд умчит его и от Антона тоже.

•••

      Первые дни в разлуке проходят для Антона как в бреду. Он раскачивается на качелях от ощущения вселенского счастья до самого несчастного в мире человека. Днём просиживает в офисе, обсуждая еле-еле дела, заливает круги на канал с угрюмым видом, залипает пустым взором в сценарии и наброски, отсутствуя умом даже не в этом здании, а на этой планете.       Не расстаётся с телефоном совсем, не выпускает его из рук на перерыв попить-поесть-туалет-душ, он везде с ним, в руке, в кармане, в машине. Бездушный пластик сейчас единственная связующая нить между ним и Арсом.       — Соскучился, сил нет, — плачущим котом скулит ему в трубку, грёбаная работа отобрала у него Арса.       — Потерпи, Тох, приеду скоро, — если бы не дичайшая занятость, Арс наверняка утонул бы в озере своей тоски. Она, так гонимая им ранее, пробралась к нему под одежду, оплела холодными объятиями, не дав возможности вырваться из её цепких лап.       Арсений в своей жизни влюблялся огромное количество раз, скучал изредка, расставаясь на время с объектом своего влечения, но такого опустошения, посетившего его в эти дни, не испытывал никогда в жизни. Очень давно, ещё в периоды своего существования без Антона, когда он присутствовал только в мыслях, тоска посещала Арса, накатывала периодически и он поддавался ей, позволяя себе окунуться в их вымышленные отношения, пострадать об иллюзорных за́мках, но теперь это в жизни прошлой.       Сейчас же, ощутив Антона физически, прочувствовав его на вкус, явью впитав его запах, будоражащий сознание и находясь вдали от него, бороться с тяжёлым гнетущим состоянием, полностью его поработившим, стало для него непосильной ношей.       — Арсений, соберись! — раньше такое обращение ударило бы Арсу по самооценке, но сейчас ему откровенно пофиг. Он собирается, репетирует со всей силы, но все мысли его не здесь, не на любимой сцене, не в некогда любимом городе. Сейчас он мысленно в чужой московской квартире, прижимается со спины, целует в затылок и гладит по плечам смотрящего в окно тоскующего по нему парня.       Он льнёт к телефону, как к спасительному кругу, пытаясь выплыть из тёмных глубоких вод на Антонов голос, представить его губы, тихо шепчущие в ответ нежные и ласковые слова, так необходимые ему сейчас.       Радостные щебетания в разговорах, а возможность писать сообщения они полностью игнорируют, сменились на повторяющиеся и однообразные, но такие важные друг для друга откровения.       Фразами «я так люблю тебя», «и я тебя» они начинают и заканчивают день, наушники часами воткнуты в уши, где Антон слышит арсеньевскую питерскую жизнь, а Арсений вслушивается в Антонову офисную московскую.       Сопливая нежнятина, недостойная настоящих мужиков, на словах оказывается не такой уж и сопливой, а вполне обычным выражением давно скопившихся чувств. Себе, так легко произносящим эти слова, они не удивляются — сердца настолько изголодались по любви, что чувствовать себя героями любовного романа — это как выиграть в лотерею жизни, шанс даётся многим, но победителей единицы.       Если бы не тоска, за короткое время прогрызшая в их сердцах дыру необъятного размера, то чувство неловкости, обычно возникающее при столь резком сближении, обязательно накрыло бы их алеющими щеками и ушами, но она, тоска, сблизила их ещё больше, стремительно прокладывая тоннель между ними в короткие сроки.       — Не могу без тебя, — километры для Антона не расстояние, ночь в поезде, на машине или пара часов лёту, и он готов стоять за углом театра, встретив Арса и украв ночные часы, но зная, что отпустить того утром будет выше его сил, держится, крепится, отгоняя перехватывающие дыхание спазмы.       — Люблю тебя, — шепчет в трубку Арс, сидя в ночи на холодной скамейке.       Никаких заигрываний, флирта и отсылок заняться сексом по телефону нет — это для них слишком мало. Минутами, тихими разговорами, признаниями и откровениями они навёрстывают годы, проведённые не вместе.       Тоска от невозможности быть ближе окутывает своей паутиной горящие глаза, лишая их блеска; селит в сердцах мрачную печаль, забрав сон; уныние вдали друг от друга поглощает их и без того несолнечные дни.       Антон скучает, тоскует и поддаётся меланхолии. Столь новые чувства вошли в его жизнь без разрешения. Стас, понимая, что толку от Антона ноль, ругать и призывать его собраться с силами совершенно бесполезно, отправляет его домой отдохнуть, но Антон упорно ходит на работу, просиживает молчаливые часы среди кишащих жизнью коллег, упорно остаётся до последнего, лишь бы не находиться в пустой квартире наедине с ними, тоскливыми и печальными подружками-чувствами, встречающими его на пороге и следующие за ним по пятам.       Раньше он тосковал и скучал по Арсению как скучают по чужому человеку в своей жизни, недостижимому и прошедшему мимо, едва соприкоснувшись рукавами. Сейчас же Антон скучает по своему Арсу, так недавно ставшего главной частью его жизни.       Сколько они вместе? День, месяц, год? Вместе ли они?       Антон тоскует по человеку, будто прожил с ним всю жизнь и потерял по нелепой случайности, так и не успев сказать главного, совершить важные поступки, не успел насытиться совместными вечерами и построить планы на завтра.       Ему плохо — физически, морально, душевно. Плохо до мало скрываемой жалости, до невыдерживающего подбадривающего Димкиного взгляда, до милого «Антош», звучащего из других уст. Ему плохо до свернувшегося клубком на огромной кровати несчастного существа, познавшего горечь утраты.       Ему больно до стекающих на подушку солёных ручейков. Ему больно, мучительно больно — за себя, за Арса, за них.       Только голос тонким эхом объединяет их в ночи, не давая отдалиться друг от друга.       — Расскажи, — просит Антон в телефон, вглядываясь в темноту и Арс рассказывает. Рассказывает о прошедшем дне, о неудачной репетиции, о том, как трудно ему даётся роль и как он очарован новым худруком, имеющим совершенно иной подход к постановке пьесы. Проходит мимо дома, напомнившего всем своим видом старого подбитого пса, сидящего на задних лапах, и рассказывает Антону об истории этого места и красивой архитектуре.       — Расскажи, — просит Антон, свернувшись клубочком на кровати, и Арс читает ему свой монолог из репетируемой роли, проходя по пустым ночным улицам. Рассказывает об окружающем его в текущий момент оседающем уже утреннем тумане и о рассеивающейся в нём жёлтой дымке фонарного света.       — Расскажи, — просит Антон и Арс рассказывает ему о своей любви, о первой их встрече, о первом взгляде, о желании закрыться в его квартире, выключить телефоны и смотреть Антону в глаза, лёжа на кровати напротив него. Смахивать с его ресниц слезинки и целовать его пальцы. Приглаживать его кудряшки и смотреть, как он засыпает. Слушать его дыхание и будить утром тихим шёпотом на ушко.       — Не молчи, — просит Арс и Антон шепчет и шепчет в телефон: «Люблю тебя, люблю, люблю, люблю», отвлекаясь, лишь чтобы смахнуть с ресниц скопившуюся влагу и унять дрожащий голос.       — Люблю, люблю, люблю, — в ответ тихо убаюкивает Арсений и успокаивается, лишь услышав посапывающее мерное Антоново дыхание.

•••

      — Сумасшедший! — Антон сжимает Арса крепкими тисками около раскрытой двери, а тот в ответ лишь тычется ему носом в шею, наплевав на звуки подъездного шума. Тормоза Арс отключил полностью, с недавних пор приняв для себя решение жить в моменте, не откладывая на завтра. И поэтому сейчас он плавится в Антоновых объятиях, в полной мере ощущая на себе радость взрослого человека от нежданной встречи.       — Антош, давай всё же зайдём, — грохот на лестнице возвращает его в жизненные реалии.       Скинув с себя обувь и куртку, Арс стоит напротив огромного детины, небритого, с взлохмаченной шевелюрой и растянутых трениках, переминающегося босыми ногами в нетерпении. Антоновская улыбка вперемешку с растерянностью застыла на лице и он, держа в руках Арсов рюкзак, замирает, потерявшись в собственной прихожей.       — Ау, Тох, — Арс подходит, чуть приподнимаясь на носочки и кратко целует того в губы, — я руки помою, с дороги весь липкий какой-то, — и идёт по направлению к ванной комнате.       В Антоновой квартире он бывал несколько раз и всегда с кем-нибудь, как-то даже просидели толпой до утра за разговорами и крепкими напитками, но один он к Антону не заглядывал, не довелось.       Жилище Антоново под стать своему хозяину — взбалмошное и разношёрстное. Арс ещё тогда подметил это совпадение, выхватив цепким взглядом случайные вещи, находящиеся не на своих местах — раскиданные по углам шмотки; стоящие везде кружки с остатками чая, он насчитал их аж четыре штуки; сохнущее на двери полотенце.       Сам Арс помешан на чистоте, вышколенные его домочадцы раскладывают всё по полочкам, не дожидаясь его нравоучительных наставлений и хоть Арс птичка перелётная и находится в постоянных разъездах и живёт на несколько домов и городов, порядок окружает его везде — и дома, и в гостинице, и в дорожной сумке, и в голове, уж до недавнего времени он так считал.       Но сейчас Антонов дом со стоящими повсюду, опять-таки, кружками с недопитым чаем и шмотками, раскиданными по разным углам, ощущается уютным и тёплым, как и сам Антон, обнимающий Арса со спины.       — Как вырвался? — шепчет ему в ухо, щекоча своим дыханием. От Антона веет смесью съеденных на завтрак бутербродов и выкуренных сигарет, и Арс тянет носом, вдыхая в себя новый запах.       — Соскучился по тебе. Очень. — И разворачивается лицом к Антону в кольце сомкнутых рук. Хочется сразу утонуть в зелени глаз и одновременно вжаться в него и, уткнувшись в футболку, дышать им и Арс, разрываясь от желания раствориться в Антоне, прижимается к нему грудью и вытянув голову вверх, губами проходится по колючему подбородку, — зарос совсем, Тох.       Гнетущее их тоскливое состояние растворилось от первого взаимного прикосновения, будто оно только и ждало, чтобы съебаться в закат, лишь завидев первый шаг от намерения к действию. И Арс, прочувствовав это оголённой кожей, сделав выбор в пользу личной жизни, рванул на крыльях любви к Антону, поставив тем самым жирный и возможно первый минус в своей актёрской карьере. Но гормоны счастья, множащиеся от нежных неспешных поцелуев ликуют от своей победы, задвигая на задний план зарождающиеся проблемы.       — Арс, Арс, Арс, — все Антоновы эмоции от закончившейся разлуки выражаются родным именем, — любимый мой.       — Не стесняйся своих чувств, Антош, — почувствовав замешательство от произнесённых Антоном слов, шепчет Арс и трётся своей щекой о него, словно ласкучий кот. И повторяет Антоновы слова, мурлычет, — любимый мой, мой, мой.       Арсу ласкать словами Антона нравится, нравится видеть стеснение в его глазах, оно превращает его в маленького ребёнка, наивного и безраздельно любящего. Нравится чувствовать его полностью, слиться с ним в одно целое.       Он сидит сверху на Антоновых бёдрах, в джинсах, в футболке, скинув от внутреннего жара толстовку и прижимается всем телом к громко дышащему Антону, впечатавшемуся в спинку дивана. Ни разговоров о прошедшей разлуке, ночной дороге, работе — ничего, только глаза в глаза, тело к телу, только переплетённые чувства и жаркое дыхание, одно на двоих.       — Я мечтал об этом моменте столько раз, — по ласкучести Антон может обогнать и перегнать, — не верю, что это происходит на самом деле.       Его руки обшаривают Арсения, гладят по спине, плечам, ерошат волосы, перехватывают шею, мураша кожу. Он оглаживает гибкое тело большими ладонями, повторяя все изгибы, лезет под футболку и подушечками пальцев проходится по вершинам позвонков, что заставляет Арса прильнуть к Антону ещё ближе и дышать ему прямо в рот, губами ощущая трепет других губ.       Арс на секунду отстраняется, лицо его приобретает серьёзное выражение, всматривается в Антоновы глаза, различая коричневатые прожилки, разбегающиеся по радужке, проводит пальцами по Антоновым губам, шепчет в них:       — Спасибо тебе.       Антону ещё тогда, на расстоянии, тихо произнесённое в телефон арсеньевское «спасибо» защемило сердце и сейчас, глядя в глаза напротив, подёрнутые влагой, с покрасневшими веками, сердце Антоново замирает, дыхание его останавливается на полувдохе и только вновь почувствовав тёплые губы, жизнь возвращается в него, наполняя до краёв.       — Это тебе спасибо, Арс. Если бы ты не пришёл, я и не пытался бы больше. Так и дрочил бы на тебя втихую, — последние слова произносит с заметным смешком, вызывая ответную улыбку.       — Тебе спасибо, Тох, что спросил меня о любви моей. Я ведь запрещал себе даже думать об этом. И спасибо, что признался. Смелый мой мальчик, — Антон слышал это уже от Арса, тоскливо свернувшись клубочком, ведя с ним ночные разговоры. Антон смелый мальчик. Мальчик. Его. Арса.       — Твой, — кивает непослушной копной волос.       Антон плавится от ощущения своей принадлежности к склонившемуся к нему мужчине. Двухметровому небоскрёбу так приятно чувствовать себя любимым и все ранее посещавшие его мысли о перечёркнутой мужественности, сто́ит лишь произнести ласкающие уши слова, сейчас кажутся далёким бредом.       Чувствовать любовь — это прекрасно. Чувствовать любовь взаимную — прекрасно вдвойне.       Ноги затекли у обоих, но оторваться друг от друга выше их сил, Арс уже просто растёкся по Антону, положив голову ему на плечо и обхватив руками за спину. Дышит близко к шее, щекочет тёплым дыханием, прижимаясь иногда губами. Мелко целует, почти не отнимая губ — Антонова кожа на вкус такая же, как и на запах — с терпким солоноватым привкусом. Он и не вспомнит, когда и с кем чувствовал себя таким счастливым, в кого он вкрался всем своим существом и кто бы так глубоко поселился в его душе.       — Люблю тебя, — только и удаётся произнести в ответ на ещё более крепкие объятия.

•••

      — Арсюх, палишься, удали пока не разбрелось по инету, — Арс прослушивает голосовое от Серёжи и поднимает вопросительный взгляд на Антона, — ты понимаешь, о чём он?       — Я ничего не заметил, — Антон в очередной раз пересматривает круги от Арса, который вещает в общем телеграм-канале, — позвони ему.       Тот немного раздумывает, продолжая пить кофе и записывает ответное голосовое с вопросом, что такого необычного услышал Матвиенко. Разгадка прилетает довольно быстро:       — Потолок, блять! Све́тите одинаковыми лампочками, придурки.       Они переглядываются, поднимают глаза вверх на белый потолок с разбросанными по нему вспышками света и снова лезут в канал пересматривать арсеньевский прокол — и правда, на видео Арс снимает себя снизу с достаточно необычного ракурса — в Антоновой квартире снимать у стены или выйти в коридор было бы совсем палевно, в связи с чем и изгаляется придумками. Несколькими сообщениями выше и Антон, сидя за столом прямо на этом самом месте записал кружок, захватывая в объектив добрую часть потолка и, сравнив оба видео, срастить очевидное можно как дважды два.       Да, действительно, они под прицелом. Одним кликом Арс удаляет круг и отбрасывает телефон в сторону.       — Я и так шифруюсь постоянно, как меня это задолбало! — и откидывается на спинку стула.       — Ты же не…? — Антон не договаривая, отрывает глаза от телефона и смотрит на Арса. Тот легко считывает в его взгляде испуг и растерянность. Вкупе с гладким лицом без щетины, с кудряшками и пухлыми губами он выглядит как испуганный ребёнок.       — Тох, ты чего? — протягивая руку через стол, Арс сжимает его пальцы.       — Да, блин, они же повсюду.       — Я с тобой, — Арс заглядывает ему в глаза, — и я впредь буду осторожен, не загоняйся. Хорошо?       — Ладно.       Да Антон кричать готов — посмотрите, этот мужчина мой! Мой! Мой! Это меня он целует по ночам, это в моих руках ему сносит крышу от бесчисленных оргазмов, это мне он говорит слова любви, мне!       Но от страха, что по нелепой случайности они могут сами себя выдать и Арсу придётся объясняться, принимать решение и, не дай бог, расстаться, а они даже ещё и не…       — Блять, ещё и побрились вместе! — Арс включил новое прилетевшее ему голосовое от Матвиенко, — чё, лизаться и трахаться будете? — Серёгин ржач обрывается выключенным звуком.       Вот именно, а они даже не потрахались ещё толком! Игра в одни ворота не считается, а, значит, и не потрахались! У Антона эта мысль красной тряпкой впереди глаз маячит и дело точно не в Арсе, он с Антоном предельно нежен, ласков и заботлив, всё дело в Антоне, ведёт себя как школьница.       Он встаёт из-за стола и резко отходит к раковине — достать кружку, налить воды, посмотреть на кран — сделать хоть что-то, лишь бы не показать, что его задели слова Матвиеныча. Да и как они могли задеть, Серёге о своей интимной жизни они не докладывали, просто он метко попал в цель.       Арс вздыхает — все Антоновы действия кричат, что он злится и злится на себя в первую очередь.       — Антон, — подходя ближе, обнимает его со спины, но Антон так и продолжает пялиться в стену, — Антон, всё нормально, это же Серёжа, у него приколы такие, ты же знаешь.       — Да не нормально ничего, — выворачивается из Арсовых рук и уходит в другую комнату.       Антону грех жаловаться, все его мечты исполнились — с ним рядом любимый мужчина, не напрягающий его своими проблемами, лавирующий между домами и находящийся в последнее время с Антоном чаще, чем с семьёй, от чего Антон счастлив до заходящегося сердечка. Почему и что Арс говорит близким, Антона не волнует, уж слишком греет его самолюбие, что Арс выбрал его, поставил на первое место и о моральных качествах человека, сделавшего такой выбор, Антон не задумывается.       Чего сто́ило это Арсу, сколько приобретено морщин, сколько убито нервных клеток и скинуто килограмм, Антону и невдомёк, уж слишком он погряз в переживаниях касательно своих загонов, да и Арс решает всё сам, не посвящая Антона в события, вновь переворачивающие его жизнь. Для Антона есть только они, здесь и сейчас.       За своими мыслями не замечает Арса, присевшего рядом с ним на кровать.       — Антон, это так не работает, как будешь готов, всё само случится, поверь мне, — берёт его за руку, — посмотри на меня.       — Ну что со мной не так, Арс? — в глаза не смотрит, произносит с поникшими плечами.       — Ты слишком много об этом думаешь, отпусти ситуацию.       — Не могу я… но я люблю тебя, веришь?       — Я знаю это, Антош.       — Давай сегодня, Арс, давай? Я правда готов! Ну пожалуйста, — ну ей богу, словно ребёнок. А детей трахать нельзя.       — Да я только «за», Антош, но секс — он же в голове весь, — и пальцем легонько постукивает ему по лбу, — пока не созреешь морально, тело не поддастся, не прочувствует, зачем насиловать себя?       — Да Арс, я же готов, правда. Я же теку с тебя как… сучка последняя, — утыкается ему в плечо, — а ты, Арс? У тебя как было в первый раз, когда… ну… не ты?       — Всё замечательно было, — тот пожимает плечами, — я ведь хотел этого.       — Так и я хочу! — вскидывает голову, — давай сегодня, хорошо? Я готовился, — лёгкий румянец расползается по щекам.       Да Антон готовился уже столько раз, что не сосчитать, но тело, предатель, соскакивало всякий раз, зажималось и Арс, видя Антоново замешательство, не настаивал, ласково шептал ему в губы «Давай ты, Антош», принимая в себя не только разгорячённые и ловкие пальцы, но и весь Антонов напор.       — Нет, малыш, не сегодня, — целует его в лоб, — сегодня мне уехать нужно.       Куда уехать, почему уехать, зачем уехать? Арс не заикался, что у него дела есть до этого момента. Точно! Арс думает, что Антон ему не доверяет, что Антон его любит недостаточно, чтобы… отдаться полностью?       Бляяяяя, да что ты за тупой мозг, какую херню ты несёшь?! Просто скажи, что Антон хочет, чтобы его трахнули, но его жопа такой нежный цветочек и недоступна для членов. Сука. Ссыкло ты отстойное, Антон Андреич, нежное.       Антон, этот цветочек нежный, купается в поцелуях, во внимании, он счастливее всех счастливых от арсеньевской любви. И готов отдавать себя в ответ! Отдаться! Но все действия его, радостные возгласы, обжимания по углам — все они напоминают ребячество, дорвавшегося до запретного плода подростка.       В отличие от Антона, Арсений личность зрелая, принимающая себя таким как есть и имея за плечами гораздо больший опыт и в жизни, и в любовных утехах, насильно Антона к сексу принуждать не собирается. Не можешь — хорошо, время ещё не пришло. Не готов — хорошо, я помогу. Быть снизу или сверху — Арсу без разницы, отдаётся-то он по любви, а Антон к тому же, вполне не плох в ведущей роли, хотя кто кого ведёт, понятно и без слов. Он направляет Антона ласково, учит своим примером, ведь тот на самом деле является несмышлёнышем с кучей загонов, и любовь и секс в его голове обитают на разных этажах.       Антону бы успокоиться, получать кайф от доставляемых ласк, к тому же Арсений и не против, извивается и стонет под ним, сводя Антона с ума, но многолетние фантазии настолько ярко засели картинками в его голове и до дрожи в коленях хочется предварить их в жизнь.       Хотя от одной картинки, осуществившейся, его потрясывает знатно.       Антон готов стереть память вновь и вновь, чтобы испытать ни с чем несравнимую потерю сознания от той, случившейся с ними близости после вынужденной разлуки.       Господи, как же охуенско это было!       Вычеркните всё, что он знал ранее про секс. Не было у него секса. Никогда. Можно считать, что до встречи с Арсом Антон был девственником.       Он видит это как сейчас: Арс, выходя из душа, со стекающими с волос каплями воды и лихими всполохами в глазах, в лучших традициях эротической мелодрамы отбрасывает полотенце в сторону и притягивает Антона к себе, у которого кровь кипящая уже бежит по венам. Впивается в него губами и схватив за шею, сам ведёт Антона в спальню вперёд спиной и, толкнув на кровать, со всей кошачьей грациозностью обвивает его тело своим, разжигая шальными прикосновениями.       — Бля, Арс, до чего же ты… охуенно красивый, — Антон проводит ладонями по его влажной и горячей коже и Арс, сидя на Антоновых бёдрах, выгибается и льнёт к ладоням.       Он, будто давая мастер-класс, показывает себя во всей красе. На него направлены сотни вспышек, сотни восторженных глаз, ну и пусть, что все они принадлежат Антону. И взглядом, полным обожания, влажными касаниями, возбужденными звуками заставляет гибкое тело раскачиваться, ладонями ведёт по горящей коже, распаляя до порнушной открытости.       Арс заводится, мечется, исполняя развратный танец своей задницей вокруг Антонова члена, словно вокруг шеста, то закатывая глаза, сопровождая стонами, от которых Антона сознание покидает, то нагибается резко, прожигая диким взглядом и впивается в Антонов рот влажными губами, гуляя языком и вылизывая жаром щёки.       Антон чувствует каждое прикосновение, видит эту картину и слюнями исходит, даже в его фантазиях это происходило не так откровенно. Арс напружиненный, каждый мускул на его теле отражается игрой приглушённого света и Антон, чтоб его, этот мозг с непрошенными советами, даёт себе слово пойти в зал — скакать как Арс со своей физподготовкой он точно не сможет. И даже такие мысли его заводят, потому что Арс-то здесь, на нём, ладонями по Антонову телу порхает, притирается ягодицами близко-близко, дышит часто. У Антона член уже сочится, оставляя капли на животе и он пытается пережать его у основания, чтобы не кончить раньше времени, но Арс тянет его руку к себе.       — Давай, — льёт смазку ему в ладонь, бухая полфлакона.       О, Боооже! Узкий и горячий, стеночки гладкие и нежнейшие, обволакивают Антоновы пальцы. Боооже! Арс извивается весь, насаживась на них, поскуливает, губы закусывает, Арсгосподибожемой!       — Антош, резче! — в нетерпении насаживается сам, глаза закатывает, проходясь заветным бугорком по антоновским пальцам внутри, вскрикивает и возвращается вновь, трахая себя ими. Раскрасневшийся, потный, его трясёт всего, соскальзывает с них и сползая, укладывается на спину, подтягивая Антона на себя.       — Господи, я умру щас, — Антон уже пристраивается к влажному входу, глазами поедая эту вкуснятину и войдя головкой, стонет в голос только от осознания сего действа и скользит глубже, проходит тугое кольцо и плавно тонет в затягивающем омуте.       — Давай, мой хороший, — Арс подаётся бёдрами вверх и Антон, утонув окончательно, набирает темп, вбиваясь с громкими хлюпающими звуками, со шлепками мокрых тел, каплями пота, стекающими по лицу.       Свой оргазм уже близко и он тянется к Арсову члену — кончить вместе его личный кинк, но Арс перехватывает руку и Антон изливается с хриплым звуком, продолжая вбиваться в хлюпающий спермой свод и секунду спустя падает на Арса, уже бьющегося в судорогах и заляпавшего их двоих белёсой жидкостью.       — С почином! — выдыхает Арс Антону в губы, — мальчик мой.       — Заебенно, — тот еле шевелит языком.       Господи, Антон должен это почувствовать! Должен умереть от Арсова члена внутри себя, должен ощутить тёплый фонтан спермы, растекающийся по гладким стеночкам, должен отдаться Арсу полностью, принадлежать ему!

•••

      — Ты вернулся? — не надеясь его сегодня увидеть, спрашивает в ночи Антон.       — Не мог не приехать, чувствовал, что мой мальчик загоняется.       Как всё происходило, Антон не помнит, всё было как в тумане, в бреду. Напряжение и возбуждение объедились в смесь необъяснимых чувств, тело перестало ему подчиняться и разум ушёл, не попрощавшись.       Антон помнит, что его трясло как при ознобе и он повторял и повторял Арсу слипшимися губами: «Пожалуйста, Арс, пожалуйста, сделай с этим что-нибудь», абсолютно потеряв над собой контроль и находясь в шоке от непослушного тела.       Помнит, как Арс гладил его по волосам, тепло касался Антоновых влажных щёк, век и отчего-то целовал его потом своими солёными губами. Ласкал Антонову гусиную кожу мягкими ладонями, оглаживал до тех пор, пока она не начала розоветь и отдавать тепло, нежно выцеловывал до миллиметра, пока она не приобрела гладкость и не начала отвечать на Арсовы прикосновения лёгкими импульсами.       Помнит, что шептал Арсу в губы: «Ты только не останавливайся, Арс», а он в ответ повторял через поцелуй: «Люблю тебя», называл Антона своим маленьким любимым мальчиком и целовал, целовал, целовал.       Именно Арс запомнился ему в свой «первый второй раз», ведь тот раз тоже был для Антона первым. А Арс… он был совсем другим, таким близким и родным, спокойным, без дикой страсти. В его взгляде было столько любви и нежности, что Антон сохранил в памяти из той ночи больше Арса, чем себя.       Помнит, как перехватывало его дыхание от ощущения наполненности внутри, от открывшейся новой чувствительности, от Арса, нависающего над ним с широко раскрытыми глазами, от яркой вспышки и от наконец-то разлившейся теплоты внутри, обволакивающей гладкие стеночки.       Помнит крепкие руки, обнимающие и заботливо укутывающие своим теплом, нежные поцелуи в висок и плавно уходящее сознание, во сне, как на яву транслируя застывшую картинку.       Потом, раз за разом картинка обрастала цветом, наполнялась звуками, новыми приятными ощущениями и Антон перезаписывал и сохранял её в памяти, накладывая на неё яркие слои, ласкающие звуки, знакомые запахи.       — Арс, а ты думал, что мы могли бы не встретиться в этой жизни? — спрашивает Антон, примостившись рядом с ним.       После всех осуществившихся его желаний, понимание, что они могли бы никогда не встретиться, что Антон мог бы не насмелиться и не озвучить свои вопросы и признания, и не получить ответы, накатывает на него ужасом до встающих на голове волос.       — Нет, Антон, я знал точно, что мы будем вместе, ведь Аннушка уже разлила масло задолго до нашей встречи.       И Антон, тактильно находящийся в райском раю, засыпает уверенным — что судьбой предопределено — не изменить.

•••

      — Приедешь сегодня? — ловит Арса у выхода, закрывая его широкой спиной от коллег. Проведя целый день в офисе, обсуждая очередную Стасову идею, остаться наедине не удалось ни на минуту. На Антоновы телефонные сообщения Арс отвечал односложно, но при каждой свободной минуте сидел, впялившись в экран, чем раздражал Антона невероятно. У Антона на нём весь мир завязан. Разве не должно быть также и у Арса? — Приедешь, Арс?       — Не получится, Тох, но завтра постараюсь обязательно.       — У тебя нормально всё? — Антона совсем не волнуют его дела, волнует некоторая отстранённость.       — Конечно.       — Может случилось что? Ты напряжённый.       — Всё в порядке.       — Ну как всегда, от тебя хер что добьёшься, — и уходит, выплёвывая слова. Просто Антон злится. Имеет право.       Арс провожает его озадаченным и немного разочарованным взглядом, в раздумьях направляясь на парковку. Если бы не дела, так требующие его участия сейчас, он бы попытался объяснить Антону, что сто́ит выпасть из круговерти мира, как эта махина растопчет его, пережуёт и выплюнет как использованную жвачку, а обязательств у Арса хоть жопой жуй, сорри за каламбур.       «Прости, Арс, я просто ревную» — прилетает Арсу в личных сообщениях.       «И скучаю по тебе очень» — летит следом.       «И люблю тебя, Арс» — вдогонку.       Так просто. В этом весь Антон — говорит, что чувствует. И поучиться бы у него такой открытости, думает Арсений, выворачивая с парковки в сторону своего-чужого дома, забивая минутой ранее на ещё важные дела — ну не может он уехать от такого искреннего Антона, не может оставить его одного. Просто сейчас именно ему раскрыто его сердце, именно в нём в полный рост поселился маленький Антошка.       «Жду тебя дома» — экран горит сообщением и Антон улыбается, раздражение исчезает и хочется быстрее домой, к нему.       — Никогда не думал, что скажу тебе это, — они сидят с Матвиенко, дожидаясь Стаса и на удивление оставшись одни в кабинете. — Но ты, Шаст, не дави на него. Видишь же, жопа у него происходит.       Антон от Серёгиных слов подвисает, смотрит на него взглядом, ожидающим продолжения.       — Я вроде как и рад за него, — продолжает Серёга, — за то, что он наконец-то себе признался во всём и глаза его счастливые вижу, когда он с тобой. Но всё остальное, это же треш. От тебя он точно наездов не ждёт, поддержки только. Хотя и тут под вопросом, не хочу советовать, я же успел проебаться с этим.       — Он говорил с тобой?       — Да он также мне рассказывает, как и тебе, хер что вытянешь. Но… догадайся сам, там ничего хорошего. Я не лезу. Но и ты не дави, он не выдержит, натянут как струна, ещё чуть и лопнет.       Понятно, что речь идёт о семье, о неудачных кастингах и об отменившемся в последний момент спектакле; о многом, что Арс ни с кем не обсуждает, а с недавних пор и с Серёжей на личные темы не разговаривает от слова «совсем». Не то чтобы не доверяет, но советам придерживаться точно не будет, зачем тогда рассказывать и обнажать душу?       — Я вижу, с ним происходит что-то, но блять, я не могу отпустить его, Серёг, все мысли о нём, вокруг него, а он периодически включает этакого недотрогу, отстраняется.       — Шаст, остановись. — Антон вскидывает голову. — Он любит тебя, Шаст. Сильнее, чем ты думаешь.       — Понял, принял. — Разговор не продолжается, перебитый Стасовым вторжением и только Серёжин взгляд и чуть заметный кивок говорит о его завершении.

•••

      — Как дома? — Антон идёт по тонкому льду.       — Нормально.       — А со спектаклем что? Когда репетиции?       — Пока неизвестно.       Словесный пинг-понг Антона не устраивает, Арс ещё больше забьётся в свою раковину и Антон не выдерживает, подходит ближе, за плечи держит и в глаза смотрит:       — Арс, не молчи, поговори со мной. Блин, я вижу, как ты мучаешься. Мне хуёво, что тебя колбасит, что помочь не могу. Постоянно думаю, что это из-за меня у тебя столько проблем — в семье, в постоянных разъездах твоих.       — Глупый, — прижимается к его щеке, — понапридумывал во́рох. Из-за тебя у меня столько любви.       — Я себя чувствую таким виноватым, Арс, — Антон обнимает его, притягивает ближе к себе, — ты рвёшься на части, но я так люблю тебя. Никому тебя не хочу отдавать, ни с кем не хочу делить. Думаю постоянно о тебе, а когда ты уезжаешь, места себе не нахожу. Я просто люблю тебя Арс, до одури.       — И я люблю тебя, Антон, люблю, — Арс шепчет ему в губы, — ты потерпи, я разрулю всё, ты только потерпи, пожалуйста. Не знаю как, не знаю. Я никого так сильно не любил, как тебя… из партнёров, ты понимаешь. Ты самый лучший и я хочу быть с тобой всегда, и днём, и ночью, но… дети… с ними всё по-другому, — пальцами вцепился в него и частит, запинаясь словами, — я люблю их безумно, я с ними до конца, они моё продолжение и моя любовь к ним безгранична. И им она нужна, необходима просто, им без неё нельзя. А мне без них. Я один раз проебался, так сложно доверие вернуть и я не могу так снова поступить. Не хочу это повторять, это так больно, не вытянуть. Я взрослый и мне тяжело, а ребёнок, его же рвать нельзя, ему родители нужны. Мне, блять, уже даже не под сраку лет, а я всё слёзы лью, не налюбился в своей жизни. Мне бы не о себе думать, а о них, но я только сейчас узнал, что такое любить по-настоящему, когда любовь взаимная. Сердцем я с тобой, люблю тебя так сильно, но как дальше быть, не знаю, разрываюсь я. Мучаю всех. Но ты только подожди, я всё устрою, не знаю как, но я что-нибудь придумаю, верь мне. Мне только время нужно, я обещаю, только подожди, пожалуйста. — Обессиленно выдыхает. — Мне без тебя никак, Антон.       У Арса горло пересохло, он опустошён, расслабляется в Антоновых крепких руках, они опора его сейчас и поддержка.       Арс, ты хочешь сделать выбор? Выбрать одного любимого из нескольких любящих? Зачем? Чтобы не выдержать и уже точно сломаться? И их сломать?       Арс, Арс, ничему жизнь тебя не учит.       — Арс, ты только не бросай меня, — Антону без него тоже никак, — ты просто будь со мной, когда сможешь. Я буду ждать тебя всегда, после Питера, после репетиций, после работы, после семьи. Я сильный, я выдержу. Ты только будь со мной, хоть иногда.       Арс ничего не отвечает, что тут можно ответить, только прижимается к Антону ещё ближе.       И Антон ловит эти минуты. Последние минуты перед тем, как Арс уйдёт в другую счастливую жизнь, а потом Антон будет ждать его возвращения и будут долгожданные крепкие объятия, страстные ночи без сна, соскучившиеся поцелуи. Ведь если судьбой что задумано — не изменить.       Так что, Вань, ты не прав, Арсений Попов — не только лучший партнёр по фанфикам, Арсений Попов — лучший партнёр по жизни. Уж кому-кому, а Антону это точно известно, на все сто.       The end