Что-то с волнами грядёт

Что-то колышется за спиной, знает Аульб. Жрецы... они скажут, что Море так напоминает о себе? Источник жизни и смерти, голода и пищи, отвергшее, принимающее обратно. Она ворочается под капèль — та неясными страхами капает жиром из брюшек коптящихся на зиму рыб: холода всё меньше, а ритмичное шипение на тлеющие угли не баюкает, как раньше. Одеяние пахнет теперь не солью, словно не ей с утра также не проверять сети и не катить лодку навстречу волне. Сон, ей очень нужен сон, но тревога тяжелее и душнее, словно сама глубина — рыбачье проклятье, хуже позабытого направления ветра. Сон, он нужен, кто-то знает же, что это неспроста! Но слыша о сновидениях, хмурятся в селе, говоря лишь: ― Может, Беснующиеся Штормы? Или смерчи? Все уже привыкли, что идущие с ней никогда не чинят сети, чувствуя бедствия, а потому Аульб, девушка-пузырёк, весточка из глубин, как перевели её имя одному торговцу, идёт первой: все верят, что предсказать шторм может только рыбачка, а быть женой жрецов ― лишь её дочь. Но Аульб давно держит под плащом и свою расшитую вышивкой заклятьями рубаху, и служащий личным знаком кушак ― никогда она не хотела так их снять, ибо они не приносят снов с волнами или ветром, лишь теснят поверх сорочки до колен. Несколько дней ей вовсе не холодно. Но каждый вечер и ночь её бьёт дрожью в руках, сердце ухает громче прибоя ― слишком частой, беспощадной волной. Волной... Аульб беззвучно шепчет себе колыбельную, словно малышке. Их народ вышел из моря, как говаривают старейшины. «Оттого ваши тела гибки, гибчее рыб, оттого ваши девы без цвета в волосах словно у медуз, а кожа наша бледно-серая от старости или горя, оттого ваши пальцы и ступни с перепонками, но длинней, чем у лягушек, оттого зубы ваши похожи на полсотни еких жемчужин, оттого море прислушивается к вам, оттого воды не тронут тленом ваших тел...» Воды... Аульб дышит медленно и тяжело, словно ныряет за моллюсками на спор ― легкое тело и правда всплывает быстро. Аульб прикрывает глаза, для надёжности прикрывая их сгибом локтя. Когда-то дядя, едва жующий кривыми зубами мелкие хрящи, будучи ещё мальчишкой, был выловлен после шторма. Он однажды сказал Аульб, что подобно смерти было его полное забытьё ― ибо многие отговаривали знахарку откачивать из него столько вод. Волна, водоросли, медузы и глубина. Почему вся деревня боится  представить её сны? Ведь сейчас хорошие дни, когда касаешься шьющих одежды мертвым. Она выдыхает. Сон, спасительная, не терзающая разум глубина... Как у вод. И открывает глаза во тьме. Она точно знает: не глубоко. Нет света вдалеке, нет дна внизу ― это страшнее любой бесконечности, высоты, пустоты, это не страшно лишь умершим, ибо Океан лишь знает, как обернуть им это на благо. И Аульб... не боится неизвестной. Почему глубина ― это, оказывается, не так тяжело? Почему она видит сквозь тьму? У тьмы, оказывается, есть свои оттенки. Аульб движет руками и ногами ― впервые те не нужно складывать, чтобы удержаться, от детского неумелого бултыхания она не идет ко дну: ступни и ладони словно могут держаться на плаву. В этой тьме прекрасно: всё тревожное сердце перекрывает ток воды и лучше зажмуриться, чтобы... Ш-ш-ш... Шумно и медленно разбивается волна. У дивного соседского багра, с металлическим кольцом, сушащегося напротив их лодок, отблеском отражается рассвет. Брат с женой вздыхают, но не спрашивают: если Аульб не встанет поесть, а пойдет орошить угли у очага ― значит, никакой рыбы и сетей. Только прежние запасы. Море не благоволит. Аульб отворачивается. Семья с сёстрами из заводи давно видит сны точнее её. Просто все слишком часто хотят видеть младшую, самую умелую, своей невестой. Но поворошив угли, встаёт чинить сети: брат не спрашивает, отчего ей нездоровится. Лишь вечером оглядывается на порог: не принёс ли обтёсанных бус новый жених. Только затем показывает ей находку: морские слизняки теперь с двумя щупами их не убивает здешняя пресная вода. Аульб лишь улыбается: море щедрее, море делится тайной. И не знает лишь одного: воду из ближайшего колодца, которой она напивается с утра, давеча признали слишком солёной для питья. А ужин, который ей обычно нужно готовить, пахнет жаром и преснее, прогорклее всей прочей пищи.