Что-то с волнами грядёт

Аульб плывёт, плывёт, но не смееет выплыть к проткнувшим воды солнечным лучам. Она брала лодку, она обещала привезти матери моллюсков, но сейчас якорь в пальцах кажется скользким и она не хочет его доставать. Большой сети она не носит, идя в гости, а до дна... Аульб откуда-то знает, что её не потопит якорь. Уворачивается от жгучих щупалец медузы прежде, чем понимает, как сизы и темны некоторые из них — самые ядовитые. И ощущение пустоты не вокруг, а на дне ― словно не почуять там пищи. Аульб морщится от пузырьков в лицо: прилив, дом матери и сестрёнок ближе. Прилив и кажется, словно море толкает её навестить вдовьи дома, которым положено тем больше рыбы, чем больше у них дочерей. Якорь не тяжел, он впервые так просто скользит в дно, точно костяная иголка меж сетей. Аульб выпускает и его и воздух, бросаясь рёбрами на гальку. Лодка качается, точно брошенная перед утонувшими, хоть и глубины там в два роста. Волосы Аульб, обрезанные по шею, не кажутся пеплом под этой водой: они колышутся в ритме, определённом их началом ― это она не спешит выплыть. Пузыри воздуха кажутся мешающими, грудь не печёт, только держаться бы пальцами за дно. И отчего матушка назвала её в честь звука, который сопровождакет первое погружение в воду у них, из моря вышедших? И почему бы не поплавать здесь до конца прилива? Моллюсков должно выбросить в десятке шагов. И почему все мужчины в деревне жалуются, что якорь тянет их на дно? Так спокойно здесь! Так славно! Но что это за толчок волны за спиной? Аульб закашливается, вскакивая от сердцебиения, напоминающего рыбину, бьющуюся на берегу. Рыбина-сердце бьётся о берег грудной клетки... Волна мстительно накрывает её, вторя водяными шлепками поменьше, словно провинившуюся в дурных мыслях. Виноваты те, кто идут ко дну раньше времени? Старейшины молчали на это, зная лишь, что море успеет забрать себе всех. Но Аульб трёт плечи руками, те тоже скользкие, а воздух колется от ветра, ибо Аульб не холодно, нет-нет, она просто должна найти дом матери, и должна им моллюсков, и не тунику в пятне водорослей... В хижине мать спит с ракушкой возле уха: чтобы не мучили звонким хохотом все трое дочерей. Аульб глядит на её ладони: те тоже блестят влажно, словно она снова возилась, крася жиром и сушёными водорослями праздничные пояски и нити для вышивки рукавов. ― Матушка, ― едва произносит Аульб и тут же кричит, ― Матушка, я с редкими моллюсками! Мы почерним нитки? Мать не шевелится, влажно причмокивая губами ― и рот её кажется шире, а узел волос распущен, прикрывая лоб и глаза, словно не тлеет едва очаг, крепко растопленный на обед. Аульб выбегает на берег. В лучших своих, белых туниках сёстры лежат на берегу головами в воде. Ракушек и створок раковин вокруг них столько, сколько Аульб не наныряет и на неделю. При подступах в воду они выныривают, задорно трясут волосами и шевелят губами. Аульб кажется, это слово «залезай». Запруда с рыбой кажется ей самым уютным местом, где сестры сейчас что-то увидели. Даже если они сейчас улыбаются сыто, точно невзирая на запреты матери, съели рыбу сырой. Аульб хочется расшалиться и сделать точно также.

***

Аульб возвращается, глядя на вдовьи дома: скоро пора красных медуз и желтых слизней. Скоро все жрецы обойдут эти хижины, справляясь о делах тех, чьих мужей поглотило за жадность Море и принесут втрое больше припасов, чем платят торговцы за священную зелёную краску. Ветер стихает и волны, по-вечернему тихо шурша, облизывают гальку ― Аульб кивает женщинам, что уже готовятся варить похлёбки и коптить мясо: скоро закат и пора встречать всех, кто разложили и поделили свой улов. Она знает, что ещё до новолуния эти же вдовы нагреют, накоптят на крошечных угольках щупальца медуз, насушат слизней, чтобы растолочь на них порошки и в полнолуние, во время прилива, жрецы возьмут уже готовые краски, чтобы просить о милости Море: чтобы в самый шторм каждая женщина в семье вышила охранные заклинания на своей рубашке. А если есть те, кто ей небезразличны ― вышить по знаку и на их одеждах. Аульб хочет таких нитей для сестёр: чтобы не нарушил их рассудка обманчивый и топящий шторм, не заманили в далекие края лживые чужеземные торговцы, не проломила лодок зимняя льдина. Она сказала им, что будет на вечерних сказаниях жреца, как только натаскает воды на вечер. Аульб прибавляет шагу, думая, что не время плавать ― нужно спешить, пока прилив на накрыл собой перешеек, топящий тёплыми волнами по-летнему покрытый водорослями и травами край возле утёса. Соседка машет ей издалека, кричит, они таскают воду почти наперегонки, чтобы пошептаться про новые дары для Аульб, вечером вообще шумно ― это перешептывают все волны новые сплетни. Аульб прислушивается к Шуллре — у той, дочки жреца, самый бойкий голос и самые смешные песенки про тех, о ком ей поведали ― говорят, стыдила ими уже десяток женихов, а другие всё равно ищут, что за бусы ей обстесать. Когда она заканчивает отмывать миски после ужина, то не сразу замечает, почему так тихо потрескивает костёр у сложенных стопкой камней, такую маленькую группу детишек вместо целых семей и отчего-то молчаливого, даже не присевшего на свои дивные шкуры красноречивого жреца. ― Ты же говорила сегодня с сёстрами? ― заунывно, протяжно начинает он, ― Аульб, они не пришли. И твоя мать уже просила рыбаков поискать их у заводей. Аульб трясёт головой. Что случилось? ― Я гадал трижды, трижды спрашивал, ― стоя неподвижно, впивается в неё взглядом жрец, ― Я не могу видеть, забирало ли Море их себе. Аульб рассеянно оглядывается по сторонам. Они виделись ещё до солнцепёка! Уже сумерки и ей бы не поднимать головы, не показывать лица хитрым духам-звёздам, что крадут желания у вышедших из утробы Моря. Но Аульб глядит на месяц, словно тот не скроется на рассвете, не подведёт её. И зазывая всех, прося о жире для самых ярких лучин, о помощи, думает: Луна. Та велика, как и Море, в котором прячется на рассвете. Пускай та посмотрит на глубинах, не забирало ли оно её несчастных сестёр себе. Именно так она думает, пока не заваливается на лежанку уже при ярком свете сквозь облака. Ей, засыпающей, очень нужно воды из любимого колодца. Там глубоко, там хорошо... Там тоже много-много воды, под которой так приятно ходить... Сестрицы, найдитесь, молит Аульб. Она обещает им найти мужей, носить лучшую воду, приносить весь улов ― всё, всё, прежде чем окончательно засыпает.