Что-то с волнами грядёт

В эту ночь, рядом с сёстрами, всё становится ещё ужаснее. Белизна, что за спиной Аульб, не приближается, точно нечто, живая там избегает вонзиться в её мысли, разрушить нечто, что сохранит её память. Белизна не жжётся, но выдигает светом не слабее прежнего. Белизна вот-вот выдавит Аульб из её собственной головы. Аульб тянется разумом и ощущает: что-то тянет. Вытягивает. Вверх, точно сквозь дырочку в камушке на верёвке. И тогда Аульб поддаётся, выскальзывает ― вверх, прочь, отовсюду. И оказывается далеко... от всего. Что близко? Что теперь далеко, если не тянет ничего сияющего, уже изведаннного хоть на несколько снов? Аульб не знает этому слова, а нечто из пучин словно не давала ей прежде этого слова. Может быть оттого, что это ― жутко? Неизведанная за спиной куда-то спешит, а здесь... что такое здесь ― спешка? Это не мрак ― это пустота, ощущает Аульб. Это не тишина ― здесь просто нет звука, даже течения, даже собственная мысль кажется пресной, безгласой. Это не небо ― вокруг нет ни верха, ни низа, ни расстояния. Это не пустота ― это бесконечность. Аульб недвижима и не знает, куда несется сквозь неизвестное. Разве волны и Океан таковы? Нет, они огромны, но не безбрежны. Разве звёзды вокруг не должны быть сверху, а не везде? Нет, вокруг пятна, точки, но никак не знаки, складывающиеся в направления для лодок. Аульб осознает, что мрак и глубины не ужасны, как это ― неисчислимое, пустое. Оно не поглотит, точно воды. Оно не прижмёт камнем к земле, точно берега. У того, что уяснила Аульб неясным чувством есть нечто неведомое, могучее, давящее изнутри, огромное и... имеющее границы силы, раз оно не давит так на неё наяву. Огромная ― а тогда имеющая начало и конец: где-нибудь, когда-нибудь, только не эту безбрежную тоску. Аульб стынет вся, умоляя, чтобы вернуться: на глубину, где есть близкое, большое, но знакомое таинство Океана, ибо там вода. Или на сушу: там сёстры, они потихоньку начали есть, смеяться, хоть родные и не понимают их языка ― пускай она снова начистит им сырой рыбы, угостит едва прополоснутыми от моря моллюсками, но они будут как прежде, рядом... Здесь есть лишь пустота и обволакивающая тоска, понимает Аульб. Она повсеместна, ненасыщаема и больше чем всё, что Аульб знает и способна понять. Верните, верните её обратно! Аульб не хочет, не хочет здесь быть, она согласна познать всякие глубины, но не это, что стёрло границы между бесконечностью и небесами. ― Океан, ― молит, взывая, Аульб, ― О͘к͘еаа͜ӓаан..ͅ. Собственный голос заполняет всё, впивается в сознание, но она выкрикивает, несясь куда-то... всё быстрее... Она молит о помощи всё, всё знакомое, в том числе нечто белое и огромное, что возможно, знает, где же Аульб, знает не хуже Океана. Она кричит, кричит, крͅӥчͅиͅтͅ... Горло давит всем невыкричанным наяву, хотя где это, наяву? Аульб путается в засохших, давящих на тело одеждах, извиваясь на лавке, но с трудом выпроставшись из-под всего мешающего, сковывающего. Она вдыхает и не чувствует облегчения, точно тонет. Ужас ― вот что топит Аульб изнутри, не даёт отдышаться, страшит каждым отблеском пламени в очаге и каждым вздохом уснувших вокруг. Дом, побережье, поверхность волн и кромка воды ― всё промыто этим чувством, от коротого некуда деться. Аульб хочет бежать, бежать, скрыться от любого смертного взора, особенно если тот настигнет её, распознает, не даст больше покоя. Комкая тунику на груди, Аульб не видит ни охранных амулетов, не различает больше не успокаивающего сопения родных, не может быть недвижной. Она соскальзывает с лавки, держится такие ненадёжные для гневливых пучин Океана стены хижины, но в итоге поднимается. Её ноги скользят по полу, ранятся об камни и гальку, но ахая, стоная без возможности вымолвить хотя бы слог, Аульб упирается руками, отталкивается, но пробегает целых три шага. На чётвёртом она пересчитывает каждый камешек на побережье своими отбитыми неизвестно сколько раз с выхода из дома рёбрами. Не здесь, не здесь!.. Должно быть укромное, надёжное место... Аульб не может понять, откуда знает нужно место. ― Правее, правее! ― точно шепчет ей заждавшийся прибой. Накрыть, защитить это бедное тело. За три шага до кромки такой успокоительной воды Аульб не может встать ― снова подгибаются в сторону непослушные ноги, а руки всё равно подтягивают тело, Аульб извивается им, точно это всегда и был лишь один правильный способ достичь бриза, воды, надежного укрытия. Аульб не шарит ладонями, оказавшись в воде — она тут же нащупывает пузатые кольца громадной раковины, легко вдыхает утешительную воду, что больше не так неправильно-солоновата. Локти упираются в так неправильно-пустое без неё внутренности раковины, но ноги помещаются в сужающемся ходе, так успокаивающе-держат, так надежны... Аульб впервые улыбается, понимая, откуда слышит прибой, откуда насыщается успокоением и водой. Изнутри... как и должна... Море больше не отбивает её тела — теперь оно по-настоящему качает раковину. Это лучше, утешительней, чем стук сердца в чьей бы то ни было утробе, мягче, успокоительней любого ритмичного стука в груди. Слышат ли его сестры? Помнила ли Шуллра, как Аульб уснула под этот звук в её хижине, после праздника? Аульб вслушивается в море, в пучину, в самый Океан. Хочется так делать ночь, утро, да сколько угодно... Так происходит до утра. До отлива. До момента, когда Аульб резко распахивает глаза. Воды просвечивают дневным светом. В раковину перестаёт стучаться море — ритм неверен, неправилен, прерывающий верный, точно ровное дыхание, прибой. Пальцы снова кусает ветер и Аульб выскальзывает из огромной ракушки в разы легче и чем, пролезала в неё ― теперь ребра проскальзывают из-за слизи, такой удобной на теле. Она чешет шею, но на ней нет жабр ― только воздух слишком теснит в груди да пахнет многими кострами. ― Нашлась, нашлась! ― шуршит громче прибоя. Девчонка, стучавшая по её раковине, звонко восклицает: — Она была тут! Я говорила! Все подходят ближе, но вопросов так и не звучит — Аульб слышит тот же ритмичный стук и впервые легко поднимается на ноги, слыша вдалеке голоса сестёр. ― Такая же, как мͅы― вот что она различает теперь за мысом, откуда слышится новый, похожий на язык матери и Шуллры, голос. Она обходит толпу, и наклоняясь к воде, с улыбкой поднимает за плечи Шуллру. Та узнает её и Аульб не нужно слов, чтобы понять, как долго та спокойно дышит в воздухе. Нежно прижимая её к груди и поправляя такие трогательно-податливые, подобные щупальцам медузы, волосы, она тянет её на берег. Бережно, уже зная, насколько укоротился её хвост. ― Дочь жреца, дочь жреца, ― шуршит точно по всему побережью. Все несутся к ним и Аульб смотрит на эти лица: все ли разумы здесь способны воспринять этот язык? ― Неужели Океан вернул? А как ты здесь была? — Я, ― отбулькивается Аульб, способная снова говорить, ― дышала... и так.. Вся деревня, сгрудившаяся над ней, замершими взглядами смотрит на шершавые жабры «жертвы Океану». Отец её теребит костяные амулеты, незряче спотыкаясь и шарясь по берегу и его пушистые пепельные волосы словно смывает пеной ― это точно упрекает за принуждение к неведенью океан. Или же Она. Ӧͅнͅаͅ— вот её правильный, неведомый для безжабрых, язык. Избрала себе в новых почитательниц и сестёр Аульб, и дочь жреца: волосы их ныне белы, тела с нежной и светлой, точно раковина изнутри, кожей и голубыми венами защищены слизью, а голоса ясны и понятны лишь высшим. Они неспособны идти, не опираясь на кого-нибудь, но непотопляемы и плюются прежними, неострыми зубами. ― Я знаю, кто нас хранит, ― теперь кашляя, шипит Аульб, ― Мне вернули речь, чтобы я сказала, кто она. Глядя снизу вверх, Аульб приподнимает дочь жреца — та ахает, восхищенная чем-то незримым. ― Она вернула вам её, ― возвещает Аульб, ― В море нечто огромное и об этом были мои сны. Мои сёстры... вот она... Заговорившись, Аульб заходится кашлем. И не объясить им, насколько это огромно, не перевести «выжечь разум» с того неведомого, что отныне ощущается теплой ладонью, гладящей прямо изнутри её головы. У этого нет слов, нет запаха, вкуса, цвета или звука. У Нͅеёͅ есть всё для них, для Шуллры, для Аульб, её матери и сестёр, что обрели новый язык. Ещё до утра все успеют почувствовать, что Она имеет больше, чем все ощущения вокруг. ― Я видела в море нечто... ― Аульб прижимает Шуллру к себе и не глядя льёт воду на её уже сизо-сиреневые, раскрывшиеся жабры, и повторяет, — Нечто огромное. Величину этого оͅгромно͑гоͅ она опишет завтра. Ведь назавтра... На следующее утро дочь жреца находит себе канавку и забираясь в раковину, Аульб теперь знает язык всех подобных Шуллре, что предсказывают явление из Океана, где и есть «юная Она». Все вокруг знают: лик Её подобен девам деревни, а ещё она ведает все помыслы тех, кто не знает теперь, молиться ли им так, как говорили прежние жрецы. Она видит каждую икринку и течение, хотя ей для этого не нужно ушей и глаз. На следующий день жрецы вешают на шеи свои самые тяжелые амулеты, отворяют себе кровь на голенях и поперёк запястий, заходят на мыс, чтобы опуститься в воду по шеи, моля о прощении за непрошенное утопление отданого им дитя. Они готовы стоять так до самого заката, моля о знамении. Им ещё предстоит узнать трепет перед Её гневом. На следующий закат из волн поднимается Кос.